Сад костей Герритсен Тесс
Внутри лежали красивые кусочки стекла, ракушка, две пуговицы из китового уса — сокровища, собранные
Билли на улицах Вестэнда. Роза не раз замечала, что паренек постоянно смотрит на землю, сутуля плечи, словно старик, и все для того, чтобы подобрать тут пенни, там — какую-нибудь пряжку. Полоумный Билли ежедневно охотился за сокровищами, и красивой пуговицы ему было достаточно, чтобы оказаться на седьмом небе. В этом отношении он был счастливым человечком, наверное, самым счастливым в Бостоне, ведь какая-нибудь там пуговица могла доставить ему истинную радость. По пуговицы не заменят еду, а за похороны нельзя заплатить пустячной стекляшкой.
Захлопнув ящичек. Роза подошла к заляпанному окну и вытянула на улицу. Внизу во дворе копались курицы, а увядший на холоде садик казался сборищем коричневых стволов и лоз.
Ящик с сокровищами Билли напомнил ей о вещице, которую она положила в карман и о которой вспомнила только сейчас. Вытащив медальон на цепочке и вновь увидев украшение Арнии, она вдруг испытала новый приступ печали. Медальон в виде сердечка висел на легкой, почти невесомой цепочке — изысканной ниточке, предназначенной для изящной женской шеи. Роза вспомнила, как блестел он на светло-кремовой коже Арнии. «Моя сестра была такой красавицей, а теперь превратилась в корм для червей», — подумала Роза.
Украшение было золотым. Оно пойдет на оплату приличных похорон.
Услышав голоса, Роза снова посмотрела в окно. Во двор только что вкатила подвода, нагруженная снопами сена, и двое мужчин принялись торговаться, обсуждая цену.
Пора уходить.
Он схватила ребенка в охапку, спустилась по лестнице и тихо выскользнула из сарая.
Когда мужчины наконец договорились о цене, Роза Коннели была уже далеко — стряхивая с платья солому, она несла Мегги в сторону Вестэнда.
* * *
Кладбище Святого Августина покрывал туман, он обволакивал ноги людей, и казалось, что они не соприкасаются с землей, что их туловища просто плывут в белом мареве. Сегодня здесь так людно, подумала Роза, только нот никто из пришедших не оплакивает Арнию. Она наблюдала, как процессия движется за маленьким гробиком, словно скользящим по туману, ей был слышен каждый всхлип, каждый отрывистый вздох — повисая в воздухе, горестные звуки усиливались, и казалось, что плачет все вокруг. Люди, скорбящие о ребенке, прошли мимо, полы их черных юбок и плащей разорвали туман в серебряные клочья. Никто из них не посмотрел на Розу.
Держа на руках Мегги, девушка стояла в заброшенном углу кладбища, рядом с холмиком свежей земли. Для других Роза была просто призраком в тумане — ослепленные собственным горем люди не замечали ее боли.
— Кажется, она уже достаточно глубокая.
Обернувшись, Роза поглядела на двух могильщиков.
Тот, что постарше, провел рукавом по лицу, испачкав землей щеку, которую годы, ветер и солнце испещрили глубокими морщинами. Бедняга, подумала она, ты слишком стар, чтобы, орудуя лопатой, разбрасывать мерзлую землю. Но есть надо всем. А что она будет делать в его возрасте, когда зрение ослабнет и ей не удастся вдеть нитку в иголку?
— А кто-нибудь еще придет проводить ее в последний путь? — спросил землекоп.
— Больше никто, — ответила Роза, глядя на гроб Арнии.
Это ее потеря, только ее, и Розе не хотелось делить свою утрату ни с кем другим. Она поборола внезапное желание сорвать с гроба крышку и снова взглянуть на сестру. А вдруг случилось чудо и Арния ожила? Вдруг она зашевелилась и открыла глаза? Роза потянулась к гробу, но потом все же отдернула руку. Чудес не бывает, решила она. И Арнии больше нет.
— Тогда будем заканчивать? Она кивнула, сдерживая слезы.
Старик повернулся к своему напарнику, бесцветному подростку, копавшему едва-едва, теперь мальчишка стоял сгорбившись, с безразличной миной на лице.
— Помоги мне опустить ее.
Они погружали гроб под скрип веревок, сбивая комки земли, которые с тихим стуком сыпались в яму. Я купила тебе личную могилу, дорогая, думала Роза. Уединенное место отдыха, которое тебе не придется делить ни с вонючим попрошайкой, ни с мужем, который тебя лапал.
Теперь ты будешь спать одна, при жизни ты не могла позволить себе такой роскоши.
Гроб ударился о дно могилы. Погруженный в собственные мысли, мальчишка слишком быстро отпустил веревку. Роза заметила, что старик строго посмотрел на парня, словно говоря: «Ты у меня еще получишь». Но тот не обратил на это никакого внимания, а просто выдернул веревку из ямы. Когда дело было почти сделано и землекопы принялись засыпать могилу, мальчик стал работать проворнее. Возможно, он предвкушал обед у теплого очага, и единственное, что его отделяло от еды, — не засыпанная могила. Он не видел, кто лежит в гробу, да это его и не интересовало. Важно было закопать яму, и он трудился что было силы, — влажная земля порция за порцией падала на гроб.
С другого конца кладбища, где люди прощались с ребенком, послышался громкий плач, в рыдании женщины чувствовалось столько боли, что Роза, обернувшись, поглядела на детскую могилу. И тут вдруг увидела в тумане приближавшийся призрачный силуэт. Когда фигура в плаще прорвалась сквозь белую пелену, Роза узнала лицо, наполовину скрытое под капюшоном. Мэри Робинсон, молодая больничная сестра. Остановившись, Мэри бросила взгляд через плечо, словно ощущала: у нее за спиной кто-то есть, — однако Роза не углядела никого, кроме родственников ребенка, что стояли, словно статуи, вокруг свежей могилы.
Я не знала, где еще можно встретиться с вами, — проговорила Мэри. — Мне жаль вашу сестру. Господь да упокоит ее душу.
Она утерла глаза, размазывая по щеке слезы и изморось.
Вы были добры к ней, мисс Робинсон. Гораздо отзывчивей, чем… — Девушка запнулась, не желая упоминать имя сестры Пул. Негоже говорить дурно о покойнице.
Мэри подошла поближе. Сморгнув слезы, Роза вгляделась в напряженное лицо молодой сестры, в ее измученные глаза. Мэри склонилась к девушке, понизив голос до шепота, так, что ее слова практически потонули в позвякивании лопат, бросавших землю.
— Какие-то люди расспрашивают о ребенке.
Устало вздохнув. Роза поглядела на свою племянницу, которая спокойно лежала у нее на руках. Малышка
Мегги унаследовала добродушный нрав Арнии и умела лежать абсолютно спокойно, изучая мир своими широко распахнутыми глазками.
— Я уже обо всем им сказала. Она останется с родными. Со мной.
— Роза, эти люди не из приюта. Я пообещала мисс Пул, что не стану ничего рассказывать, но молчать я не могу.
В ту ночь, когда родился ребенок, а вы вышли из операционной, ваша сестра сказала нам…
Мэри внезапно запнулась, ее взгляд был обращен не к Розе, она смотрела куда-то вдаль.
— Мисс Робинсон!
— Берегите девочку, — сказала Мэри. — Спрячьте ее где-нибудь.
Роза обернулась, чтобы понять, куда смотрит Мэри, но тут увидела, что из тумана выступил Эбен, и в горле у нее пересохло. Пусть руки у девушки задрожали, но она твердо решила, что будет стоять на своем и не позволит себя запутать. Когда он приблизился, Роза заметила, что он несет ее котомку, ту самую, с которой она прибыла в
Бостон четыре месяца назад. Эбен презрительно бросил ее к ногам девушки.
— Я позволил себе собрать твои вещи, — сообщил он. — Раз уж в заведении госпожи О'Киф тебя больше никто не ждет.
Девушка подняла котомку с сырой земли, при мысли о том, что Эбен рылся в ее одежде, ее личных вещах, лицо
Розы вспыхнуло от возмущения.
— Не вздумай приходить и выпрашивать у меня милостыню — добавил он.
— Так ты называешь давешнее насилие? Милостыней?
Она распрямила спину и смело встретила его взгляд, а при виде распухшей губы зятя испытала чувство удовлетворения. «Неужели это моя работа? Какая я молодец!» Судя по всему, резкий ответ Розы взбесил Эбена, и он приблизился еще на шаг, но потом взглянул на двоих землекопов, которые по-прежнему зарывали могилу. Сжав руку в кулак, Эбен остановился. Ну что же ты, подумала Роза. Ударь меня прямо сейчас, когда я держу на руках твою дочь. Покажи всему свету, какой ты трус.
Он разлепил губы, словно оскалившийся зверь, и проговорил напряженным, угрожающим шепотом:
— Ты не имела права ничего говорить Ночной страже. Они явились сегодня утром, во время завтрака. И теперь нее жильцы судачат об этом.
Я сказала им святую правду. То, что ты сделал со мной.
— Как будто тебе кто-нибудь верит! Знаешь, что я сказал господину Пратту? Я поведал ему, кто ты есть на самом деле. Маленькая потаскушка. Я сказал, что приютил и кормил тебя, только чтобы угодить жене. И вот как ты отплатила за мою щедрость!
— Неужели тебе все равно, что ее больше нет? — Роза устремила взгляд на могилу. — Ты пришел не для того, чтобы проститься. А для того, чтобы запугать меня, вот почему ты пришел. А между тем твоя жена…
— Моя дорогая женушка тоже с трудом выносила тебя. Роза подняла на него взгляд.
— Ты лжешь.
— Не веришь? — Он фыркнул. — Слышала бы ты, что она шептала мне, пока ты спала. Какая ты обуза, просто камень на шее, потому что она знала: без нашего попечения ты помрешь с голоду.
— Я отрабатывала свое пропитание. И делала это каждый день.
— Да я мог бы найти с десяток других девиц, умеющих управляться с иголкой и ниткой, и гораздо дешевле!
Давай же, попробуй, увидишь, к чему ты придешь. Поймешь, что скоро помрешь с голоду. Ты вернешься ко мне и станешь умолять о пощаде.
— К тебе? — На этот раз настал черед Розы — и девушка рассмеялась, несмотря на то, что ее желудок сжался в клубок от голода.
Она надеялась: нынче утром Эбен протрезвеет и почувствует хоть каплю сожаления о том, что натворил накануне. Что после смерти Арнии он наконец поймет, какое сокровище потерял, что горе хоть немного облагородит его. Но Роза повторила глупость Арнии, полагая, что Эбен способен подняться над своей ничтожной гордыней. Прошлой ночью она оскорбила его, и теперь при свете дня с него сошло все напускное. В глазах Эбена
Роза не заметила ни тени горя, только уязвленное тщеславие, а потому она не смогла отказать себе в удовольствии и еще разок полоснула по ране.
— Да, может быть, я стану голодать. Но я могу о себе позаботиться. Я сама устроила похороны сестре. Я выращу ее ребенка. А как тебя станут называть люди, когда узнают, что ты отказался от собственной дочери? Что и ломаного гроша не дал на похороны жены?
Лицо Эбена побагровело. Он бросил взгляд на могильщиков, которые, закончив дело, остановились неподалеку и стали с интересом прислушиваться к разговору. Поджав губы, Эбен полез в карман и вытащил целую пригоршню монет.
— Вот! — рявкнул он, протягивая деньги землекопам. — Берите! Пожилой мужчина с тревогой посмотрел на Розу.
— Но эта дама уже заплатила нам, сэр.
— Проклятье! Возьмите эти чертовы деньги! — Схватив испачканную руку землекопа, Эбен быстро вложил в нее монеты. А затем посмотрел на Розу. — Считай, что я выполнил свой долг. И еще — у тебя осталось кое-что, принадлежащее мне.
— Мегги тебя ничуточки не интересует. Зачем же она тебе?
— Нет, отродье мне без надобности. Я говорю о другом. О вещах Арнии. Я муж, поэтому имею полное право унаследовать ее имущество.
— У нее ничего не было.
— В больнице мне сказали, что прошлой ночью они отдали все ее вещи тебе.
— Это тебе нужно? — Она сняла с пояса небольшой сверток и передала его Эбену. — Тогда бери.
Он развязал узелок — грязная ночная рубашка и лента для волос упали на землю.
— А где все остальное?
— Там ее кольцо.
— Эта оловяшка? — Он поднял талисман Арнии, оловянное колечко с цветными стекляшками вместо драгоценных камней. И, фыркнув, бросил его под ноги Розе.
— Безделка. Такую же носит на пальце почти каждая бостонская дешевка.
— Она оставила обручальное кольцо дома. И ты знаешь об этом.
Я говорю об ожерелье. О золотом медальоне. Она никогда не говорила о том, откуда он у нее, и все это время отказывалась продать его, даже несмотря на то, что мне нужны были деньги для мастерской. За все то, что мне пришлось вытерпеть, я заслуживаю хотя бы его.
— Ты не заслуживаешь даже волоска с ее головы.
— Где он?
— Я его заложила. Как бы я иначе заплатила за похороны?
— Он стоил гораздо больше, чем это, — резко ответил Эбен, указывая на могилу.
— У меня его нет. Эту могилу оплатила я, а тебя сюда никто не звал. Пока моя сестра была жива, ты не давал ей покоя. Позволь ей хотя бы сейчас упокоиться с миром.
Эбен посмотрел на старика могильщика, который ответил ему сердитым взглядом. О, Эбену ничего не стоило ударить женщину, когда кругом не было свидетелей, зато теперь пришлось сдерживаться — прижать кулаки к бокам, прикусить безжалостный язык.
— Мы поговорим об этом позже, Роза, — только и смог процедить он.
А затем отвернулся и двинулся прочь.
— Мисс! Мисс!
Роза обернулась к пожилому землекопу, который бросил на нее сочувственный взгляд.
— Вы уже заплатили нам. Думаю, вам это понадобится. На некоторое время монет хватит, чтобы прокормить и себя, и младенца.
Она посмотрела на деньги, которые старик положил ей в ладонь. И подумала: «Некоторое время мы не будем голодать. Этого хватит, чтобы оплатить кормилицу».
Собрав свои инструменты, землекопы оставили Розу одну возле свежей могилы Арнии. Когда земля уляжется, я куплю тебе каменное надгробие. Возможно, дорогая моя, мне удастся накопить достаточно, чтобы выгравировать не только твое имя, но еще и ангела или несколько стихотворных строк, чтобы показать миру, как пусто стало в нем без тебя.
Тут до нее донеслись приглушенные рыдания — люди с других похорон начали один за другим покидать кладбище. Роза смотрела, как мимо нее в тумане проплывали мертвенно бледные лица, обрамленные черной шерстяной тканью. Как много людей оплакивает ребенка. «А почему никто не плачет по тебе, Арния?»
Только теперь она вспомнила Мэри Робинсон. Роза огляделась, но сестры нигде не было. Возможно, появление жаждавшего драки Эбена заставило ее уйти. Еще одна причина для Розы ненавидеть его.
Капли дождя брызгали ей в лицо. Скорбящие, склонив головы, потянулись с кладбища к ожидавшим их экипажам, предвкушая горячий ужин. Только Роза с Мегги на руках задержалась здесь под размывавшим почву дождем.
— Спи спокойно, дорогая, — прошептала она.
Роза подняла с земли котомку и собрала разбросанные пещи Арнии. А потом они с Мегги покинули кладбище
Святого Августина и направились в сторону трущоб Южного Бостона.
10
— Акушерство — раздел медицины, трактующий зачатие и его последствия. И сегодня вы уже слышали о некоторых из них. Многие, увы, прискорбны…
Громкий голос доктора Крауча был слышен уже на главной лестнице, за пределами аудитории, и Норрис, раздосадованный, что так сильно опоздал на утренние лекции, помчался вверх по ступеням. Прошлую ночь ему снова пришлось провести в мрачной компании Косого Джека, они предприняли вылазку на юг, в Квинси. Всю дорогу Джек жаловался на свою спину — только по этой причине он попросил Норриса поехать вместе с ним. Они возвратились в Бостон далеко за полночь с одним единственным образцом, который был в таком плохом состоянии, что даже доктор Сьюэлл, сдернув парусину, поморщился от запаха.
— Этот пролежал в земле несколько дней, — пожаловался он. — У вас что, носы заложены? Да зловоние говорит само за себя!
Норрис чувствовал, что этот запах остался на его волосах и одежде. От него невозможно отделаться — он заползает тебе под кожу, словно личинка, и вскоре каждый вдох наполняется зловонием, и ты не можешь отличить живую плоть от мертвой. Поднимаясь по лестнице в аудиторию, он снова чувствовал вонь, словно был бродячим трупом, за которым шлейфом тянулся дух его собственного разложения. Потянув за ручку и открыв дверь, Норрис тихо проскользнул в лекционную залу, где, расхаживая взад-вперед по сцене, доктор Крауч говорил:
— …хотя как раздел медицины оно отделено от хирургни и врачевания, практическое акушерство требует знания анатомии, физиологии, патологии и… — Доктор Крауч запнулся, не сводя глаз с Норриса, в попытке отыскать свободное место юноша успел сделать всего несколько шагов по проходу.
Внезапная тишина привлекла внимание слушателей вернее любого крика. Вся аудитория, словно многоглазое чудовище, обернулась на Норриса, взгляды словно пригвоздили юношу к полу.
— Господин Маршалл, — обратился к нему Крауч. — Мы крайне польщены, что вы решили присоединиться к нам.
— Простите, сэр: Мне нечем оправдаться.
— Конечно. Что ж, ищите место!
Норрис заметил незанятый стул как раз перед тем рядом, где сидели Венделл и двое его друзей.
Тем временем доктор Крауч откашлялся и продолжил:
— И в заключение, джентльмены, я хочу, чтобы вы подумали о следующем: иногда врач — единственное препятствие на пути тьмы. Вступая в мрачные владения болезни, мы должны сражаться и привносить святую надежду и бесстрашие в те несчастные души, что висят на полоске от смерти. Так что помните о священном долге, который, возможно, скоро ляжет на ваши плечи. — Крауч остановился в центре сцены, расставив свои короткие ноги, и его голос зазвучал так, будто он призывал добровольцев на войну: — Храните верность своему призванию!
Не изменяйте тем, кто вручил свою жизнь в ваши в высшей степени достойные руки.
Крауч выжидательно уставился на аудиторию, несколько секунд в зале царила абсолютная тишина. Затем
Эдвард Кингстон, поднявшись с места, принялся аплодировать — громко и нарочито, что не ускользнуло от внимания Крауча. Остальные тут же присоединились к Кингстону, и вскоре зала взорвалась аплодисментами.
— Что ж. Я бы сказал, его игра достойна представления Гамлета, — заметил Венделл, сухая похвала юноши потонула в шквале оваций. — Когда же он начнет кататься по полу, изображая сцену гибели?
— Тсс, Венделл, — одернул его Чарлз. — Ты хочешь, чтобы у нас у всех были неприятности?
Спустившись со сцены, Крауч устроился в первом ряду, где сидели другие преподаватели. И теперь доктор
Олдос Гренвилл, декан медицинского колледжа и дядя Чарлза, поднялся, чтобы обратиться к студентам. Хотя его волосы уже посеребрила седина, доктор Гренвилл казался высоким и осанистым — поразительная личность, он способен был покорить зал одним единственным взглядом.
— Благодарю вас, доктор Крауч, за невероятно содержательную и вдохновляющую лекцию об искусстве и мастерстве акушеров. Мы приблизились к финальной части сегодняшней программы, анатомированию, которое проведет наш выдающийся профессор хирургии доктор Эраст Сьюэлл.
Дородный доктор Сьюэлл тяжело поднялся с первого ряда и направился к сцене. Там оба джентльмена сердечно пожали друг другу руки, а затем доктор Гренвилл снова сел на свое место, оставив Сьюэлла в центре внимания.
— Перед тем как начать, — проговорил Сьюэлл, — я хочу вызвать добровольца. Возможно, какой-нибудь джентльмен из числа студентов-первогодков отважится выступить в роли ассистента прозектора?
В зале воцарилась тишина — юноши, занимавшие все пять рядов аудитории, благоразумно разглядывали свои ботинки.
— Ну же, чтобы узнать, как устроен человек, вам придется окропить руки кровью. Вы только что приступили к изучению медицины и ни разу не были в прозекторской. Сегодня я помогу вам познакомиться с этим потрясающим механизмом, этой сложной и внушительной структурой. Так кто же наконец решится на это?
— Я, — заявил Эдвард, вставая.
— Итак, свою помощь предложил господин Эдвард Кингстон, — объявил профессор Гренвилл. — Пожалуйста, поднимитесь на сцену, к доктору Сьюэллу.
Шагая по проходу, Эдвард одарил коллег самоуверенной улыбкой. Взглядом, который говорил: «Я не такой трус, как все вы».
— И откуда у него столько смелости? — пробормотал Чарлз.
— Нам всем придется через это пройти, — заметил Венделл.
— Смотри, как он упивается вниманием. Готов поклясться, я трясся бы, как осиновый лист.
Зa кулисами раздался грохот колес, и ассистент выкатил па деревянную сцену стол. Доктор Сьюэлл надел халат и закатал рукава, а тем временем ассистент вынес небольшой столик, на котором стоял поднос с инструментами.
Каждый из вас, — начал доктор, — получит возможность овладеть хирургическим ножом в прозекторской. Но при этом ваш контакт будет слишком кратким. При таком недостатке анатомических образцов нельзя терять ни единой возможности. Надеюсь, вы будете стремиться к углублению знаний каждый раз, когда появится предмет исследования. Сегодня нам повезло, и такая возможность представилась. — Он помолчал, надевая фартук. -
Искусство анатомирования, — продолжил доктор Сьюэлл, завязывая тесемки, — это действительно искусство.
Сегодня я покажу вам, как им заниматься. Не как мясник, разрубающий тушу, а как скульптор, создающий произведение из куска мрамора. Это я и собираюсь сделать сегодня — не просто анатомировать труп, но обнажить красоту каждой мышцы и каждого органа, каждого нерва и кровяного сосуда. — Он повернулся к столу, на котором лежал по-прежнему закрытый труп. — Давайте посмотрим на сегодняшнюю особь.
Когда доктор Сьюэлл потянулся к покрывалу, Норрис тут же испытал приступ тошноты. Он догадывался, кто там лежит, и в ужасе ждал, что вот-вот перед ним предстанет полусгнивший покойник, которого они с Косым
Джеком откопали прошлой ночью. Но, когда доктор Сьюэлл отбросил простыню, взгляду открылся не смердящий труп мужчины, а тело женщины.
Норрис узнал ее даже со своего места в аудитории.
Волнистые рыжие волосы каскадами ниспадали со стола. Ее голова с полусомкнутыми веками и полураскрытыми губами была слегка повернута — так, чтобы было видно собравшимся. В лекционной зале воцарилась такая тишина, что Норрис мог слышать колотящийся в ушах ритм собственного сердца. «Этот труп — сестра Розы Коннелли. Сестра, которую она обожала». Как же, господи боже мой, любимая сестра девушки оказалась на анатомическом столе?
Спокойно взяв с подноса нож, доктор Сьюэлл подошел к трупу сбоку. Казалось, он не замечал потрясенного молчания, воцарившегося в зале, обратившись к предмету исследования, доктор мало чем отличался от ремесленника, приступившего к работе. Сьюэлл бросил взгляд на Эдварда — оцепеневший юноша стоял у изножья стола. Вне всякого сомнения — Эдвард тоже узнал это тело.
— Советую вам надеть фартук. Похоже, Эдвард не слышал его.
— Господин Кингстон, если вы не хотите запачкать свой превосходный китель, я советую вам снять его и надеть фартук. А потом подойти сюда и помочь мне.
Похоже, даже высокомерный Эдди потерял самообладание и нервно сглотнул, прежде чем надеть длинный, закрывавший грудь фартук и закатать рукава.
Доктор Сьюэлл сделал первый надрез. Безжалостная прорезь протянулась от грудины до таза. Кожа раздвинулась, обнажая содержимое брюшины, оттуда показались петли кишечника, которые тут же вывалились наружу и свесились со стола влажными лентами.
— Ведро, — проговорил Сьюэлл. Он посмотрел на Эдварда, который с ужасом разглядывал зияющую рану. — Кто-нибудь может поставить сюда ведро? Кажется, мой помощник не способен на осмысленные действия.
Неловкий смех прокатился по аудитории, смех над тем, что надменного коллегу публично поставили на место.
Зардевшись, Эдвард схватил деревянное ведро с инструментального столика и поставил его на пол так, чтобы в него попали выползшие из живота влажные кишки.
— Над внутренними органами, — снова заговорил доктор Сьюэлл, — располагается стенка из ткани, называемая сальником. Только что я прорезал ее, выпустив кишки, которые, как видите, выпали из брюшины. У джентльменов постарше, особенно у тех, кто с радостью предавался чревоугодию, эта стенка уплотняется из-за жира. Однако у данной особи женского пола, как я посмотрю, отложения незначительны.
Его окровавленные руки подняли полоску практически прозрачного сальника, чтобы продемонстрировать его аудитории. Затем доктор перегнулся через стол и бросил сгусток ткани в ведро. Он приземлился с тихим всплеском.
— А сейчас я уберу кишечник, который мешает разглядеть находящиеся под ним органы. Мясник, который уже забивал корову или лошадь, прекрасно знает, насколько объемны кишки, однако студенты-первогодки часто поражаются этому во время первого анатомирования в своей жизни. Сначала я произведу резекцию тонкого кишечника на уровне пилорического отверстия, там заканчивается желудок…
Доктор Сьюэлл взял нож и нагнулся, а потом поднял руку, державшую отсеченный конец кишечника. Затем, отпустив кишку, доктор позволил ей соскользнуть со стола, она так и упала бы на пол, если бы Эдвард вовремя не подхватил ее голыми руками. Юноша с отвращением опустил кишку в ведро.
— Теперь я отделю другой конец, в том месте, где тонкий кишечник превращается в толстый, у илеоцекального отверстия.
Доктор снова взялся за нож. А затем выпрямился, показывая другой отрезанный конец.
— Чтобы продемонстрировать чудеса пищеварительной системы человека, я попрошу своего ассистента взяться за один конец тонкого кишечника и отойти по проходу, насколько позволит длина.
Эдвард заколебался, с отвращением глядя в ведро. Затем, скорчив физиономию, запустил руку в скопище внутренностей и вынул отрезанный конец кишечника.
— Идите, господин Кингстон. В дальний конец залы.
Держась за свой конец кишки, Эдвард двинулся по центральному проходу. Норрис уловил отвратительный запах мертвечины и заметал, как студент, сидевший по другую сторону прохода, закрыл нос рукой в попытке защититься от вони. Эдвард же по-прежнему продолжал шагать, волоча за собой завиток кишки, словно смердящую влажную веревку, пока она наконец не натянулась, приподнявшись с пола.
— Посмотрите, какая длинная, — сказал доктор Сьюэлл. — В этой кишке примерно шесть метров. Шесть метров, господа! А это всего лишь тонкий кишечник. Я не стал трогать толстый. Это один из самых потрясающих органов, находящихся в животе у каждого из вас. Подумайте об этом, когда сядете завтракать. Ваш статус не имеет никакого значения — богаты вы или бедны, стары или молоды, ваша брюшная полость выглядит так же, как у любого другого мужчины.
Или женщины, подумал Норрис, глядя не на орган, а на выпотрошенную особь, лежавшую на столе. Даже такую красавицу прозектор может превратить в ведро потрохов. А где же душа? Где та женщина, что когда-то обитала в этом теле?
— Господин Кингстон, вы можете вернуться на сцену, а кишечник положить в ведро. А теперь мы посмотрим, как выглядят сердце и легкие, что ютятся в грудной клетке. — Доктор Сьюэлл потянулся за устрашающего вида инструментом и сомкнул его тиски на ребре. По зале разнесся звук треснувшей кости. Он бросил взгляд в аудиторию. — Грудную клетку можно рассмотреть, только заглянув в полость. Думаю, будет лучше, если студенты первого года поднимутся со своих мест и подойдут поближе, чтобы досмотреть анатомирование. Давайте соберемся вокруг стола.
Норрис поднялся. Он сидел ближе всех к проходу, а потому первым оказался у стола. Но он бросил взгляд не в открытую грудную полость, а на лицо женщины, чьи самые сокровенные тайны обнажились в присутствии целой залы чужаков. Она так прекрасна, подумал Норрис. Арния Тейт находилась в самом расцвете женской привлекательности.
— Если вы встанете кружком, — продолжал доктор Сьюэлл, — я покажу вам, что интересного обнаружил в ее тазовой области. Судя по размеру матки, которая легко прощупывается, можно заключить, что данная особь недавно рожала. Несмотря на то, что труп довольно свежий, вы наверняка заметили, что запах ее брюшной полости особенно неприятен, а брюшина явно воспалена. Имея в виду все эти обстоятельства, я хочу выдвинуть предположение о вероятной причине смерти.
В проходе что-то громыхнуло.
— Он дышит? Проверьте, дышит ли он! — взволнованно воскликнул один из студентов.
— Что случилось? — громко спросил доктор Сьюэлл.
— Племянник доктора Гренвилла, сэр! — доложил Венделл. — Чарлз потерял сознание.
Профессор Гренвилл, явно пораженный этой новостью, поднялся со своего места в первом ряду.
Протиснувшись сквозь скопление студентов, он быстро двинулся по проходу в сторону Чарлза.
— С ним все хорошо, сэр, — заявил Венделл. — Чарлз приходит в себя.
Оставшийся на сцене доктор Сьюэлл вздохнул:
— Людям со слабыми нервами изучать медицину не рекомендуется.
Опустившись на колени рядом с Чарлзом, Гренвилл похлопал его по лицу:
— Очнись, очнись, мальчик мой. У тебя просто закружилась голова. Утро выдалось тяжелым.
Чарлз застонал и обхватил голову руками.
— Меня тошнит.
— Я выведу его на улицу, сэр, — предложил Венделл. — Ему наверняка нужен свежий воздух.
— Благодарю вас, господин Холмс, — ответил Гренвилл.
Когда профессор поднимался с колен, казалось, он и сам еле держится на ногах. «Слабость присуща всем, даже самым закаленным из нас», — подумал Норрис.
При помощи Венделла Чарлз неуверенно поднялся и поплелся по проходу. До слуха Норриса донеслось хихиканье одного из студентов:
— Ну ясно, это же Чарли! Только и делает, что теряет сознание!
Но это могло случиться с каждым из нас, подумал Норрис. Оглядев аудиторию, он увидел лишь мертвенно-бледные лица. Какой нормальный человек может без отвращения смотреть на эту утреннюю резню?
К тому же она еще не закончилась.
Доктор Сьюэлл, который по-прежнему стоял на сцене, холодно окинул взглядом аудиторию и снова взялся за нож:
— Господа! Продолжим?
11
НАШИ ДНИ
Удирая от жаркого бостонского лета, Джулия гнала машину на север, туда же следовал поток прочих автомобилей, владельцы которых стремились провести выходные в Мэне. Когда она достигла границы Нью Хэмпшира, температура за бортом снизилась на шесть градусов. А еще через полчаса, когда она въезжала в Мэн, воздух начал казаться просто-напросто ледяным. Вскоре лес и скалистое побережье вовсе скрылись под завесой тумана, и с этого момента надвигающийся на нее мир стал абсолютно серым, а дорога принялась вихлять по призрачной местности, состоявшей из подернутых поволокой деревьев и едва видных фермерских домиков.
Когда Джулия уже ближе к вечеру прибыла в курортный городок Линкольнвилл, туман стал таким густым, что она с трудом различила внушительный абрис айлсборовского парома, стоявшего у причала. Генри Пейдж предупредил ее, что на судне не так уж много места для машин, а потому Джулия оставила автомобиль на парковке у пристани, прихватила дорожную сумку и взошла на борт.
Если в тот день из окна парома, идущего на Айлсборо, и можно было что-нибудь разглядеть, то Джулии этого сделать не удалось.
Сойдя с судна, она очутилась в абсолютно непонятном сером мире. Дом Генри Пейджа располагался всего в полутора километрах от причала — «летом одно удовольствие пройтись», как сказал сам хозяин. Но в густом тумане такая прогулка могла показаться бесконечной.
Чтобы не попасть под колеса проезжавших мимо машин, Джулия старалась держаться как можно ближе к обочине дороги, чуть заслышав приближающийся шум автомобиля, она забиралась в заросли травы. Значит, вот оно какое, лето в Мэне, размышляла Джулия, поеживаясь, — на ногах у нее были лишь шорты и босоножки.
Доносилось чье-то щебетание, но разглядеть птиц не удавалось. Джулия видела лишь мостовую под ногами и сорняки на обочине.
Вдруг перед ней возник почтовый ящик. Закрепленный на скривившемся столбике, он казался основательно проржавевшим. Джулия старательно пригляделась и с трудом разобрала сбоку поблекшую надпись: «Каменный бугор».
Дом Генри Пейджа.
Узкая проселочная дорога неуклонно карабкалась по густому лесу, а кусты и ветви жадно протягивали свои лапы, словно хотели расцарапать проезжающие автомобили. Чем дальше пробиралась Джулия по заброшенной дороге, тем неуютней ей становилось на острове, который будто бы поперхнулся туманом. Дом вырос перед ней так внезапно, что она, вздрогнув, остановилась, словно в дымке замаячило не здание, а какой-нибудь страшный зверь. Здание было из камня и старого дерева, которое за долгие годы, проведенные на соленом воздухе, приобрело серебристый оттенок. Океана Джулия не видела, но знала, что он рядом, — было слышно, как волны бились о камни и кричали чайки, кружившие над головой.
Взобравшись на крыльцо по обветшалым гранитным ступеням, Джулия постучала. Господин Пейдж заверил ее, что будет дома, но дверь так никто и не открыл. Она не взяла с собой куртку, а потому замерзла, идти ей тоже было некуда — разве что назад, к пристани. Разочарованно вздохнув, Джулия поставила сумку на крыльцо и двинулась в обход здания. Раз уж Генри нет дома, почему бы не взглянуть на округу, если, конечно, сегодня вообще что-нибудь удастся увидеть.
По вымощенной камнем дорожке Джулия прошла на задний дворик, заросший кустами и растрепанной травой.
Владения Пейджа явно нуждались в садовнике, однако, судя по обилию каменной кладки, можно было сказать наверняка: когда-то этот холм слыл местной достопримечательностью. Она заметила поросшие мхом ступени, ведущие куда-то вниз, в туман, и низкие каменные стены, внутри которых на разных уровнях располагались цветочные клумбы. Увлекаемая шумом прибоя, Джулия двинулась вниз по ступеням, мимо зарослей тимьяна и котовника. Должно быть, море теперь совсем рядом, еще мгновение — и она увидит пляж.
Сделав очередной шаг, Джулия угодила ногой в пустоту.
Она изумленно вскрикнула и отпрянула, приземлившись пятой точкой на ступени. Некоторое время Джулия просто сидела и сквозь колышащуюся занавесь тумана смотрела на камни, которые лежали внизу метрах в шестидесяти. Только теперь Джулия заметила, что почва по обе стороны от нее размыта, а оголенные корни какого-то дерева с трудом хватаются за край потрескавшейся скалы. Глядя на море, она подумала: «Если бы упала, наверняка осталась бы жива, а вот в студеной воде долго не протянула бы».
Еле держась на ногах, Джулия принялась карабкаться назад, к дому, всю дорогу ее обуревал страх, что скала внезапно обрушится, унося ее с собой. Почти достигнув вершины, она увидела, что хозяин уже поджидает ее.
Его плечи были опущены, узловатая рука сжимала трость. Когда Джулия говорила с ним по телефону, она догадалась, что Генри Пейдж — человек преклонных лет. Теперь ее догадка подтвердилась. Пейдж выглядел дряхлым стариком — его волосы казались белыми, словно туман, а глаза щурились за очками в металлической оправе.
— На этой лестнице опасно, — сообщил он. — Каждый год кто-нибудь обязательно падает со скалы. Почва тут зыбкая.
— Я так и поняла, — доложила Джулия, тяжело дыша после молниеносного подъема по ступеням.
— Я Генри Пейдж. А вы мисс Хэмилл, я полагаю.
Читать бесплатно другие книги:
