Сад костей Герритсен Тесс

— Какие образы?

— Рулоны ткани. Ленты и лекала. Я держу в руке иголку и шью. — Покачав головой Джулия рассмеялась: — Генри, я совсем не умею шить.

— А Роза умела.

— Да. Иногда мне кажется, что она ожила и говорит со мной. Читая письма, я словно воскресила ее душу. И теперь ко мне приходят ее воспоминания. Я будто снова проживаю жизнь Розы Коннелли.

— Сны настолько яркие?

— Я вижу все, вплоть до цвета нитки. И это говорит о том, что я слишком долго думала о ней. «И о том, какой была ее жизнь», — добавила про себя Джулия.

— Похоже, мне пора отправляться на паром, — продолжила она вслух.

— Жаль, что вам приходится уезжать. Когда вы снова меня навестите?

— Вы в любой момент можете приехать ко мне.

— Может быть, когда вернется Том? Тогда за одну поездку я навешу вас обоих. — Генри помолчал. — Так скажите же мне. Что вы о нем думаете?

— О Томе?

— Знаете, он ведь хороший жених. Джулия улыбнулась:

— Знаю, Генри.

— А еще он очень разборчив. Я наблюдал за тем, как он менял девушек, и ни одна из них долго не продержалась.

Вы мопга бы стать исключением. Только нужно дать понять, что он вам интересен. Он считает, что это не так.

— Он вам так и сказал?

— Он очень огорчен. Однако Том — человек терпеливый.

— Что ж, он мне нравится.

— Так в чем проблема?

— Возможно, он нравится мне слишком сильно. И это меня путает. Я знаю, как быстро рушится любовь. — Джулия снова повернулась к Окну и посмотрела на море. Вода была спокойной и ровной, словно зеркало. — Сегодня ты счастлива и влюблена, и все вокруг кажется прекрасным. Ты считаешь, что беды не случится. А потом она обрушивается… Так было у нас с Ричардом. Так произошло и с Розой Коннелли. И все заканчивается тем, что приходится страдать до конца своих дней. Роза всего лишь раз глотнула счастья с Норрисом, а потом всю жизнь жила воспоминанием о том, что потеряла. Генри, я не уверена, стоит ли. Не знаю, смогу ли я выдержать это.

— Я думаю, из жизни Розы вы извлекли неверный урок.

— А какой же верный?

— Бери, пока можешь! Люби.

— И страдай от последствий. Генри фыркнул:

— Вы знаете, что означают ваши сны? Это послание, Джулия, но вы его так и не поняли. А она бы воспользовалась такой возможностью.

— Не сомневаюсь. Но я не Роза Коннелли. — Джулия вздохнула. — До свидания, Генри.

* * *

Джулия еще ни разу не видела Генри таким опрятным. Пока они сидели в директорском кабинете Бостонского

Атенеума, она то и дело поглядывала на него украдкой и поражалась: неужели это тот самый старик Генри из

Мэна, что слоняется по своему скрипучему дому в мешковатых брюках и фланелевых рубашках? Встретившись с ним в бостонском отеле, где он остановился, Джулия рассчитывала увидеть Генри в привычном наряде. Но в гостиничном вестибюле она обнаружила мужчину, одетою в черную тройку, в руках у него была эбонитовая трость с медным набалдашником. Однако Генри сменил не только одежду, но еще и вечно хмурое выражение лица и прямо-таки флиртовал с госпожой Заккарди, директрисой Атенеума.

Да и госпожа Заккарди, которой было лет шестьдесят, тоже с удовольствием заигрывала с ним.

— Не каждый день, господин Пейдж, мы получаем такие значимые пожертвования, — заверила она. — У нас образовалась целая очередь из ученых, жаждущих взглянуть на эти письма. Уже довольно давно не появлялось никаких новых материалов о Холмсе, и мы очень рады, что вы решили пожертвовать их именно нам.

— О, я долго и тщательно обдумывал это, — ответил Генри. — Рассматривал и другие организации. Но, несомненно, самая красивая директриса — в Атенеуме.

Госпожа Заккарди рассмеялась:

— А вам, сэр, нужны новые очки. Впрочем, я обещаю надеть самое сексуальное платье, если вы с Джулией придете сегодня на ужин, организованный нашими попечителями. Я уверена, они будут рады познакомиться с вами.

— Мне бы очень хотелось прийти, — признался Генри. — Но сегодня мой внучатый племянник прилетает домой из

Гонконга. И мы с Джулией собирались пробыть с ним весь вечер.

— Тогда, возможно, в следующем месяце. — Госпожа Заккарди встала. — Благодарю вас еще раз. Лить немногих сынов Бостона почитают так горячо, как Оливера Венделла Холмса. А история, которую он рассказывает в этих письмах… — Директриса застенчиво усмехнулась. — Она настолько горестная, что я немного всплакнула. На свете есть столько преданий, которые нам не суждено узнать, столько голосов, утонувших в веках… Спасибо, что подарили нам историю Розы Коннелли!

Когда Джулия и Генри выходили из директорского кабинета, его трость начала издавать громкое «тук-тук-тук».

Был четверг, и в этот ранний утренний час Атенеум пустовал — они оказались единственными пассажирами в лифте, единственными посетителями, бродившими по вестибюлю, и стук, производимый тростью Генри, эхом оглашал помещение. Когда они миновали выставочный зал, Генри остановился и указал на вывеску с названием текущей экспозиции — «Бостон и трансценденталисты[13]: портреты эпохи».

— А ведь это Розина эпоха, — заметал он.

— Хотите взглянуть?

— У нас целый день впереди. Почему бы и нет?

Генри и Джулия вошли в зал. Он был пуст, и можно было подолгу разглядывать каждую картину и литографию.

Они изучили пейзаж 1832 года — вид на Бостонскую пристань с холма Пембертон, и Джулия задумалась: не этот ли вид открывался взору Розы, когда та была жива? Видела ли она эту красивую изгородь на переднем плане и вереницу крыш? Они двинулись дальше, к литографии, изображавшей элегантно одетых дам и господ, которые прогуливались под величественными деревьями на улице Коллонад, и Джулия подумала: а что если Роза тоже ходила под этими деревьями? Они задержались у портретов Теодора Паркера[14] и преподобного Уильяма Чаннинга — Роза наверняка натыкалась на эти лица на улице или мельком видела их в окно. «Вот он, твой мир, Роза, мир, давно канувший в Лету. Как и ты сама».

Они обошли всю выставку, и вдруг Генри остановился как вкопанный. Врезавшись в него, Джулия почувствовала, как он напрягся.

— Что такое? — спросила она.

А затем подняла взгляд на картину, которую рассматривал Генри, и тоже замерла. Казалось, в выставочном зале, заполненном портретами чужаков, это лицо, близкое им обоим, было совсем не к месту. С картины на них смотрел темноволосый юноша, он стоял у письменного стола, одной рукой опираясь на человеческий череп.

Несмотря на густые бакенбарды, сюртук и замысловато завязанный галстук, модный в его времена, лицо этого человека было удивительно знакомым.

— Бог мой! — поразился Генри. — Да ведь это Том!

Нахмурившись, Джулия пошядела на табличку, которая висела рядом с портретом.

— Художник — Христиан Гуллагер[15]. А кто изображен, не написано.

В вестибюле послышались шаги, и они увидели женщинубиблиотекаря, проходившую мимо выставочного зала.

— Прошу прощения! — крикнул Генри. — Вы что-нибудь знаете об этой картине?

Библиотекарь вошла в зал и с улыбкой взглянула на портрет.

— Она и вправду хороша, верно? — сказала женщина. — Гуллагер был одним из лучших портретистов того времени.

— А что за человек на ней изображен?

— Мы полагаем, что это известный бостонский врач по имени Олдос Гренвилл. Думаю, портрет относится к тому времени, когда ему было лет девятиадцать-двадцать. Он трагически погиб во время пожара, произошедшего в тысяча восемьсот тридцать втором году. В своем загородном доме в Вестоне. Джулия посмотрела на Генри.

— Отец Норриса. Библиотекарь сдвинула брови:

— Я никогда не слышала, что у него был сын. Мне известно лишь о его племяннике.

— Вы знаете о Чарлзе? — удивился Генри. — Он добился славы?

— О да. В свое время произведения Чарлза Лакауэя были очень модны. Но, если честно и между нами, у него ужасные стихи. Думаю, своей популярностью он обязан скорее романтическому образу «однорукого поэта».

— Так, значит, он все же стал поэтом, — сказала Джулия.

— Да еще каким известным. Говорят, он потерял руку, сражаясь на дуэли из-за дамы. Благодаря этой истории Чарлз Лакауэй стал весьма популярен у представительниц прекрасного пола. Он умер в пятьдесят с небольшим. От сифилиса. — Библиотекарь снова воззрилась на картину.

— А раз это его дядя, видно сразу: миловидность у этого семейства в крови.

Библиотекарь двинулась прочь, а Джулия по-прежнему не могла оторваться от портрета Олдоса Гренвилла, мужчины, который был возлюбленным Софии Маршалл. «Теперь я знаю, что произошло с матерью Норриса», — подумала Джулия.

* * *

Однажды летним вечером, когда ее сын лежал в лихорадке, София, оставив свой пост у постели Норриса, взяла лошадь и отправилась в Вестон, в загородный дом Олдоса Гренвилла. Она планировала рассказать ему, что у него есть сын и что мальчик очень сильно болен.

Однако Олдоса не было дома. Признание Софии, ее мольбу о помощи выслушал не кто иной, как Элиза.

Подумала ли госпожа Лакауэй о своем собственном сыне, Чарлзе, когда она решилась преступить черту? Чего она боялась — только лишь скандала или все-таки появления еще одного наследника со стороны Гренвиллов, незаконпорожденного, который заберет все, что должен был унаследовать ее сын?

В тот день София Маршалл исчезла.

И только спустя почти два столетия Джулия, копаясь в заросшем дворе, бывшем однажды частью загородного поместья Олдоса Гренвилла, наткнулась на череп Софии Маршалл. Почти два столетия таилась София в своей непомеченной могиле, потерянная и забытая.

До этого момента. Пусть мертвых уже не вернешь, зато правда может воскреснуть.

Всматриваясь в портрет Гренвилла, Джулия подумала: «Публично ты так и не признал Норриса. Однако позаботился о благополучии своей дочери Мегги. С ее помощью твоя кровь продолжала передаваться из поколения в поколение».

И Олдос Гренвилл до сих пор живет — теперь уже в Томе.

* * *

Генри так утомился, что не смог поехать с Джулией в аэропорт.

В одиночестве она вела машину сквозь вечерний мрак и вспоминала разговор, состоявшийся у них с Генри несколько недель назад. «Я думаю, из жизни Розы вы извлекли неверный урок». — «А какой же верный?» — «Бери, пока можешь! Люби». «Не знаю, осмелюсь ли, — подумала Джулия. — А Роза бы осмелилась. Роза любила».

В Ньютоне произошла авария, поэтому на платной магистрали образовалась трехкилометровая пробка.

Медленно продвигаясь вслед за другими машинами, Джулия думала о телефонных разговорах с Томом — за это время он несколько раз звонил ей. Они беседовали о здоровье Генри, о письмах Холмса и пожертвовании

Атенеуму. Беседовали на безопасные темы, не вынуждавшие Джулию открывать какие-либо тайны. «Только нужно дать понять, что он вам интересен, — посоветовал ей Генри. — Он считает, что это не так…» — «Возможно, он нравится мне слишком сильно. И это меня пугает…»

Застряв на магистрали, Джулия с нетерпением следила, как одна за другой летят минуты. Она размышляла о том, чем Роза рисковала ради любви. Стоила ли того любовь? И сожалела ли когда-нибудь Роза об этом?

У Бруклайна дорога внезапно опустела, но Джулия уже знала: она все равно опоздает. Когда она вбежала в терминал «Е» аэропорта Логан, самолет Тома уже приземлился, и ей предстояла полоса препятствий из пассажиров и их багажа.

Джулия пустилась бегом, стараясь не задевать детей и ручную кладь. С бешено бьющимся сердцем она домчалась до того места, откуда через таможню выходят пассажиры. Я упустила его, решила Джулия, углубляясь в толпу, чтобы продолжить поиски. Но ей попадались лишь незнакомые лица, бесконечное множество чужих людей, которые, задевая ее и почти не поднимая на Джулию таз, проходили мимо. Людей, чьи жизни никогда не пересекутся с жизнью Джулии. И вдруг ей показалось, что она всегда искала Тома, но каждый раз упускала.

Позволяла ему ускользнуть, уйти неузнанным. «Зато теперь я знаю тебя в лицо…»

— Джулия?

Повернувшись, она обнаружила, что он, помятый и уставший после долгого полета, стоит прямо у нее за спиной. Не долго думая, она просто взяла и заключила его в объятия, а Том удивленно усмехнулся.

— Вот это прием! Я и не ожидал такого, — признался он.

— Я так рада, что нашла тебя!

— Я тоже, — тихо ответил он.

— Ты был прав. Ох, Том, как же ты был прав!

— Насчет чего?

— Как-то ты сказал, что знаешь меня. Что мы встречались и раньше.

— А мы встречались?

Она посмотрела на него, на то самое лицо, которое сегодня днем видела на портрете. Лицо, которое она всегда знала, всегда любила. «Лицо Норри».

Джулия улыбнулась:

— Да.

1888 год

Так вот, Маргарет, теперь Вы обо всем узнали, и я покоен, что эта история не умрет вместе со мной.

Ваша тетушка Роза так и не вышла замуж, и у нее не было собственных детей, но, поверьте мне, дорогая

Маргарет, вы принесли ей столько радости, сколько иные не имеют и в несколько жизней. Олдос Гренвилл недолго прожил после этих происшествий, но он был счастлив провести несколько лет рядом с Вами. Надеюсь, Вы не держите на него зла за то, что публично он так и не признал Вас своей дочерью. Вспоминайте лучше о том, как щедро обеспечивал он Вас и Розу средствами к жизни, о том, что именно он завещал Вам свое загородное имение в

Вестоне, где Вы теперь построили дом. А как бы он гордился Вашим острым пытливым умом! Как был бы горд узнать, что его дочь оказалась в числе первых выпускниц нового женского медицинского колледжа! Удивительно, что мир так переменился — в конце концов и женщинам нынче подвластны великие достижения.

Теперь будущее принадлежит нашим внукам. Вы писали, что Ваш внук Сэмюэл уже продемонстрировал замечательные способности к науке. Вы наверняка рады этому, ведь Вам, как никому иному, известно: нет призвания благороднее, чем труд лекаря. Я всем сердцем надеюсь, что юный Сэмюэл последует этой склонности и продолжит дело своих самых выдающихся предков. Те, кто спасает чужие жизни, обретают особую форму бессмертия — и в поколениях, ими оберегаемых, и в потомках, кои иначе не появились бы на свет. Лечить — значит оставлять свою метку в грядущем.

А потому, милая Маргарет, заключительное свое письмо я завершу благословением Вашему внуку.

Благословения выше этого я не дал бы ни ему, ни кому-либо иному. Пусть он станет врачом.

Искренне Ваш, О.В.Х.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

В марте 1833 года Оливер Венделл Холмс, покинув Бостон, уплыл во Францию, где в течение двух лет завершал медицинское образование. В знаменитой Медицинской школе Парижа юный Холмс имел доступ к неограниченному количеству анатомических образцов, а его наставниками были лучшие в мире умы — медики и ученые. В Бостон он вернулся куда более образованным врачом, чем большинство его американских современников.

В 1843 году в Бостонском обществе усовершенствования медицины он представил свою работу под названием «Заразность родильной горячки». Она считается его величайшим вкладом в американскую медицину. В ней предлагалась небывалая практика, которая, будучи в наши дни вполне очевидной, в те времена казалась радикально новой. Она спасла бессчетное количество жизней, уберегла людей от массы страданий, и все благодаря простому и одновременно революционному предложению Оливера Венделла Холмса: врачам всего навсего нужно мыть руки.