Всё сложно Резник Юлия
Надо как-то собраться. Осталось ещё чуть-чуть. Скоро они уедут, и мне не придётся больше носить эти маски. На летней террасе, куда я выхожу раздетой, ужасно холодно. Стужа пробирается под тонкое платье, ползёт вверх по рукам и ногам и концентрируется в области сердца. Но кожа почему-то горит. Я сгребаю с парапета свежевыпавший снег, плотно сжимаю и веду получившимся снежком по шее и дальше — по щеке к виску.
— Мне будет не хватать тебя, — слышу за спиной.
— Не надо, Олег. Это лишнее.
— И всё же я хочу сказать.
— Сказал. Теперь можешь возвращаться к жене.
— Если бы не ты, я бы не пережил этого, слышишь? Ни в чём себя не вини. Пожалуйста, Саша. Мне невыносимо думать, что тебе плохо. Что я в этом виноват… Ты самая лучшая мать из всех, что я знаю.
Я киваю. Он пятится к выходу и выходит за дверь.
— Чтобы ты сказал, если бы узнал, как я поступила с нашим ребенком? Что бы ты сказал, мальчик? — тихо-тихо шепчу я в ночь, а после сползаю по стене на промерзший, усыпанный снегом пол и хохочу… хохочу так горько! Но не проходит и пары секунд, как кто-то меня вздергивает на ноги.
— Встань! Совсем спятила — рассиживать на холодном?
В отблесках света, льющегося из окон, лицо Победного выглядит хищным, почти демоническим. Откуда он здесь? Как давно? Мы застываем нос к носу. Я выдыхаю, он носом шумно втягивает кислород. Что он слышал? Что понял? А впрочем, какая разница?..
— Спасибо. Мне действительно лучше вернуться.
Меня бьёт крупной дрожью так, что челюсти лязгают.
— Дура! — орёт. Почему он орёт?!
— Дура… — киваю. — Я буду у себя. Ты тут уж сам с гостями разберись, ладно? Я устала. Я так чертовски устала, что просто не могу…
Пошатываясь, как пьяная, иду к себе. Шум в квартире бесит, но я-то понимаю, что совсем скоро в ней вымрут все звуки, и поэтому не спешу от него избавляться совсем. Хотя, конечно, можно было бы просто надеть беруши.
Оставшееся до отъезда детей время я просто отстранённо наблюдаю за тем, как из моего дома, из моей жизни уходит всё то, что наполняло эти слова хоть какой-то сутью. Олег выходит из всех проектов отца, кладёт заявление на стол и тем самым отрезает себе пути к отступлению. Он выглядит озабоченным, но счастливым. А ещё очень-очень уверенным в том, что делает. Котька… последние дни не вылезает от психотерапевта. Уж не знаю, что они обсуждают, но моя девочка становится как будто спокойней. И уже не извиняется каждый раз за то, как себя вела, когда болезнь её изменила. Как и я, Котька всё еще не до конца верит в своё исцеление. Часто я замечаю, как она перебирает бумажки с последними результатами анализов, ставшими якорем, не позволяющим страху сорвать её с места и унести с собой.
А в остальном у неё те же проблемы, что и у любого другого человека, готовящегося к переезду. Найти приличное жильё в Нью-Йорке довольно сложно. Особенно по разумной цене и как можно ближе к месту работы. На это уходит несколько дней. Параллельно Котька с Олегом пакуют вещи. Я наблюдаю за их сборами со стороны и не могу поверить, что это происходит на самом деле. Нет, конечно, я рада, что у них начинается новая, наверняка более счастливая жизнь, но… Я не совсем понимаю, что мне делать со своей, старой. И жизнь ли это вообще? Моё существование полно какой-то вселенской боли. И абсолютно неискупимой вины. Такой, что даже просто дышать не даёт, теснясь в груди и перехватывая горло.
Суета вокруг идет вразрез с моим внутренним онемением. Мне кажется, я вообще ни за чем не успеваю. Только растерянно отсчитываю день за днём, что у нас остались. Иногда, когда становится совсем невмоготу, звоню Давиду Ефимовичу. Почему-то этот ещё совсем недавно чужой человек — единственный, с кем я могу говорить без усилий. Ему даже удаётся убедить меня посмотреть в сторону антидепрессантов. Проблема в том, что я забываю их пить. Я вообще всё забываю…
Заряд индикатора на нуле. Мне ещё удаёется проводить Котьку с Олегом в аэропорт, обняться крепко на прощание и даже выпить с ними кофе. Но когда их фигуры исчезают из поля зрения, из меня будто кто-то рывком выдергивает позвоночник.
— Саша!
— М-м-м?
— С тобой всё хорошо?
— Да, конечно.
Мне бы просто дойти… всё равно — куда. Желательно до горизонтальной поверхности, на которую можно лечь, потому что ноги совсем не держат. Как-то доползаю до Борькиной машины. Сажусь-ложусь — он откидывает мне спинку. И я еду лёжа, будто раненая, вжавшись носом в кожаную обивку его «Майбаха».
— Саша, вставай. Это ненормально!
И я вроде слышу, да… Но его слова не задерживаясь проходят сквозь меня.
А дальше… Дальше дни сливаются. Работы перед Новым годом столько, что хоть вешайся. Но даже ей я не могу заняться. Всё, на что меня хватает, — передать право подписи своему заму. И то только для того, чтобы он, наконец, от меня отвязался. Чтобы все они от меня отвязались. Я ничего не хочу… Это не депрессия. Не апатия. Это что-то страшное, мутное, чёрное и зловонное, что поднимается откуда-то снизу и утаскивает меня за собой. В какой-то момент весь мой день сводится к простым ритуалам — я лежу, отвернувшись к стене, и встаю лишь затем, чтобы сходить в туалет. Хотя и эти подъёмы со временем становятся всё реже. Есть я толком не ем. Да и пить не особенно хочется. Краем сознания я, конечно, понимаю, к чему это всё ведёт. Понимаю, почему ругается Победный, который какого-то чёрта не отходит от меня ни на шаг, Ленка Свиблова, наши друзья, родные… О, те проведывают меня с завидной регулярностью, несмотря на то, что я не могу себя заставить даже просто с ними заговорить.
— Ты как хочешь, Саша, но я вызываю врача. Не могу смотреть, как ты умираешь.
— Не надо врача, — шепчу я, понимая, что Борис настроен весьма решительно.
— А что надо?
И правд — что?
— Мандарин.
— Мандарин?
— Да, мандарин.
— Ладно, — Победный трёт заросшую щёку. Глаза у него красные от недосыпа, словно у мыши. — Я сейчас куплю. В овощном ларьке, да? Там вкуснее…
Он суетливо собирается, рассовывает по карманам телефон и ключи. Кажется, это никогда не кончится, но очень скоро я остаюсь одна, как и хотела. Мне сложно даже просто подняться. Соскребаю себя с постели, сажусь, даю себе время отдышаться, спускаю ноги с кровати. И отвлекаюсь на запиликавший телефон. Сообщение от Гройсмана очень некстати наталкивает на мысли о том, что он, наверное, будет винить себя за то, что не смог помочь мне. Я этого не хочу. Поэтому набираю: «Спасибо за всё. Вы сделали для меня больше, чем я могла надеяться».
Нажимаю на кнопку «отправить» и шагаю по стеночке дальше, едва переставляя будто утопающие в зыбучих песках ноги. А дальше — всё просто. Я столько раз прокручивала это в голове. Забраться на стол, отодвинуть шторку и провернуть ручку на оконной раме. Восемнадцатый этаж. Люди внизу — букашки. Я выпрямляюсь на подоконнике, гляжу вниз. Порыв сквозняка едва не сбивает с ног, надувает парусом штору. Я поджимаю озябшие пальцы, делаю шаг вперед, а всё равно назад падаю. Потому что меня прочно держат чужие родные руки.
— Дура! Ну, что же ты за дура такая?
Глава 26
Время течёт будто сквозь меня. Я даже толком не могу понять, где я. Действительность возвращается постепенно, словно меня щадя. Неожиданной посреди зимы птичьей трелью. Звоном посуды, доносящимся как будто откуда-то снизу. Знакомыми и любимыми с детства ароматами. Вкусами…
— И ещё ложечку. Вот молодец! Алла Юрьевна специально для тебя приготовила. Не представляю, как можно есть рыбный суп, это же какая-то ужасная гадость… А ещё она спрашивала про меню на Новый год. Но я в этом всём не разбираюсь. Мы, кажется, гуся запекали раньше?
Победный ведёт по моим губам тканевой салфеткой. Я без сил откидываюсь на подушку. Как бы он меня ни расхваливал, съела я совсем чуть-чуть. Больше сжавшийся от голодовки желудок просто не в состоянии принять. Но, видно, после всего и это — неплохо.
— Погоди. Давай я тебе подложу подушку под спину…
Перед глазами, как в калейдоскопе, плывут круги, а потом мир как-то резко обретает очертания. Я фокусируюсь на тёмных уставших глазах Бориса.
— Боря?
Победный дёргается, как если бы уже потерял надежду, что я вообще когда-нибудь заговорю.
— А кто ж ещё? — сипит он.
— Не знаю, — опускаю ресницы. — Мы где?
— Дома. Оглянись.
Он отстраняется, давая мне больше пространства для обзора. Глазам открывается моя старая спальня. Точней… наша с ним. Так вот откуда птицы. Здесь, за городом, они, озябшие, бывает и впрямь поют.
— Дома… — перекатываю слово на языке, хочу заново его распробовать.
— Тебя хотели забрать в больницу, но я решил, что здесь тебе будет лучше. А в остальном… Врач тебя навещает каждый день. Ты что, вообще ничего не помнишь?
Ну почему же? Что-то такое я смутно припоминаю, но обсуждать это нет никаких сил. Меня охватывает дрёма, я засыпаю, свесив голову на бок, и просыпаюсь лишь посреди ночи от знакомого, но давно забытого звука. Несколько секунд вслушиваюсь в него и… улыбаюсь. Впервые за миллион лет. Храпит Победный как прежде громко. Раньше, ещё до развода, я бы непременно его растолкала. Заставила бы перевернуться на бок, чтобы не мешал мне спать своими руладами. А теперь как-то не хочется. Теперь его храп — как подтверждение, что я не одна. Даже во сне не одна. Он рядом. И был… все эти дни. Сколько бы их не прошло.
Сон уходит. Мне не сидится на месте. Я нащупываю выключатель. Всё же мышечная память — удивительная штука. Пальцы безошибочно находят нужную кнопку, как будто и не было последних трёх лет. Тусклый свет ночника заливает комнату. Переворачиваюсь на бок и принимаюсь внимательно разглядывать того, кого знаю, может, лучше самой себя. Даже во сне Победный не выглядит отдохнувшим. Видно, и впрямь переживал. И хоть я, решив со всем махом покончить, меньше всего этого хотела, сейчас — его чувства не могут не трогать. И они трогают, да… Пробиваясь даже через некоторое душевное онемение, вызванное приёмом лекарств.
Я встаю. Касаюсь босыми ногами пола. Ощущаю под ногами рельеф и некоторую прохладу. Первые шаги выходят нетвёрдыми. Дальше — легче. Я спускаюсь по лестнице вниз. Брожу по комнатам, в которых ничего не изменилось с тех пор, как мы с детьми съехали. Заглядываю в кухню. Уж не знаю, водил ли Победный Киру в наш дом, но здесь о её присутствии ничего не напоминает. Не то чтобы это имело значение после всего, что с нами произошло, но…
На этом мои силы заканчиваются. Я понимаю, что в жизни не поднимусь наверх. И потому укладываюсь в гостиной на диване. Вырубаюсь моментально. А утром просыпаюсь от криков.
— Саша! Саша, ты где? Ты тут? Да твою ж мать…
Выглядываю из комнаты. Победный носится по холлу в одних трусах. И это, надо заметить, весьма забавное зрелище. С губ срывается странный звук. Я удивлённо замолкаю, в попытке понять его природу.
— Ах вот ты где!
— Ага. Я уснула в гостиной.
Звук повторяется. И ещё, и ещё…
— Смешно тебе? — сощуривается Борис, а до меня, наконец, доходит, что я и впрямь смеюсь! — Ах так? — наступает Победный. Я взвизгиваю, как девчонка, и несусь прочь. Хотя понимаю, что мне от него нигде не спрятаться. Без сил падаю на диван. И практически тут же Борис опускается рядом.
— Смешно?
— Очень.
Он прижимает меня к себе, я не отталкиваю. Всё веселье испаряется вмиг, будто его и не было. Глаза щиплет. Наверное, за это время, что я была не в себе, Победный здорово поднаторел в невербальных способах коммуникации. Потому что он догадывается о моём состоянии сходу, ещё до того, как моё тело начинает сотрясаться от всхлипов.
— Ну, всё-всё. Саш, давай я позвоню врачу?
— Не надо.
— Но тебе плохо!
Нет, он не понимает. Мне лучше. Мне гораздо-гораздо лучше. Я, по крайней мере, чувствую хоть что-то. Может быть, внутри ещё не все умерло?
— Не надо врача. Просто давай полежим. Вот так.
Победный проходится по мне нерешительным, полным сомнений взглядом. Неуверенно кивает и ласково, будто боясь сломать, обнимает меня в очередной раз, ладонью прижимает к своей груди мою голову. И так мы лежим долго-долго. Приходит домработница. Завидев нас на диване, осторожно пятится назад, не сумев скрыть улыбки.
Тело затекает. Я верчусь.
— Хочешь, я тебя причешу?
— Причешешь?
— Хм… Ну, да. Я тебя причёсывал. Ты не помнишь? Это врач рекомендовал. Телесный контакт, знаешь ли, очень способствует выздоровлению.
— Серьёзно?
— Угу. Думаешь, почему животные чуть что хватаются друг другу чистить шерсть? Груминг имеет отличный терапевтический эффект.
Точно, я помню, как он меня расчёсывал, как, чертыхаясь, пытался заплести косы…
— Разве тебе не надо быть на работе?
— Нет. Моё место здесь.
— Ладно. Расскажи мне что-нибудь…
— Что?
— Ну, не знаю. Про меню на Новый год. Или почему до сих пор не купил ёлку.
— Забыл! Веришь? Совсем забыл. А ведь у нас неподалеку питомник. Помнишь? Можно купить в горшке, а потом высадить.
— Помню, — киваю сонно.
— А хочешь, мы вместе поедем выберем? Тебе не помешает свежий воздух.
— Может быть завтра, — бормочу я, не желая идти в отказ сразу. Потому что Победный старается, едва из трусов не выпрыгивает, чтобы мне угодить.
И мы действительно едем в питомник на следующий день. Я всё время мерзну, поэтому ёлочку выбираем быстро. А потом я сижу на веранде, закутавшись в одеяло, и наблюдаю за тем, как Борис украшает деревья гирляндами.
— Ну как?
— Мир был бы в восторге.
— А ты?
— Всё очень красиво, Боря.
— Я старался.
— Хм… А как ты узнал, что я собиралась… Собиралась…
— Покончить с собой? Не знаю. Просто внутри появилось какое-то странное чувство, что я ни в коем случае не должен уходить. А потом позвонил этот твой Давид Ефимович.
— Давид Ефимович? — в моём безэмоциональном до этого голосе проскальзывает лёгкое удивление.
— Ну да. И приказал, если я не рядом, мчать домой со всех ног. Как-то он тебя вычислил. Он вычислил… А я не смог.
Борис выглядит опустошённым. И это невыносимо. Я привыкла к нему другому: сильному, цельному, всегда знающему, как правильно поступить.
— Ты ни в чём не виноват.
— Виноват. Все наши беды начались, когда я ушёл.
Может так. А может, и нет. В любом случае у меня нет сил с ним спорить. К тому же вообще непонятно, есть ли в этом какой бы то ни было смысл. Я пока не берусь судить. Не берусь планировать ни завтра, ни жизнь через время. Двигаясь от одной временной точки к другой, я пока не замахиваюсь ни на что другое.
Под колесами чьей-то машины шуршит гравий, которым посыпана подъездная дорожка. Я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, кто приехал. Это не прям интерес-интерес, скорей попытка вести себя так, как я повела бы себя раньше. До того, как жизнь потеряла все краски.
— Лена…
— Это я позвал. Ничего? Она мне весь мозг выклевала.
— Ничего.
Я с улыбкой наблюдаю за тем, как Свиблова осторожно шагает по обледеневшей дорожке на высоченных каблуках. Маневрировать ей непросто, тем более, что под ногами путается дворняга соседей, которая проникла на нашу территорию, вырыв подкоп под забором.
— Привет! У вас, как всегда, красота! — восхищается Свиблова.
У нас… Как будто и правда я никуда не уезжала. Как будто кто-то в одной точке нажал на паузу, и всё, что было, — привиделось, а вот теперь зачем-то ткнул в кнопку «плей».
— Нет, вы посмотрите на неё! Она опять с вином притащилась, — притворно негодует Победный.
— Так ведь с безалкогольным!
— А дальше что? — включаюсь в диалог, припомнив бородатый анекдот. — Резиновый мужчина?
— Ну, насчёт резиновых мужчин я не знаю, но к нам в редакцию намедни обратился весьма известный бренд интимных игрушек с предложением осветить ассортимент. И такие там штуки, скажу я вам… Размеры, объёмы…
— Свиблова! — рявкает ярый блюститель морали Победный. Мы с Ленкой переглядываемся и хохочем, хохочем… Отсмеявшись, неловко кошусь на Бориса, что с болезненной жадностью наблюдает за каждым моим движением. Сердце сжимается. Я не знаю, что нас ждёт впереди, и что я к нему чувствую, помимо благодарности, но… Раз я выбралась из поглотившего меня болота, может, стоит дать нам обоим шанс?
Вечер проходит неплохо, но я всё ещё очень быстро устаю, поэтому Ленка не засиживается. Мы с Борисом уединяемся в гостиной. Он — наряжает купленную нами ель, я — наблюдаю за ним, лёжа на диване.
— Знаешь, мне всё сложней отбрехиваться от Котки по поводу тебя. Может, ты бы ей позвонила?
— Завтра. Хорошо? Как раз и с Новым годом поздравлю.
— Тебе невыносимо его видеть? Ты… любишь… его?
— Господи, что за чушь? — шепчу едва слышно, подняв воспалённые сухие глаза к потолку.
— Ладно.
Что — «ладно»? Ну что — «ладно»? А впрочем, пофиг. Борис заканчивает, выдавливает мне на ладонь таблетки, и я их пью. После засыпаю прямо на диване. А утром мы делаем вид, что этого разговора не было.
И всё же первым я звоню Миру в Англию. Поздравляю сына с Новым годом, обещаю в скором времени приехать повидаться. Обычно детей забирают на рождественские каникулы. Но из-за моего состояния Борис принимает решение оставить Мирона в школе. Испытываю ли я вину по этому поводу? Да, конечно. Её вообще во мне с избытком. Но, по крайней мере, я больше в ней не тону. И когда черёд доходит до созвона с Котькой и Олегом, я вполне спокойна. Если у Котьки и были какие-то подозрения насчет меня, виду она не подаёт, тараторит о своём. Новостей у них явно больше, чем у нас с отцом, — как долетели, где поселились, что успели купить, куда сходить и что посмотреть. Они сидят, обнявшись, перед ноутбуком, и выглядят как никогда счастливыми. Я зажмуриваюсь, вознося молитву тому, в кого однажды утратила веру. Глаза слезятся. Чтобы не испортить им настроение, скомкано сворачиваю разговор, поздравляю с Новым годом, желаю счастья и даже обещаю, что может быть следующий праздник мы встретим у них вместе. А потом убегаю в ванную, чтобы отдышаться. Я набираю ванну с пеной, вдеваю наушники и, врубив на всю музыку, откидываюсь на борт. Вода успокаивает. Смывает грусть с души. В ушах гремят барабаны. И именно из-за них я не сразу понимаю, что происходит, когда Победный вламывается ко мне. Испугавшись, я едва не ухожу с головой под воду.
— Ты с ума сошёл?! — растерянно хлопаю глазами, глядя в его совершенно дикие глаза. — Да не тряси ты меня! Что с тобой не так?
А он трясёт. И руки мои зачем-то поднимает, осматривает…
— Боря… — тихо зову, когда, наконец, понимаю, что происходит. — Я в порядке.
— Да. Точно…
Он то ли утверждает, то ли спрашивает — непонятно. Меня начинает колотить. А его с самого начала трясёт, как эпилептика.
— Боря… Я ничего не планировала… Ты что? Ты не волнуйся так, ладно? Оно не стоит и…
— Не стоит?! — орёт он, снова меня хватает. — Не стоит? — и снова трясёт так, что у меня дёргается голова и стучат зубы. — Да я же без тебя…. Ты знаешь, что я без тебя? Ничто… Не могу. А ты как можешь? Как можешь у меня себя отнимать?! Я не позволю! Вылезай.
Он тащит меня вверх с неистовой силой. Я подчиняюсь, спускаюсь на пол, заливая его водой. Борька, став совершенно сумасшедшим, неуправляемым, прижимает меня к себе. Бормочет что-то на ухо. Что-то бессвязное… Хотя, с другой стороны, ну что он может сказать сверх того, что уже озвучил? Того, что теперь прорастает в пустыне моей души нежным хрупким побегом?
— Боря…
— Не отдам. Никому тебя не отдам. Я тебя люблю. Люблю, дуру, понимаешь?!
— Ага, — всхлипываю. — А тебе кто-нибудь говорил, что ты ужасно неромантичный?
— Неромантичный? — повторяет он оторопело.
— Именно. Нет чтобы сказать любимой женщине что-то приятное.
— Я думал, ты опять взялась за своё! Ты хоть можешь представить, что я испытал, стоя за этой чёртовой дверью?
Выныриваю из своего укрытия на его плече. Кошусь на дверь, что теперь на одной петле висит. И опять смотрю в его глаза дикие.
— Борь…
— Что?
— А давай поедем к Миру в Лондон? Устроим себе медовый месяц, что скажешь?
Победный молчит, всё с тем же болезненным недоверием вглядываясь в мои глаза. Молчи и трёт грудь, где, я знаю, больно… Его сурово поджатые губы кривятся, как у готового зареветь ребёнка. Может быть, он и плачет. Даже скорее всего… Но я этого не вижу. Он прячет лицо у меня в волосах и шепчет:
— Ради тебя — всё, что угодно.
— Ладно… И ещё…
— Да?
— Как ты смотришь на то, чтобы ещё кого-нибудь родить? Не сейчас, потом… Может быть, — тараторю, сбиваясь и путаясь.
— Господи, Саш, ты меня доконаешь… Как смотрю? Да нормально! Можем хоть сейчас начинать. Если у меня после всех этих стрессов встанет.
Я смеюсь. Хотя внутри до сих пор болит. Борька-Борька… Знакомый и такой родной, что уже и не важно — любимый ли.
— Мы не будем спешить.
— Ну уж нет! Назвалась груздем, что называется, — Победный нащупывает мою ладонь и прижимает туда, где всё как следует встало, несмотря на его опасения. — Или ты не хочешь?
Я медлю, внимательно прислушиваясь к себе. Понимая, что цена ошибки будет слишком высокой. А потом уверенно киваю и сжимаю пальцы сильней, как он любит. Как люблю я… Никакой ошибки нет. Ошибку мы совершили в прошлом. Теперь же пришло время её исправить.
— Сашка, господи, как я тебя люблю…
— Смотри не забудь об этом.
— Никогда больше. Веришь?
— А почему ещё я с тобой?
— Потому, что тоже любишь?
Вот гад! Всё и сразу ему подавай, видите ли!
— Может быть. Посмотрим на твоё поведение.
Читать бесплатно другие книги:
