Синдром Дездемоны Михайлова Евгения

Только страшные открытия

Отдел Земцова с полным основанием затребовал не только дело о покушении на убийство Валентины Давыдовой, но и дело против Никиты Городецкого. Слава объявил Никите и Светлане, что по причине необходимости единого следствия начинает официальное расследование и похищения Светланы.

– Ребята, – сказал он им в прихожей, заскочив на минуту. – Говорю тут, без телефонов, потому что допускаю, что вас прослушивают. – У нас есть улики в пользу того, что мы имеем цепь преступлений против министра Городецкого и благотворительного фонда министерства. Очень много совпадений не только по времени, но и по составу подозреваемых лиц. Больше не могу сказать пока, Никита. Кроме одного: пока тебя топили в личных проблемах и несчастьях, в твоем проекте благотворительного фонда, который ты так беспечно доверил Давыдовой, прочно обосновался криминал. И главным в букете страшных открытий стало похищение Васи Степанова.

– Что ты говоришь? – Никита прислонился к стене и прижал руку к левой стороне груди. Боль в сердце ни на минуту не прекращалась уже столько времени. Временами просто утихала.

– Да, мальчика, судя по всему, продали на усыновление по документам другого ребенка – сироты. Пока ничего фатального. Мои люди идут по следу. Васю еще не успели вывезти из страны. А причиной нападения на Валентину Давыдову может быть как раз сумма, которую она получила от усыновителей. Миллион долларов, на минуточку. Пытаемся выяснить, кому она должна была передать деньги или с кем разделить их. Допускаю, что делить не захотела и просто оставила себе. Оставайтесь дома. Ни с кем не говорите по телефону. Мне звоните в случае крайней необходимости.

Примерно такие же распоряжения Слава отдал Даше и Лиде, которые сидели на кухонном диванчике в квартире Даши, как две девчонки, перепуганные, опухшие от слез, икающие от неутихающих рыданий. Лида даже мужу пока не рассказала, что случилось. Соврала, что Вася простудился и она побудет несколько дней с ним в палате.

– Я купил вам пиццу, пирожки какие-то, воду и пиво. Сидите тут. Если что-нибудь понадобится или что-то важное вспомните, просто наберите мой телефон – и сразу отбой. Я сам свяжусь с другого номера.

– Только одно, Слава, – прошептала Даша. – Что-то есть?

– Есть. И больше ни слова.

Другой пакет с едой Слава завез Веронике.

– Извини, но я должен забрать твой телефон и ноутбук. Ты теперь свидетель по делу о покушении на убийство матери.

– А откуда я… Я при чем…

– Оттуда. Ты, возможно, знаешь что-то такое, из-за чего можешь стать следующей жертвой. Из квартиры не выйдешь, за дверью охрана. Серьезный разговор у нас впереди, но забудь о вранье. Только правда поможет тебе выбраться из той беды, в которой ты оказалась не только по своей дури. И да, твоя мать без сознания, но жива – ты забыла спросить меня об этом.

Слава спустился к своей машине. Рядом с ней уже стоял Масленников. Они практически не расставались уже сутки.

– Мы с твоими айтишниками проследили все переговоры по этому усыновлению. Вроде бы мы у цели. Рейс на Кипр из Домодедово через шесть часов. Я все написал тебе на бумажке, чтобы не проговаривать по телефону. Туда же приедут врачи и лаборанты из моей лаборатории. Просьба к твоим людям: очень осторожно и аккуратно. Есть основание думать, что ребенка держат под сильными седативными препаратами.

– Обижаете. Мы как тени. Неотвратимые.

– Тогда до встречи и с богом.

Масленников пошел к своей машине, а в кармане Славы пискнул и замолчал телефон. Даша. Слава перезвонил с разового, анонимного номера. Даша тут же ответила.

– Как хорошо, что ты позвонил. Мы не можем решить, разогревать нам пиццу или нет. Да или нет? Скажи, умоляю: да или нет!

Слава задумался всего на секунду.

– Да, – ответил он решительно. – Да.

Разъединился и растроганно подумал: «Конспираторша моя милая, блин». Она так спросила, близка ли надежда. Была бы не такая милая, он бы с ней поговорил иначе. Он бы и думал о ней иначе. И не волновался бы так сейчас перед операцией по спасению постороннего ребенка, которого видел только на снимке.

Семен Канторович

– Семен Львович, – прокричала из прихожей Рая, – я на рынок выходного дня за картошкой, луком и помидорами. Потом в магазин зайду. Что-то купить на ужин?

– Купи. – Семен вышел из ванной в старой полосатой фланелевой пижаме. – Купи маленькую бутылку виски. И крабовое мясо. Но не из крабов, как в прошлый раз: я замучился из этой безвкусной дряни вытаскивать мерзкие прозрачные пластинки. А нормальное. Имитацию из трески в пакете, красными кусками. Лучше всего в «Пятерочке». Возьми сразу три. Нет, лучше четыре. И соленые помидоры в банке. Да, принесешь все – меня не беспокой. Оставь в кухне, и сегодня ты мне больше не нужна. Я буду работать.

– Как скажете. Тогда до завтра, – проорала Рая, хотя он стоял совсем рядом. У нее был такой голос: он не регулировался.

Рая – крепкая, краснощекая тетка – убирала квартиру Семена Канторовича уже десять лет. Приносила продукты, раз в несколько дней варила большую кастрюлю борща и жарила котлеты. Один раз в неделю, а именно в субботу, Рая оставалась у него ночевать. Ему ее хватало – как женщины, как домохозяйки и… Пожалуй, как близкого человека. Рая даже не догадывалась, как много он ей иногда говорил, выпив рюмку виски. Она просто не пыталась понять и не вникала. Говорит что-то о своих делах и говорит. Так мужчина же. Какой-никакой. Они все такие.

Кроме слишком зычного голоса, у Раи были и другие недостатки. От нее часто пахло потом, она забывала помыть голову перед тем, как лечь с ним в постель. Она лежала под ним, как бревно, и фальшиво стонала. И, наконец, Рая постоянно пыталась заныкать сдачу (он ей давал только наличные на покупки), а иногда таскала деньги у него из карманов, если он вовремя их не прятал. Но он всегда помнил о том, что есть главное достоинство Раи: она ему верна. Она никогда не опасность. Она просто не в состоянии его предать, потому что ей нечем понять, кто он и по какому поводу нужен столь многим. Да всем он нужен, со всеми своими потрохами. И только Раю он устраивает такой, каким она его видит.

– Подожди, – сказал он Рае, достал бумажник из кармана пижамы, и вложил в ее ладонь купюру в пять тысяч. – Это тебе. Купи себе пирожных каких-то на вечер, телевизор посмотри.

– Ой, спасибо, Сема, сладенький ты мой, – прокричала она, подхватила свою страшную кошелку и побежала, топая крепкими ногами по лестнице. Рая боялась лифта.

Семен Львович всегда клал бумажник в карман пижамы, уходя в ванную, когда в доме была Рая. У каждого свои слабости.

На кухне остывал приготовленный Раей омлет с помидорами. Но Семен сначала сделал пару звонков. Оба разговора он закончил одними словами:

– Всю информацию сейчас пришлите по защищенному каналу. Источники потом уничтожьте.

После своего обычного скромного завтрака Семен вышел на балкон старого двенадцатиэтажного дома в тихом, зеленом, днем почти безлюдном районе Москвы. Это рабочий район: люди засветло уезжают и рано ложатся спать. Встречаются редко, иногда здороваются у мусорного бака. Семен выкурил свою обязательную утреннюю сигарету из самых дешевых. Посмотрел на бумажку, которая всегда лежала у него на подоконнике: это список добрых дел по дому. Информация от незаменимой Раи. Сегодня пятый этаж, квартира слева, хозяйка Елизавета. У нее умерла мать от ковида, нужны деньги на похороны и поминки. И третий этаж: там живет Инна, владелица кошачьего приюта. Он ей дает небольшую сумму каждую неделю. Семену на самом деле нравятся кошки с их загадочными глазами и бесшумной походкой. Может, он однажды решится и заведет себе такого зверя. Если Рая не будет против.

Семен спустился в эти квартиры, отдал приготовленные суммы, с удовольствием выслушал благодарности. Весь дом знает, что он щедрый и отзывчивый дядечка. За ним приезжает дорогая машина с водителем. Если его о чем-то попросят, он не откажет. Только обязательно проверит, действительно ли очень нужны деньги, на что и точно ли названа сумма. А проверять Семен Канторович умеет.

Канторович – владелец частного, не самого заметного банка «Нота» и незаменимый спонсор всех благотворительных дел, фондов и проектов. У него нет особняков, яхт, коллекций живописи и драгоценностей, но в добрые дела он вкладывает столько, сколько во всем его банке не наберется. Он не светится в списке «Форбс», но мало кто на земле обладает таким теневым состоянием, для охраны и управления которым Канторовичу требуется целая армия специалистов, таких же невидимых, как все в его жизни. Да, у него все есть, что ему требуется. Не хватает только кота.

На кухонном столе зазвонил телефон, номер которого есть в справочнике банка. Странно. Сегодня воскресенье.

– Семен Львович Канторович? Это руководитель отдела по расследованию убийств Вячеслав Земцов. Прошу прощения, что беспокою дома, но есть разговор.

– А в чем дело?

– У нас срочное расследование. Покушение на убийство. Опрашиваем всех, кто встречался с Валентиной Давыдовой, директором центра аутизма, в последние дни до нападения на нее. Вы в курсе, что с ней случилось?

– Что-то читал. Но ничего не смогу вам сообщить. Встречался с ней, кажется, на днях по поводу очередного взноса… Должен посмотреть в записях, что именно.

– Посмотрите. Вас устроит шестнадцать часов во вторник?

– Освобожусь, что делать.

– За вами можно прислать машину?

– Мне стоит звонить адвокату?

– По-моему, пока нет. Просто сбор информации.

– Присылайте машину. Мой водитель именно во вторник выходной.

Семен отложил трубку и пожал плечами: зачем гонять свою машину, если они могут прислать казенную.

Одна дома

Вероника открыла пакет, принесенный Славой. Норм вообще. Пицца еще теплая. В коробке пирожные «корзиночки» с разным кремом. Большая бутылка апельсинового сока и пиво. Она даже охнула от удивления, потом почитала этикетку: точно не безалкогольное и не для домашних животных. Он ничего, этот мужик. Видно, что за человека ее считает. Она тут ночью от паники и страха на стенки лезла, потом догадалась поискать выпивку матери в баре. Там не было ничего. Только несколько пустых бутылок под столом, она какие-то капли умудрилась из них вытрясти в стакан. Глотнула. Но почти ничего не почувствовала. Уснула уже на рассвете, проснулась поздно. Во рту горячая сухость, подташнивает, как будто отравилась. А Ника даже не может вспомнить, когда ела в последний раз. Открыла холодильник, а там какие-то засохшие остатки. У матери даже никаких запасов не бывает, как у бабушки. У той всегда было полно круп, картошки и банок с тушенкой. Бабушка всегда боялась безденежья и голода. Говорила, что и ее мама всегда этого боялась.

Бабушка умерла в тульской больнице две недели назад. Мать съездила туда одна на два дня. Сказала, что Веронике незачем там ей мешать. Она кремировала бабушку, оформила какие-то документы на квартиру. Оставила везде заявление, что дочь теперь живет с ней, в Москве. Вернулась. Поставила на стол фотографию бабушки, рядом с ней рюмку и разлила им всем троим водку. Себе, Веронике и мертвой бабушке. Ее рюмку накрыла кусочком черного хлеба.

– Помянем маму, Ника, – сказала она, – как положено. Выпьем не чокаясь. По сути, она и тебе была матерью. Нам с тобой без нее надо знакомиться заново. Ты почти взрослая. Нам надо и поладить по-взрослому. Прими меня, какая я есть, а я буду считаться с тобой. Это непросто, поверь. Не получится у нас по-хорошему, вариантов останется совсем мало. У тебя вообще один.

Вероника посмотрела на бабушкину фотку и вдруг резко поняла, что все. Больше ее никто не любит и не пожалеет. Бабушка всегда ее по утрам будила поцелуем, гладила, говорила ласковые слова. Вероника заревела вслух, как маленькая, проглотила свою водку, захлебнулась, закашлялась… Когда глаза стали что-то видеть, кроме красной пелены и дождя из слез, она наткнулась на взгляд матери. Та смотрела на нее внимательно, как будто сочувственно. И как будто брезгливо. Валентина взглянула на часы и сказала:

– Иди в ванную и ложись спать.

Так закончились их поминки. А Валентна стала готовиться к возвращению Никиты с работы.

И вот сейчас мать, возможно, тоже умрет. Проще всего будет взять в ее спальне портрет в серебряной рамке, поставить тут на столе, рядом рюмку с водкой и накрыть черным хлебом. А что делать ей дальше… На что жить, за что хвататься? Да и не дадут ей оставаться здесь одной, в этом шикарном доме. Тут не люди, а какие-то надутые, заносчивые упыри. Даже ее ровесники: они все упакованные, на тачках, с дорогущими мобилами, видят только друг друга. Через нее переступают, как через засохшее дерьмо. Они же «коренные». Сироты тут вообще не живут. Никиту она благополучно сдала полиции, его могут и посадить надолго. И кто у нее остается?

Получается, спасибо менту за мое счастливое детство: пиццу припер, пирожными и пивом подлакировал. Все самое ценное у нее отобрал. Ни в инет выйти, ни эсэмэснуть хоть кому. А вернуться он может уже с группой захвата и потащить ее даже не в детский дом, а в колонию для несовершеннолетних прямым ходом. Так есть же за что… Бедная она, бедная. Вероника залпом пила пиво из горлышка, а оно текло по ее шее и груди под майкой. Она немного успокоилась, подошла босиком на цыпочках к входной двери, посмотрела на монитор видеокамеры. Так, на самом деле там маячит кто-то. Не соврал про охрану.

Пиво помогло. Захотелось есть. Вероника прямо в коробке порвала пиццу на куски, стала жадно есть, прерывисто вздыхая между глотками. Звонок? Это что? Телефон матери ведь тоже у полиции, как и ее ноут. Забрали в ту же ночь. Да у них же есть еще домашний, стационарный телефон! Они им вообще не пользовались, Вероника забыла. А это он и звонит в прихожей на полке. Она вылетела туда и какое-то время смотрела на трубку, боялась ответить. Потом подняла и молчала:

– Эй, Ника, ты, что ли? Чего не отвечаешь?

– Это кто?

– Это я, медный всадник. Ты совсем, что ли, с катушек слетела? Валера звонит.

– Привет, Валера. Я просто по этому телефону никогда не разговаривала. А мобильный у меня отобрали. Ноут тоже.

– А. Тогда понятно. Я только это и хотел узнать. Слушай, ты одна там?

– Одна.

– А если мы к тебе заглянем?

– Зачем?

– Просто так, чтобы тебе не скучно было. Слушай, а твоя мать дома деньги какие-то держит? В смысле держала?

– Я даже не знаю. Думаю, нет. У нее всегда карты были, их тоже забрали с документами. Да я все равно ПИН-код не знала.

– А если поискать, детка? А если мы подскочим и поможем?

– Нельзя ко мне. У меня менты за дверью. Охрана. Один, начальник, привез жратву. И все. Сказал, не выходить.

– Ясно. Ты мой номер наизусть помнишь или совсем тупая? Я в смысле – по этому телефону не сможешь набрать, когда они уйдут?

– Скажи его мне, – потерянно произнесла Вероника. – Я ни одного телефона не помню. Запишу твой.

Но вместо голоса Валеры услышала гудки отбоя. И что это было…

Но поискать в доме деньги – это мысль. Как она сама не додумалась.

Запомни: это мой сын

Слава приехал в Домодедово с группой из пяти человек. Ребята входили за ним по одному и сразу терялись среди пассажиров. Высокую, худую фигуру Масленникова видно было издалека. Он стоял у стойки регистрации. Подходя к Александру Васильевичу, Слава боковым зрением увидел группу людей, которые оживленно общались между собой, не обращая ни на кого внимания. Рядом с ними на полу стояла ручная кладь, среди которой сумки, с какими выезжает на вызов «скорая». Это люди Масленникова, конечно.

– Привет, Слава, – Масленников умел говорить очень четко, при этом тихо и почти не открывая рта. – Все по плану. Усыновители давно приехали. Они сидят в машине у входа. С ними в роли провожающих родственников адвокаты, причем российские. Они и занимались оформлением. Я их уже пробил. Ребенка привезут из отеля, где его держали якобы с нянями. На самом деле это профессиональные медсестры. Полагаю, он будет в инвалидной коляске и под снотворным.

– Я прочитал вашу информацию на бумажке. С ума сойти. Мультимиллиардер Адамиди, я легко нашел его в интернете с его дворцом и яхтой. Жена красивая. И что это за история с поддельным усыновлением больного ребенка? У них детей нет, но они могут усыновить хоть какого-то нелюбимого принца.

– Слава, – проговорил Масленников. – У меня есть немного их личной информации. К тому же получилось с ними пообщаться. Они останавливались в другом отеле, и я тоже… На час снял номер. Познакомился с ними в баре. Они оба говорят по-английски и по-русски, у него это двенадцатый язык, на котором он говорит свободно. Никогда не доверяет переводчикам во время переговоров в странах, с которыми ведет дела. Его зовут Вазилис, да, почти Вася. Ее Мария. Она из семьи русских эмигрантов. Пришла устраиваться к нему по объявлению секретаршей. Он увидел и до смерти влюбился. Стремительно поженились, потом оказалось, что она бесплодна. Много лет лечилась, но безуспешно. Пришло решение об усыновлении. Для Марии, как и для многих русских эмигрантов, вариант был сразу один: спасти русского сироту. Дальше… Мое впечатление. Они сначала выбирали среди многих, а затем запали на мальчика по фото благотворительного фонда Городецкого и Давыдовой. Жена просто в него влюбилась. Потом приехали, узнали о болезни, о том, что есть родители, и согласились с той процедурой, которую им предложили. Знаешь, какая у нас репутация: сказали, в России так можно, так делают. Все можно купить. А они… Не в рабство же, не на органы.

– Да, условия впечатляют.

– И еще деталь. Мария – умная, образованная женщина, но она не то чтобы не совсем здорова… Она на пределе возбудимости, напряжения. У нее есть склонность к маниакальности, что ли. Она знает все о «законе Димы Яковлева» и готова просто физически биться за ребенка, которого только они, как она считает, могут спасти. И, кстати, я так понял, что им сказали, что родители согласны, что только с помощью подлога и обмана можно вывезти больного ребенка. У них поручители и связи на самом высоком международном уровне. Я к тому, что нам легко не будет.

– Я понял. Собираюсь вызвать Лидию, мать, со всеми документами на ребенка. И Дашу – как поддержку и подругу. Вы не возражаете? Это необходимая процедура. Опознание, протокол. Дадим делу ход или нет – оформить сейчас надо, как полагается.

– Да понятно. Но попроси их слушаться. Не рваться, никакой инициативы, подойдут, когда ты скажешь.

– Есть, командир.

Слава позвонил и послал машину за Лидой и Дашей. Они с Масленниковым походили по залу, почитали всю информацию на табло. Через сорок минут Слава увидел две бледные дрожащие тени, входящие в зал. Это и были Даша с Лидой. Он жестом им велел остаться у входа, и они прилипли к стене.

– А вот, наконец, и они, – произнес Александр Васильевич, и Слава даже вздрогнул.

В зале появилась живописная и какая-то очень драматичная группа. Высокая женщина во всем черном с огромными темными глазами над маской. В них как будто бился огонь ночи. Полный, нахмуренный и озабоченный мужчина. Между ними девушка в светлом брючном костюме везла коляску – не инвалидную, а очень большую детскую, как будто сделанную по заказу. В ней среди белых кружев Слава и Масленников рассмотрели личико ребенка. Он спал, а над его лбом переливались золотом кудри.

– Господи, – вырвалось у Славы.

Он посмотрел в сторону своих подруг. Даша держала за руки смертельно бледную Лиду, как будто боялась, что та упадет.

Дальше бесшумно и спокойно действовали люди Земцова. Они уже решили все вопросы с руководством и службой безопасности аэропорта. Сотрудник с какими-то инструкциями в руках подошел к людям с ребенком в коляске, что-то показал, объяснил, и они отправились в полностью освобожденное помещение. Все оставались спокойными: ясно было, что их пригласили для ознакомления с карантинными правилами.

Когда сотрудники аэропорта вышли, в комнату вошли Земцов и Масленников. Лида и Даша уже стояли за дверью и слушали мертвую тишину, которая наступила после того, как перестал говорить Слава. Адвокаты читали документы, потом показывали их усыновителям… Слава выглянул и позвал Лидию. Она вошла, он взял из ее ледяных рук документы, телефон с домашними фотографиями и видео… Масленников сделал знак врачам – войти. Юристы и Вазилис быстро поняли, что все провалилось. А Мария встала перед коляской, вцепилась руками в бортик и произнесла по-русски низким, охрипшим голосом:

– Мать – это я. Какая она мать? Какая ты мать, Лидия?! Ты же написала отказ на него, разрешение усыновлять. Ты же взяла такие деньги! А потом побежала в полицию? Да ты преступница, а не мать.

– Мария, – произнес один из юристов. – Вот материалы, заключение экспертизы. Она ничего не знала, ничего не подписывала. И денег ваших она, конечно, не брала. А полиция просто искала ее исчезнувшего сына. По ее заявлению. Это подлог и мошенничество, от которого пострадали все. На женщину, которой вы перевели деньги, совершено покушение, она при смерти. Ваши деньги еще не нашли. Это криминал. Я все время этого боялся. Мы не могли так глубоко копать, как полиция. У нас тоже небольшие права.

– Маша, – сказал Вазилис. – Нам нужно договориться с этими людьми по-человечески. Если мы затеем разбирательство, то окажемся не потерпевшими, а обвиняемыми. Нам нужно попытаться улететь. Выбраться из этой ситуации и из этой страны. Это все совершенно ужасно для нас. А Вася… У него, оказывается, вполне нормальная семья, они его там лечили… Мне очень жаль, дорогая.

Масленников подозвал врачей.

– Ребенка надо выводить из этого сна. Слишком долго.

Мария вся стала горящим черным взглядом. Она сорвала маску и тяжело дышала пересохшим ртом. Женщина-врач что-то ввела Васе в ручку, потом подержала ладонь на его пульсе, заговорила с ребенком тихо, мягко. Он распахнул свои синие глаза. Врач подозвала Лиду.

– Вася, ты узнаешь, кто это?

– Мама, – ответил Вася.

– А кто это? – врач показала на Марию.

– Мама, – спокойно ответил Вася. – Это мама Маша.

В тишине комнаты раздался тихий стон Лиды. А из губы Марии потекла струйка крови: она свой крик прикусила.

– Вот и хорошо, милый, – ласково произнесла врач. – Все твои мамы тут. С одной ты поедешь к себе домой. Хочешь?

– Да, – ответил Вася. – Я очень хочу домой.

Даша потом говорила Славе и Масленникову, что после этой сцены она уже ничего не видела и не понимала, сплошной горячий туман.

– Да и я, – сказал Масленников.

Но финальную сцену запомнили все, кто там был. Мария, которую пытались увести, сначала упала на колени перед коляской и жадно целовала ручки своего потерянного сына, потом рванулась к Лиде и страстно произнесла:

– Ничего, что эти деньги украли. Ты получишь столько же. Ты получишь в десять раз больше. А твой мальчик – он получит все, что можно на этом свете получить. И лечение, и сверкающее будущее. Если ты мать, ты согласишься. Я умоляю тебя, Лидия.

– Я не могу, – заплакала Лида. – Кроме того, что это невозможно ни по каким законам, я умру без своего ребенка на следующий день. И он не сможет без нас…

Их разводили, уводили друг от друга настойчиво, спокойно, но жестко. И всем в спины бился голос Марии, которая кричала:

– Запомни: это я мать. Я буду жить для него. Я буду всю жизнь его искать. Я за ним приеду. Он же сказал, что я мама Маша.

…Поздно ночью, когда Даша сидела у себя без мыслей и чувств, в дверь позвонила Лида.

– У меня все спят. Васенька спит. А я… Сбежала к тебе со своим желанием разбить голову о стену. Чтобы она не думала о том, что эта Мария права. Я сегодня лишила своего ребенка сверкающего будущего и, может быть, здоровья.

– Покричи, повой, – обняла ее Даша. – И почувствуй – не головой, а сердцем, что нам всем нужны наши матери. А главное – сейчас не средневековье, не тридцать седьмой год. Ты поедешь с Васей к ним отдохнуть. И примешь помощь в лечении и образовании. И это не корыстное соображение. Я просто поняла сегодня, что любви много не бывает. Ее не отдают, но и не отбирают совсем, жестоко и бесповоротно. У тебя родился необыкновенный ребенок, и это естественно, что он вызывает почти благоговение у других людей.

Когда Лида ушла, Даша задала себе только один вопрос: в какой степени она верит сама в то, что сказала. Да ни в какой. Все будет как будет. Тут за пять минут ничего нельзя предугадать. И в этом она была права. Потому что через пять минут позвонил Слава. В дверь.

Просто Сема

Семен Львович очень хорошо умел читать документы, а цифры – любые – у него в голове сразу складывались в мелодию, интересную задачу и аккорд верного решения.

Он снял свои очки со стеклами-лупами, посмотрел невинными, почти младенческими глазами на Славу и произнес:

– Какой кошмар. Я не могу в это поверить. Такие приличные люди. Такая хорошая женщина эта Давыдова… Что значит – пропал миллион долларов? Я уже не говорю о том, что ее чуть не убили. Кстати, она жива? Просто интересно.

– Давыдова в критическом состоянии, ее держат в медикаментозной коме, потому что она слишком слаба для операции. Семен Львович, почему вы своим знакомым Адамиди переслали снимки детей именно с сайта фонда Давыдовой? Они искали сироту для усыновления. Как в число сирот попал Вася Степанов – ребенок из нормальной, полной семьи, к тому же нездоровый?

– Я послал?!

– Давайте без этого. Да, вы. Точнее, ваш программист, рядом с которым сидели вы. Причем даже не по вашему защищенному каналу, с которым мы вообще-то разобрались, а просто по мейлу.

– Ох, чуть не забыл вообще. Конечно, я послал. Вазилис Адамиди – не мой личный знакомый, его просто знает весь финансовый мир. Я узнал, что они ищут ребенка. Каждому хочется сделать приятное такому человеку, как Адамиди. Да и какому-то несчастному ребенку. И как странно вы ставите вопрос. Я – очень занятой человек, я увидел фотки на этом сайте и просто выбрал самых симпатичных. Я же не знал, что там есть и не сироты. Фонд Давыдовой и сиротам помогает, я сам не раз спонсировал эти проекты. Я что, должен был все биографии изучать? У этих людей полно адвокатов, чтобы проверять. И я доверял Валентине Давыдовой. Я знал, что там будет крупная сумма, но что, кому и как – в это не вникал. Я ответил на ваш вопрос? Могу идти?

– Да, вы ответили на один вопрос. Вашу версию проверим, уточним, потом, вероятно, вернемся к этому вопросу. А пока есть другие вопросы. В этой папке материалы проверки фонда Давыдовой в свете поступления в ее клинику препаратов с кодовыми названиями. Есть заключение специалистов: это незарегистрированные препараты из одной левой лаборатории, которая вообще не в системе здравоохранения и фармакологии. Препараты, скорее всего, не являются лечебными, а, наоборот, способны вызывать заданные симптомы. Не исключено, что тяжкие заболевания или летальный исход.

– Боже, какой ужас. Она допускала такие злоупотребления?

– Да. Причем, в ранге оплаченных экспериментов. Вслед за поступлением этих лекарств фонд получал от анонимных жертвователей суммы, в сотни раз превышающие то, что якобы было потрачено на препараты. Есть что сказать по этому поводу?

– Да ради бога: откуда мне есть что сказать. Я жертвую фонду Давыдовой, как и еще многим другим благотворительным организациям, большие суммы. Но это всегда светлые проекты, ясные и добрые цели.

– Канторович, вот еще папка с делом. Расходы вашего банка. Крупные переводы по всему миру каким-то частным людям, несуществующим фирмам, вложения в проекты, от которых несет торговлей оружием, наркотиками и даже людьми.

– Да что вы такое говорите… Такое пишут только в желтых газетах. Мы иногда оказываем услуги нашим постоянным вкладчикам, переводим что-то их партнерам якобы от банка… Но это просто техника ведения дел. Вы совсем другой специалист, вам просто трудно это понять.

– Соглашусь с вами, Канторович. Для того чтобы проверить вашу империю, мне бы понадобились армии разных специалистов, причем в разных странах. Но я буду стараться по мере сил и в рамках своей специализации. У меня отдел расследования убийств и похищений. И мы имеем покушение на убийство Давыдовой, а перед этим похищение с грабежом жены министра Городецкого. Потом странное исчезновение падчерицы Городецкого, она же дочь Давыдовой. Несовершеннолетняя Вероника явилась домой избитой, после сексуальных контактов и накатала заявление на Городецкого, якобы это он ее избивал и насиловал. У нас уже готово заключение о том, что обвинение несовершеннолетней Давыдовой было ложным. Но за всеми этими преступлениями кто-то стоит. И лично я уверен, что это одни и те же люди. А может, и один человек.

– Как все интересно. Я даже заслушался. Не знал об этих историях. От души желаю вам успеха. И если смогу чем-то быть полезным, в каких-то деталях, о том, что случайно знаю, – то всегда с удовольствием расскажу. Я могу вернуться на работу? Надеюсь, меня отвезут?

– Да, вы свободны. На сегодня. Вас отвезут. Еще одну минуту только. Взгляните на это фото. Узнаете?

– Смешная шутка. Я, как всегда, плохо получился.

– А по-моему, ничего. Это вы приехали к Давыдовой утром в день нападения на нее. Не припомните, по какому поводу?

– Да какие поводы нужны спонсорам. Наверняка деньги привез. Я иногда помогаю и наличными: больные люди, дети, расходы всякие бывают.

– Ответ понятен. Может, Давыдова придет в себя, сможем у нее уточнить. Вы свободны. Машина ждет.

– Спасибо огромное. И да, вы можете называть меня просто Сема, как близкие друзья. Вы мне очень симпатичны своей честностью и целеустремленностью.

Слава молча, практически не мигая, смотрел в сутулую спину посетителя, семенящего к выходу. И когда тот осторожно закрыл за собой дверь, устало выдохнул:

– Покеда, Сема. Такого жука, как ты, легче раздавить, чем расколоть.

В свой небольшой и очень скромный кабинет Семен Канторович вошел озабоченным. Велел секретарше вызвать заместителя. Когда тот вошел – невыразительный молодой человек, альбинос с белыми волосами, ресницами и бровями, – Семен жестко произнес:

– Кирилл, меня очень тревожит состояние Валентины Давыдовой, нашего партнера по благотворительному фонду и центру аутизма. У нас есть нормальные врачи в той больнице, где она находится? Надо найти. Надо все узнать. И что там с этой суммой, которую она получила от Адамиди. Неужели ее на самом деле еще и ограбили? Там сорвалось усыновление. Какое-то мошенничество. Деньги надо вернуть. Конечно, их ищет и полиция, но… Мне надо знать, как она их ищет. Надеюсь, ты меня понял. Состояние Валентины Давыдовой должно быть спокойным. Переживает, наверное, из-за чужих денег.

Наследство

Слава несколько дней присылал Веронике продукты с водителями. Звонил ей по домашнему телефону, оставил карточку со своим номером. Его сотрудники плотно работали, собирая информацию по контактам ее мобильника и ноутбука.

В тот день, когда Слава вышел из больницы, где лежала Давыдова, было пасмурно, временами срывался небольшой, противный дождь. Он не стал предупреждать Веронику о своем визите, подъехал к дому, зашел в большой магазин через дорогу и купил много сытной еды, которую можно разогреть или легко приготовить.

Охранник у квартиры играл в компьютерные игры на планшете. Сказал, что девочка не выглядывала, не ныла, как обычно, чтобы ее выпустили на улицу. Но чем-то гремит там, в квартире, может, генеральную уборку затеяла.

Слава нажал звонок и держал его не меньше пяти минут. Вероника не открывала. Тогда он достал из кармана ключ Валентины, открыл дверь и вошел.

Да, затеяла. Только меньше всего это похоже на уборку. Это что-то совсем обратное. Квартира была завалена не только грудами одежды, сумок, перевернутой мебелью. Ему пришлось пробираться среди посуды на полу, разбросанных книг, бумаг, упаковок с лекарствами.

Веронику Слава обнаружил в ее комнате. Она сидела на полу, красная, потная, растрепанная и что-то распихивала в рюкзак и большую спортивную сумку. Увидев его, явно перепугалась. Вскочила, попыталась собой закрыть эти сумки.

– Привет, Вероника, – сказал Слава. – Вижу, ты совсем тут замучилась от одиночества. Не с балкона решила спуститься? У вас десятый этаж, если ты забыла.

– Привет. Не, я просто. Складываю свои вещи. Вдруг, думаю, меня отсюда погонят.

– Можно взглянуть?

Вероника в отчаянии замотала отрицательно головой и попыталась ему помешать. Но Слава решительно отодвинул ее и открыл рюкзак и сумку. Посмотрел, практически нее прикасаясь, на украшения Валентины, завернутые в салфетки. На горы косметики и флаконы с духами. Между всем этим лежали деньги – скомканными бумажками и аккуратными пачками, перетянутыми резинками. Рубли, евро, доллары. Последних точно не миллион.

– Нашла заначки? – сочувственно спросил Слава.

– Да. – По лицу Вероники уже потекли слезы, рот кривился, как у маленькой во время плача. – Это было спрятано в разных местах. Я даже в коробке с анальгином нашла сто долларов. Заберете? Но это же мое, пока она в больнице. Я просто хотела знать, что есть. У меня же нет ничего. И никого.

– Это твое, – серьезно произнес Слава. – Я не дотронусь, не бойся. Подойди ко мне, вытри слезы, сопли и просто послушай. Твоя мама умерла сегодня утром. Все в этой квартире, как и сама квартира, – вроде твое, но как тебе это сохранить, – должны подумать другие люди. Твое наследство… Оно требует взрослых помощников. А я приехал помянуть с тобой Валентину, если ты не против. Что с тобой? Эй, ты что! С тобой такое бывает?

Вероника сначала как будто вся окостенела, потом упала на спину. Звучно ударилась головой о пол, ее тело сотрясали судороги. Слава вспомнил все приемы первой помощи. Принес холодные мокрые полотенца, растирал ей руки и ноги, сунул под нос ватный диск с нашатырным спиртом. Какие-то успокоительные капли вливал в рот.

Наконец, она села, сбросила с себя полотенца, обняла руками колени и сгорбилась. Она была похожа одновременно на младенца со сморщенным синюшным личиком и на маленькую старушку с застывшими от страха черными глазами.

– У тебя какая-то болезнь? – осторожно спросил Слава.

– Нет, просто переклинивает… Редко. Бабушка говорила, у меня что-то было с родничком при рождении. Но я забыла что. Ты мне правду про мать сказал? Мама умерла?

– Кто же про такое соврет. Давай, я помогу тебе встать, потом ты умоешься. Пойдем на кухню: я горячую еду приготовлю. Если честно, Ника, я не знаю, что тебе сейчас сказать. Тебе очень плохо?

– Ты принес водку?

– Да, я принес. Так принято. Но вряд ли тебе можно ее пить.

– Нужно взять мамин портрет в спальне, поставить перед ним рюмку, налить водку и накрыть черным хлебом. Ты принес черный хлеб?

– Да. Кто тебе все это рассказал?

– Мама. Мы бабушку так поминали. Ты разрешишь мне выпить хоть глоток?

– У меня нет ни одной причины тебе что-то разрешать или запрещать. И права тоже нет. Я только хотел бы знать: в чем тут дело. У тебя уже есть потребность в спиртном? Ты жалеешь так сильно себя? Тебе больно, потому что мама умерла? Ты ее любила? Извини, что спрашиваю, но так не казалось со стороны.

– Наверное, не любила, – Вероника поднялась и даже попыталась улыбнуться. – Не любила, как бабушку. Мама меня даже не целовала никогда. Она просто была самой сильной из всех, кого я знала. Никита – тьфу рядом с ней. И я думала про нашу жизнь… Я как-то решила, что мне надо умереть первой. Я не знаю, как без мамы жить. И без всех.

– Ты сложнее, чем мне казалось. Ладно. Пошли выполнять все, как решили. Что-то появится – идея, надежда, спасение.

Слава накрыл на кухне стол, расставил тарелки с горячей едой, разлил водку по трем рюмкам и объяснил Веронике:

– Это у нас ненастоящие поминки. Репетиция, что ли. Чтобы облегчить тяжелую весть. Настоящие бывают после похорон. Но у нас следствие, надо искать убийцу, поэтому тело пока побудет у нас. Извини за подробности.