Сад костей Герритсен Тесс
— Предлагаю вам узнать об этом самостоятельно. Ну, ступайте. — Сьюэлл обратился к другим студентам: — Что касается всех остальных, то глупым шуткам здесь не место. Продолжайте, джентльмены!
Вытирая руки о фартук, Норрис сказал своим товарищам:
— Теперь вам втроем придется справляться со стариной ирландцем.
— Почему же тебя вызывает доктор Гренвилл? — поинтересовался Венделл.
— Понятия не имею, — ответил Норрис.
— Профессор Гренвилл, можно?
Декан медицинского колледжа оторвал взгляд от своего стола. Его голова, контуры которой подчеркивал мрачный дневной свет, проливавшийся из расположенного позади окна, напоминала голову льва с гривой из жестких седых волос. Остановившись на пороге, Норрис почувствовал, что Олдос Гренвилл изучающее разглядывает его, и задумался: какой же просчет послужил причиной этого вызова? Шагая по длинному коридору, он выискивал в памяти событие, которое могло бы заставить доктора Гренвилла обратить внимание на его фамилию. Наверняка Норрис сделал что-то не так, ведь больше нет причины, по которой этот человек мог бы среди нескольких десятков студентов-первогодок заметить какого-то фермерского сына из Белмонта.
— Входите, входите, господин Маршалл. И закройте дверь, пожалуйста.
Норрис с тревогой опустился на стул. Гренвилл зажег лампу, и пламя, озарив мягким свечением блестящую поверхность стола, выхватило книжные полки вишневого дерева. Львиный контур обернулся привлекательным лицом с кустистыми бакенбардами. Волосы Гренвилла оставались густыми, как у юноши, даже после того как поседели, наделив его и без того замечательные черты еще большей силой и авторитетом. Профессор откинулся на спинку кресла, и его темные глаза показались Норрису удивительными сферами, отражающими свет лампы.
— Вы ведь были там, в больнице, — начал Гренвилл. — Той ночью, когда погибла Агнес Пул.
Эта мрачная тема, так внезапно поднятая профессором, застала Норриса врасплох, и он смог лишь кивнуть в ответ. После убийства прошло уже шесть дней, и с тех пор весь город только и судачил о том, кто — или что — могло убить ее. В «Дейли эдвертайзер» поместили описание демона с крыльями. А слухи о папистах, без сомнения запущенные стражником Праттом, были неизбежны. Но толковали и о другом. Проповедник из Салема говорил о недремлющем зле, о нечистой силе и иноземцах, поклоняющихся дьяволу, побороть которых может лишь справедливая рука Божья. Эти безумные истории привета к тому, что прошлой ночью на Ганноверской улице пьяная толпа погналась за каким-то несчастным итальянцем, заставив его искать убежища в одной из таверн.
— Вы первым обнаружили свидетельницу, — сказал Гренвилл. — Девушку ирландку.
— Да.
— И с тех пор ее не видели?
— Нет, сэр.
— Вы знаете о том, что Ночная стража разыскивает ее?
— Господин Пратт говорил мне. Но я ничего не знаю о мисс Коннелли.
— Господин Пратт убедил меня в обратном.
Так, значит, поэтому его вызвали сюда! Ночная стража хочет, чтобы Гренвилл вынудил Норриса дать какиелибо сведения.
— С той самой ночи девушка больше не появлялась в доходном доме, где жила раньше, — сообщил Гренвилл.
— Наверняка у нее есть какие-нибудь родственники в Бостоне.
— Только муж ее сестры, портной по фамилии Тейт. Он же сказал Ночной страже, что девушка не в себе и склонна оскорблять окружающих. Она даже обвинила его в низком поступке.
Норрис вспомнил, как Роза Коннелли дерзнула подвергнуть сомнению воззрения выдающегося доктора Крауча
— невероятно смелый поступок для девушки, которая должна знать свое место. Но «не в себе»? Нет, в тот вечер в родильной палате Норрис видел девушку, которая всего лишь стояла на своем, девушку, которая оберегала свою умирающую сестру.
— Я не заметил в ней ни тени безумия, — признался он.
— Она сделала несколько очень необычных заявлений. О некоем существе в плаще.
— Мисс Коннелли назвала его «фигурой», сэр. И никогда не говорила, что это сверхъестественное существо. Это «Дейли эдвертайзер» назвал его Вестэндским Потрошителем. Мисс Коннелли, конечно же, испугалась, но истеричной не была.
— И вы не подскажете господину Пратту, где она может находиться?
— С чего он решил, будто я это знаю?
— Он полагает, что, возможно, вы лучше знакомы с ее… собратьями.
— Понимаю. — Норрис почувствовал, как напряглись мышцы его лица. «Значит, они считают, что парнишка с фермы даже в костюме остается парнишкой с фермы», — с горечью подумал он и спросил:
— А можно узнать, с чего это вдруг ему так спешно понадобилось ее отыскать?
— Она свидетельница, и ей всего лишь семнадцать лет. Необходимо позаботиться о ее безопасности. И о безопасности ребенка ее сестры.
— Вряд ли можно представить себе, что господин
Пратт заботится о чьем-то благополучии. Может, он хочет отыскать девушку по какой-то другой причине?
Гренвилл немного помолчал. А через мгновение сообщил:
— Есть некое дело, о котором господин Пратт не хотел бы сообщать репортерам.
— Какое дело?
— Оно касается одного ювелирного украшения. Медальона, который некоторое время находился у мисс
Коннелли, а потом оказался в ломбарде.
— И чего же особенного в этом медальоне?
— Он не принадлежал этой девушке. По закону медальон должен был перейти к мужу ее сестры.
— Вы хотите сказать, что мисс Коннелли — воровка?
— Не я хочу это сказать, а господин Пратт.
Норрис снова вспомнил Розу и то, как беззаветно она была предана сестре.
— Я не могу представить ее в роли преступницы.
— Какой она вам показалась?
— Умной. И решительной. Но только не воровкой. Гренвилл кивнул.
— Я передам ваши суждения господину Пратту.
Посчитав, что разговор окончен, Норрис собрался было подняться с места, но Гренвилл остановил его:
— Минутку, господин Маршалл. Или у вас есть какието другие дела?
— Нет, сэр.
Норрис снова опустился на стул. Под взглядом молчавшего профессора юноша чувствовал себя неуютно.
— Довольны ли вы покуда ходом вашего обучения? — поинтересовался Гренвилл.
— Да, сэр. Вполне.
— А доктором Краучем?
— Он великолепный наставник. И я счастлив, что он взял меня к себе. Благодаря ему я многое узнал об акушерстве.
— Хотя, как я понимаю, у вас есть собственные суждения на эту тему.
Норрис почувствовал себя неловко. Неужели доктор Крауч нажаловался на него? Неужели ему придется за это ответить?
— Я не хотел подвергать сомнению его методы, — возразил юноша. — Я только хотел поделиться…
— А разве не стоит сомневаться в методах, которые не действуют?
— Я не должен был противоречить ему. Конечно же, я не обладаю опытом доктора Крауча.
— Нет. Вы обладаете опытом фермера. Норрис вспыхнул, и профессор добавил:
— Вы считаете, я только что оскорбил вас.
— Не смею знать ваших намерений.
— Я не собирался вас оскорблять. Я знавал умников среди фермерских мальчишек. И достаточно идиотов среди джентльменов. Своим замечанием насчет фермера я хотел сказать, что у вас есть практический опыт. Вы наблюдали за процессом созревания плода и его рождения.
— Но, по вполне очевидному замечанию доктора Крауча, корову нельзя сравнивать с человеком.
— Конечно же, нет. Коровы куда дружелюбнее. Ваш отец наверняка согласился бы со мной, иначе почему он все время прячется на ферме?
Норрис был потрясен.
— Вы знакомы с моим отцом? — спросил он после короткой паузы.
— Нет, но кое-что о нем знаю. Он наверняка гордится тем, что вы избрали такой сложный курс обучения.
— Нет, сэр. Ему не нравится мой выбор.
— Неужели такое возможно?
— Отец собирался вырастить фермера. И считал, что книги — пустая трата времени. Я бы наверняка никогда не попал сюда, в медицинский колледж, если бы не щедрость доктора Хэллоуэлла.
— Доктора Хэллоуэлла из Белмонта? Того джентльмена, что написал вам рекомендательное письмо?
— Да, сэр. Я и вправду не знаю человека добрее. Он и его супруга всегда с радостью принимали меня в своем доме. Он сам обучал меня физике и давал книги из личной библиотеки. Похоже, каждый месяц в ней появляются новые тома, и он разрешал мне брать любые. Романы. Книги по греческой и римской истории. Произведения
Драйдена, Поупа и Спенсера[3]. У него невероятное собрание.
Гренвилл улыбнулся:
— И вам оно очень пригодилось.
— Книги были моим спасением, — признался Норрис, внезапно смутившись оттого, что использовал такое сильное слово.
Но слово было точным — книги спасали его от безрадостных вечеров, проведенных на ферме, когда они с отцом почти не разговаривали. Если им и приходилось перемолвиться словечком, то лишь о сене, которое еще не просохло, или о том, что корове пришла пора телиться. Они никогда не обсуждали то, что мучило обоих.
И никогда не станут это обсуждать.
— Жаль, что отец не ободряет вас, — проговорил Гренвилл. — Но даже без особых преимуществ вы уже многого добились.
— Я нашел себе… занятие… здесь, в городе. — Пусть даже работа с Джеком Берком вызывала у Норриса отвращение. — Мне хватает на оплату учения.
— Ваш отец не оказывает содействия?
— Ему почти нечего посылать мне.
— Надеюсь, с Софией он был щедрее. Она заслуживает большего.
Норрис был поражен, услышав это имя.
— Вы знаете мою мать?
— При жизни моей супруги Абигейл София была ее лучшей подругой. Но это было много лет назад, еще до вашего рождения. — Гренвилл немного помолчал. — Когда София вдруг вышла замуж, мы оба были удивлены.
Но самым удивительным, подумал Норрис, наверняка был тот факт, что в мужья она выбрала малообразованного фермера. Хоть Айзек Маршалл и был красивым мужчиной, его никогда не интересовали музыка и книги, которые так высоко ценила София, его не интересовало ничего, кроме зерна и домашнего скота.
Немного поколебавшись, Норрис спросил:
— А вы знаете, что моя мать больше не живет в Белмонте?
— Я слышал, что она в Париже. Она до сих пор там?
— Насколько мне известно.
— Однако наверняка вы не знаете?
— Она так и не написала. Думаю, ей было непросто жить на ферме. И она… — Норрис осекся, воспоминание о том, как уезжала матушка, внезапно сжало ему грудь, словно чья-то рука.
Днем ее отъезда была суббота, и Норрис почти не помнил его, потому что был очень нездоров. Он был слаб и по прошествии нескольких недель, когда, еще нетвердо держась на ногах, Норрис вошел на кухню и увидел своего отца, Айзека, тот стоял у окна, глядя в летний туман. Отец обернулся к Норрису, его лицо носило такое сдержанное выражение, словно они были чужими друг другу. «Я только что прочитал письмо от твоей матери. Она не вернется», — вот и все, что сказал Айзек, затем он вышел из дома и отправился в хлев доить коров. Зачем нужен муж, который страстно увлечен тяжелой работой и испытывает восторг при виде хорошо вспаханного поля?
Мать сбежала именно от Айзека, именно он стал причиной ее отъезда.
Время шло, писем больше не было, и Норрису пришлось признать ту страшную правду, с которой одиннадцатилетний ребенок сталкиваться не должен: его матушка сбежала и от него тоже, оставив Норриса на попечение отца, который любил коров больше, чем собственную плоть и кровь.
Норрис втянул воздух в легкие и, выдыхая, представил себе, что вместе с воздухом уходит и его боль. Но боль не утихала — он по-прежнему жаждал хотя бы одним глазком взглянуть на женщину, которая подарила ему жизнь.
А потом разбила ему сердце. Норрису вдруг до того захотелось покончить с разговором, что он сказал довольно резко:
— Я должен вернуться в анатомическую залу, сэр. Это все, о чем вы хотели поговорить со мной?
— Есть еще кое-что. Насчет моего племянника.
— Чарлза?
— Он очень хорошо отзывается о вас. Даже восхищается вами. Когда его отец умер от лихорадки, он был еще очень юн, и, боюсь, Чарлз унаследовал нежный нрав родителя. Когда он был еще маленьким, моя сестра все время нянчилась с ним, потому он такой восприимчивый. Поэтому же анатомические занятия столь болезненно влияют на него.
Норрис вспомнил картину, которую только что видел в анатомической зале: бледный, трясущийся Чарлз берет в руки нож и в слепой досаде начинает кромсать труп.
— Учение кажется ему сложным, а от своего друга, господина Кингстона, он не получает должного ободрения.
Одни лишь насмешки, — сказал профессор.
— Венделл Холмс — хороший и надежный друг.
— Да, но, пожалуй, вы самый умелый анатом в группе. Так говорит доктор Сьюэлл. А потому я буду очень признателен, если вы, увидев, что Чарлз нуждается в особом наставлении…
— Я с радостью присмотрю за ним, сэр.
— И вы не расскажете Чарлзу о нашем разговоре?
— Можете на меня положиться.
Они оба поднялись со своих мест. Гренвилл некоторое время разглядывал юношу, словно пытаясь оценить его.
— Что ж, буду полагаться и впредь, — произнес профессор.
13
Даже незаинтересованный наблюдатель с первого взгляда понял бы, что четверо юношей, которые в тот вечер зашли в «Ураган», занимали неодинаковое положение в обществе. Если можно судить о человеке по качеству сюртука, то Норрис очень сильно выделялся на фоне трех своих коллег и уж тем более на фоне знаменитого доктора Честера Крауча, пригласившего четырех учеников выпить с ним по стаканчику на ночь. Через многолюдную таверну Крауч направился прямиком к столу, стоявшему возле камина. Там он сбросил свое тяжелое пальто с меховым воротником и передал девушке, которая стремглав примчалась к группке джентльменов, стоило им лишь переступить порог. Служанка таверны была не единственной особой женского пола, заметившей их появление. Три молодые дамы — возможно, приказчицы или деревенские искательницы приключений — принялись разглядывать молодых людей, одна из них покрылась румянцем, поймав на себе взгляд Эдварда, а тот только пожал плечами — он уже давно привык к женскому вниманию.
При свете яркого огня Норрис не мог не восхищаться стильным шейным платком Эдварда, повязанным а la Sen timentale[4], и зеленым сюртуком с серебряными пуговицами и бархатным воротником. Трое коллег Норриса даже для грязной работы в прозекторской, где они анатомировали старика ирландца, наряжались в изящные рубашки и марсельские жилеты,
Он никогда не надел бы такой дорогой муслин, зная, что рискует посадить на него пагубное пятно. Рубашка
Норриса была старой и поношенной и стоила куда дешевле, чем один шарф Кингстона. Норрис посмотрел на свои руки и увидел застывшую под ногтями кровь. Смрад старого трупа я понесу на своей одежде домой, подумал он.
— По стаканчику бренди с водой для моих замечательных студентов! — крикнул доктор Крауч. — И блюдо устриц!
— Хорошо, доктор, — отозвалась служанка, она лукаво взглянула на Эдварда и поторопилась за выпивкой, минуя столы, вокруг которых теснился народ.
Венделл и Чарлз тоже носили модную одежду, но первый был слишком невысоким, а второй — чересчур бледным и застенчивым, чтобы притягивать восхищенные взоры. А на Норрисе были поношенный сюртук и разваливающиеся ботинки. На такого вряд ли кто посмотрит дважды.
В таверне «Ураган» Норрис был нечастым гостем. Пусть кое-где и мелькали невзрачные сюртуки или выцветшие формы офицеров, сидевших на половинном жалованье, основная масса здешних посетителей носила высокие воротники и хорошую обувь. Норрис заметил изрядное количество коллег-студентов из медицинского колледжа — они жадно загребали устриц теми же руками, которые всего несколько часов назад запускали в окровавленные тела покойников.
— Первое анатомирование — это только начало, — заметил Крауч, повышая голос, чтобы его не перекрывал шум таверны. — Невозможно постичь всю гениальность механизма, не увидев различий между юностью и старостью, мужчиной и женщиной. — Придвинувшись к четырем студентам, он заговорил чуть тише: — Доктор Сьюэлл надеется на следующей неделе обеспечить новую партию. Он предложил целых тридцать долларов за каждый, но есть трудности с доставкой.
— Люди все равно постоянно умирают, — проговорил Эдвард.
— Однако нам все-таки недостает трупов. Последние годы мы полагаемся на поставщиков в Нью-Йорке и
Пенсильвании. Но сейчас повсюду приходится сталкиваться с соперничеством. В этом году Врачебнохирургический колледж Нью-Йорка принял двести студентов. Университет Пенсильвании — четыреста. Мы бьемся за тот же товар, за который дерутся другие учебные заведения, и с каждым годом положение только ухудшается.
— А вот во Франции таких трудностей нет, — сказал Венделл. Крауч с завистью вздохнул:
— Во Франции прекрасно понимают, что необходимо для всеобщего блага. Медицинские учебные заведения Парижа имеют открытый доступ в благотворительные больницы. Студенты могут использовать для занятий столько трупов, сколько необходимо. Да, вот где надо изучать медицину!
Служанка вернулась, неся напитки и блюдо с дымящимися устрицами, все это она поставила на стол.
— Доктор Крауч, — обратилась служанка к врачу. — Один джентльмен хочет поговорить с вами. Говорит, что его жене пришло время рожать и она очень страдает.
Крауч оглядел таверну.
— Какой джентльмен?
— Он ожидает на улице, в экипаже. Вздохнув, Крауч поднялся с места.
— Похоже, я вынужден вас покинуть.
— Может, мы составим вам компанию? — предложил Венделл.
— Нет, нет. Нельзя позволить, чтобы устрицы пропали. Увидимся утром в палате.
Доктор Крауч направился к двери, а четверо студентов, не теряя времени даром, набросились на угощение.
— Вы знаете, он прав, — заметил Венделл, вытащив сочную устрицу. — Нужно учиться в Париже, и доктор Крауч не единственный, кто говорит об этом. Нам не повезло. Доктор Джексон убедил Джеймса закончить обучение именно там, да и Джонни Уоррен скоро отправится в Париж.
Эдвард презрительно фыркнул:
— Если у нас такое дрянное образование, почему вы все до сих пор здесь?
— Мой отец считает обучение в Париже излишней расточительностью.
Для него это всего лишь расточительность, подумал Норрис. Для меня же — нечто недостижимое.
— А ты разве не хочешь поехать туда? — удивился Венделл. — Стать учеником Луи и Шомеля[5]?
Разглядывать свежие трупы, а не полузасоленные образцы, которые прогнили почти до костей? Французы понимают толк в науке. — Он положил на блюдо пустую устричную ракушку. — Именно там и нужно изучать медицину.
— Когда я поеду в Париж, — усмехнулся Эдвард, — ничего изучать я там не стану. Разве что женскую анатомию. А ее можно изучать где угодно.
— Хотя и не так всесторонне, как в Париже, — улыбнулся Венделл, вытирая с подбородка горячий устричный сок.
— Если, конечно, верить историям об энтузиазме француженок.
— При наличии туго набитого кошелька энтузиазм можно купить где угодно.
— Значит, и у таких коротышек, как я, есть надежда. — Венделл поднял свой бокал. — Эх, похоже, у меня родился стих. Ода французским дамам.
— Нет, только не это, — простонал Эдвард. — Давайте сегодня обойдемся без виршей!
Эта фраза не рассмешила только Морриса. Разговоры о Париже, о женщинах, которых можно купить, разбередили его глубокую детскую рану. «Мать оставила меня ради Парижа». И кто же тот мужчина, что заманил ее туда? Хоть отец и отказывался говорить об этом, Норрис в конце концов пришел к неизбежному выводу: конечно же, без мужчины не обошлось. Софии едва исполнилось тридцать, умной, жизнерадостной красавице приходилось сидеть на ферме в тихом Белмонте. Она встретила его во время поездки в Бостон — но когда именно?
Что он пообещал Софии, какую награду предложил за то, чтобы она бросила сына?
— Ты ужасно молчалив сегодня, — заметил Венделл. — Это из-за беседы с доктором Гренвиллом?
— Нет, я же рассказал тебе. Мы говорили о Розе Коннелли.
— А! Эта ирландка, — поморщившись, проговорил Эдвард. — Мне кажется, у господина Пратта есть гораздо больше свидетельств против нее, чем нам с вами об этом известно. И дело не только в затейливой безделушке, которую она украла. Воровки еще и не на то способны.
— Не понимаю, как можно говорить про нее такое! — возмутился Норрис. — Ты ведь совсем ее не знаешь.
— В тот день мы все были в родильной палате. Она не выказала ни капли уважения доктору Краучу.
— Но это не значит, что она воровка.
— Это значит, что она неблагодарная девица. А это почти одно и то же. Эдвард положил на блюдо пустую устричную ракушку. — Помяните мое слово, джентльмены. Скоро мы кое-что узнаем о Розе Коннелли.
В тот вечер Норрис выпил лишнего. Он ощущал это, неровно бредя вдоль реки по направлению к дому, желудок юноши был набит устрицами, а лицо раскраснелось от бренди. Норрис великолепно поужинал, он не ел так со дня приезда в Бостон. Сколько же было устриц — он даже и не думал, что сможет съесть столько! Но тепло, которое принес с собой алкоголь, не спасало от пронзительно холодного ветра, дувшего с реки Чарлз. Он подумал о трех коллегах, направлявшихся в свои превосходные жилища, и представил себе, какой яркий огонь и уютные комнаты их ожидают.
Его башмак зацепился за булыжник, выступающий из мостовой, и Норрис, споткнувшись и начав падать, с трудом удержал равновесие. Покачиваясь, обомлевший от выпитого юноша остановился на ветру и устремил взор на другой берег реки. На севере, у противоположного конца моста Тюремного мыса призрачно светились окна городской тюрьмы. А на западе, на мысу Личмира виднелись огни другого острога. Вот уж действительно вдохновляющее зрелище — со всех сторон тюрьмы, словно напоминание о том, как низко можно пасть. Бывший джентльмен становится простым торговцем, подумал юноша, стоит лишь допустить просчет в делах или оказаться неудачником в картах. Лишился хорошего дома и экипажа — раз! — и превратился в обыкновенного цирюльника или колесного мастера. Еще один просчет или безнадежный долг — и оказываешься на улице в нищенских лохмотьях, торгуя спичками или занимаясь чисткой ботинок за пенни. Ну а если допустишь еще один просчет, вот тогда придется тебе дрожать в камере на мысу Личмира или таращиться сквозь прутья решетки в Чарлзтауне.
А уж оттуда можно сделать лишь один неверный шаг — на этот раз в могилу.
Да, мрачная картина, но она подпитывала честолюбие Норриса. Вперед его толкали не соблазн наесться устрицами вдоволь и не пристрастие к телячьей коже и бархатным воротникам. Нет, ему помогал вот такой взгляд в противоположную сторону — за край пропасти, взгляд на то, как можно пасть.
Я должен учиться, решил он. Еще не очень поздно, и я пьян не до такой степени, что не смогу прочитать очередную главу Вистара и получить еще кое-какие знания.
Однако, забравшись по узкой лестнице на свой холодный чердак, Норрис почувствовал такую усталость, что у него не хватило сил открыть учебник, лежавший на столе у окна. Чтобы сэкономить свечи, он ходил по комнате в темноте. Лучше, не тратя свет, проснуться пораньше, когда голова будет свежее. Когда можно будет читать без свечи. Норрис разделся в тусклом ночном сиянии, проникавшем из окна, глядя на больничные владения, он развязал шейный платок и расстегнул жилет. Там, вдалеке, за черным полем, в больничных окнах подрагивал свет.
Норрис представил себе полутемные палаты, в которых эхом разносится кашель, и длинные ряды кроватей со спящими пациентами. Пусть учиться придется еще долго, Норрис ни секунды не сомневался, что он должен быть здесь. Что это самое мгновение, проведенное на холодном чердаке, — часть долгого пути, на который он ступил еще мальчишкой, впервые увидев, как отец разделывает убитую свинью. Потрогав ее сердце, все еще трепетавшее в груди, Норрис прижал руку к собственному телу, ощущая биение собственного сердца, и подумал: мы похожи.
Свинья, корова или человек — механизм один и тот же. Если я пойму, что заставляет работать горн, почему вращаются колесики, я узнаю, как сделать так, чтобы механизм продолжал работать. Узнаю, как обмануть Смерть.
Он сбросил подтяжки и, стянув брюки, повесил их на спинку стула. Потом, дрожа, залез под одеяло. Сытый и все еще разомлевший от бренди, он почти сразу же уснул.
И едва ли не мгновенно проснулся от стука в дверь.
— Господин Маршалл! Господин Маршалл, вы здесь? Сонный Норрис выбрался из постели и, спотыкаясь, побрел в другой конец комнаты. Открыв дверь, юноша увидел пожилого больничного служителя, в дрожащем огне лампы лицо старика казалось зловещим.
— Вы нужны в больнице, — сообщил он.
— Что случилось?
— У Канального моста перевернулась карета. Мы принимаем пострадавших и никак не можем найти сестру
Робинсон. Они послали и за другими докторами, но я подумал: раз вы живете близко, стоит и вас позвать. Студент-медик всяко лучше, чем ничего.
— Да, конечно, — согласился Норрис, пропустив мимо ушей неуважительное замечание, в котором не было дурного умысла. — Я сейчас же буду.
Он оделся, нащупывая в темноте брюки, башмаки и жилет. Сюртук Норрис надевать не стал. Если там много крови, все равно придется сбросить его, иначе можно испачкать. Он накинул пальто, чтобы не замерзнуть, и двинулся вниз по темной лестнице, в ночь. Дул западный ветер, насквозь пропахший речной вонью. Норрис направился прямиком по больничному полю, и вскоре брючины стали влажными от росы, которая устилала траву.
Предчувствие заставляло его сердце колотиться быстрее. Перевернутая карета, подумал он. Многочисленные раны и ушибы. Сможет ли он что-нибудь сделать? Его не пугал вид крови — он достаточно повидал ее на ферме, когда убивали животных. Собственного невежества — вот чего боялся Норрис, Он полностью погрузился в размышления о предстоящих трудностях и не сразу понял, что слышит. Норрис сделал еще несколько шагов, и до его слуха снова донесся этот звук.
Где-то у реки стонала женщина.
Кто издал этот звук — какая-нибудь несчастная или проститутка, обсуживающая клиента? Норрису не раз случалось замечать совокупляющиеся парочки у реки, в тени моста, слышать стоны и хрюканье, исходившие от тех, кто вступал в тайные половые сношения. Но сейчас не время подглядывать за проститутками — его ждут в больнице.
Снова раздался жалобный звук. Норрис остановился. «Нет, от плотских утех так не стонут», — подумал он и помчался к набережной, крича: — Эй! Кто здесь?
Норрис бросил взгляд вниз, на край берега и у самой воды увидел что-то темное. «Тело?»
Он пополз по камням, башмаки то и дело увязали в черной грязи. Она засасывала подошвы, а сквозь потрескавшуюся, разваливавшуюся кожу ботинок заползал холод. Пока он с трудом пробирался к воде, его сердце ускоряло ритм, а дыхание учащалось. На берегу и вправду оказалось тело. В темноте Норрису удалось разглядеть, что это женщина. Она лежала на спине, а юбки до пояса скрывала вода. Онемевшими от холода и ужаса пальцами Норрис подхватил ее под руки и вытащил на берег, подальше от кромки. Теперь он едва дышал от напряжения, а с брюк, которые окончательно промокли, стекала вода. Опустившись на корточки рядом с женщиной, Норрис обшарил ее грудь, пытаясь нащупать сердечный ритм, ощутить дыхание или еще какой-нибудь признак жизни.
Рука окунулась в теплую жидкость. Внезапный жар поразил юношу до такой степени, что он не сразу истолковал свои ощущения. Затем, опустив глаза, он заметил на ладони маслянистый блеск крови.
По камням за его спиной застучал гравий. Норрис обернулся — по спине пробежал холодок, и волосы зашевелились от ужаса.
На набережной прямо над ним стояло то самое существо. Черный плащ трепетал на ветру, напоминая огромные крылья. Из-под капюшона виднелся белый, словно кость, лик смерти. Запавшие глаза глядели прямо на Норриса так, словно он был отмечен и теперь должен отдать душу, ощутить удар косы.
Скованный страхом, Норрис не нашел бы в себе сил убежать, даже если б в тот самый миг существо набросилось на него и в воздухе над его головой блеснуло лезвие ножа. Он мог только наблюдать — так же, как чудовище наблюдало за ним.
И вдруг оно исчезло. Теперь Норрис видел лишь ночное небо и луну, подмигивавшую сквозь кружево облаков.
На набережной показался свет.
— Эй! — крикнул больничный служитель. — Кто там внизу? Горло Норриса словно онемело от ужаса, и он смог проговорить только:
— Тут…
Затем он произнес уже громче:
— Помогите… Мне нужна помощь!
Служитель спустился вниз по глинистому берегу, в его руках покачивался фонарь. Направив свет на тело, он устремил взгляд туда же. На Мэри Робинсон. Когда старик перевел глаза на Норриса, выражение его лица было совершенно очевидным.
В нем читался страх.
14
Норрис бросил взгляд на свои руки — корка засохшей крови начала трескаться и отслаиваться от кожи. Его позвали, чтобы помочь в сложной ситуации, но вместо этого он только добавил крови и неразберихи в больничный хаос. Через закрытую дверь был слышен страдальческий мужской крик, и Норрис задумался, какие ужасы творит хирургический нож с этим несчастным. «Ну уж не страшнее тех, что перенесла бедняжка Мэри Робинсон».
Только перетащив тело в здание больницы, где было светло, Норрис смог оценить всю тяжесть ранений.
Читать бесплатно другие книги:
