Всё сложно Резник Юлия
Победный целиком сосредотачивается на дороге, пытаясь понять, как теперь выстроить наш маршрут. Мир втыкает в телефон, пересматривая отснятые фотографии. Он щелкал всё подряд — каких-то рачков, ракушки, окаменелости и насекомых, в изобилии кружащихся у нас в саду, так что ему есть на что посмотреть. Удалить, или попытаться улучшить в программе.
— Поехали ко мне, в смысле к нам?
— Нет, исключено. Я устала с дороги. Хочешь — Мира забирай, а у меня полно дел.
— Это каких же?
— Надо разобрать чемоданы, всё разложить, перестирать, подготовиться к рабочей неделе. У меня на солнце, кажется, мозги расплавились, ничего не помню.
— Сделай это в другой раз. Завтра. Я соскучился, Сашка…
Я тоже по нему скучала. Когда он ушёл, первые несколько месяцев я выла в подушку от жуткой, снедающей меня тоски по нему. Не знаю, можно ли это простить. Я пока даже не понимаю, хочу ли этого. Победный — да, он определился. А я? Не знаю. Всё слишком непросто.
— Может быть, в другой раз, — отвожу глаза и, ставя точку в нашем бессмысленном разговоре, окликаю сына: — Мир! Ты поедешь к папе? Он по тебе страшно соскучился.
Мирон с радостью соглашается. Ну кто бы сомневался?
Дома нас встречает Котька. Вылетает в холл. Бросается обниматься.
— Какие вы красивые! Загорелые! Ну, всё. Сейчас умру от зависти.
— Надо было с нами ехать. Вот в этом пакете тебе презент…
— Здрасте, тёть Саш, дядь Боря…
Оборачиваюсь к Котькиной подружке, выглянувшей из гостиной. Котька с Диной спелись давно, ещё в начальной школе, но она мне никогда особенно не нравилась. Было в ней что-то необъяснимо отталкивающее.
— Привет, Дин. Коть, ставь чайник. Я тут привела местные вкусняшки. Эта с орешками, а это, кажется, с манго. А муж твой где?
— Да ну его! Всё время торчит на работе. Дела у него.
— Понятно.
Я стараюсь не показать Котьке своей настороженности. Интересно, у Олега действительно такой уж завал? Или это предлог, под которым он отсрочивает возвращение домой? Неужто он все-таки сдался? Или близок к тому? А если так, как это переживёт Котька? Она ведь и так глубоко травмирована. Ещё один удар ей зачем?
Понимая, что нельзя поддаваться глупой, ничем пока не подпитанной панике, я усилием воли отсекаю от себя все «а если?». Может, ничего такого вообще ещё не произошло, а я уже себя накрутила до дрожи в конечностях.
Пьём чай с заморскими вкусняшками, Котька выглядит оживлённо, что не может не радовать. Она хохочет, делает с Динкой селфи и выставляет в «Инстаграм». Одного не пойму — на кой ей фильтры. Но своё мнение я держу при себе.
— Ну всё, пап, я наелся! Теперь мы можем уже поехать?
— Ты точно не поедешь с нами?
— Нет. Дел полно.
Убираю чашку в посудомойку и иду, чтобы проследить за сборами сына. Тот такой, что возьмёт половину ненужного, а о том, что может понадобиться, даже не вспомнит. Сборы проходят быстро. Выпроваживаю этих двоих, с облегчением закрываю дверь.
— Эх, мама!
— Что?
— Ну, что ты его всё отталкиваешь? Он же классный. Дин, подтверди!
— Что подтвердить?
— Папа у меня классный?
— О, да! Я бы сама с ним замутила.
— Эй! Бесстыжая, ну-ка, держи свои грязные фантазии при себе. — Котька хохочет и тычет подружку в бок. А мне почему-то не видится в этом ничего смешного. Может быть, потому, что и Дина в ответ начинает смеяться не сразу.
— Пойду разберу чемоданы, — бросаю я, подчеркивая, что не собираюсь обсуждать ничего другого.
На всё про всё уходит где-то час. Меньше, чем я думала. За это время с работы возвращается Олег. Как всякий воспитанный мальчик, заглядывает поздороваться. Я приветствую его лёгким взмахом руки и улыбкой. Олег пытается улыбнуться в ответ, но выходит что-то больше похожее на оскал. У глаз, где их ещё не так давно не было, собираются тонкие морщинки.
— Как отдых?
— Прекрасно. Тебе, кстати, тоже не мешало бы.
— На том свете отдохну.
— Не смешно.
Олег отрывисто кивает:
— Да, ты права. Знал бы я, когда с Катей знакомился, к чему это приведёт.
Я отбрасываю косметичку. Зубы сводит от мутной злобы, поднимающейся откуда-то изнутри. Из самых-самых потаённых глубин души.
— И что тогда? Не знакомился бы? — цежу сквозь стиснутые зубы. Я действительно сжимаю челюсти так плотно, что у меня начинает пульсировать в голове. А ведь ещё недавно я относилась с пониманием к тому, что ему в самом деле сложно.
Олег игнорирует мой вопрос. Подпирает затылком стену и несколько мучительно-долгих секунд бесцельно пялится в потолок, а после уходит, тихо прикрыв за собой дверь. Я возвращаюсь к работе, чтобы не анализировать то, что сейчас произошло. А работы хватает. Пока меня не было, никто особенно за хозяйством не следил. Поверхности в моём кабинете посеребрила пыль. Я сметаю ее тряпкой. Я чищу, мою и тру.
— Мам, бросай ты свои уборки! Мы ужинать садимся.
— Вы что-то заказали? — удивляюсь я, пыхтя, сдвигая диван на место.
— Олег приготовил. Он умеет. Пойдём, даже вино открыли.
— Не думаю, что тебе можно вино.
— Но вам-то пить никто не запрещал! — раздражается Котька. За время, что меня не было, она, кажется, ещё больше озлобилась.
— Ну, если только Минздрав. Но мы его не станем слушать, — сглаживаю агрессию широкой улыбкой. — Я сейчас приду. Только обмоюсь быстро.
Когда я выхожу к столу, за ним уже сидят Котька с Олегом и загостившаяся Дина. В меню рыба, молодая картошка и свежий салат. Да, этим двум есть куда расти в плане хозяйства, но, по крайней мере, они стараются. Пока я драила квартиру, Олег готовил. Это, как мне кажется, справедливо. Рыба немного подгорела, но если запить хорошим вином, даже вкусно. Котька берётся расспрашивать меня о поездке, Дина треплется о том, как живёт в Швейцарии. Судя по этим разговорам — очень хорошо живёт. На шее у богатых родителей. И в ус не дует. Нет, все-таки не зря она мне не нравится. А Олег ничего, вон. Слушает и кивает. Котька же завистливо вздыхает. Я в деталях сейчас могу рассказать, какие мысли бродят в её голове. Понятно, что она хотела бы так же беззаботно порхать по жизни, зажигать на концертах, устраивать вечеринки или что там еще они устраивают? А не получать химию.
Случайно я задеваю ложку. Та со звоном падает на пол. Я рефлекторно за ней наклоняюсь. И что же вижу? Ладошку Дины, поглаживающую моего зятя между ног. Зажмуриваюсь. В висках набатом стучит вопрос: а что же дальше? Поймать эту тварь за руку? На, мол, смотри, какую змею ты пригрела на груди? А дальше что? Скандал? Котька на нервах. Сопли-слёзы и нескончаемые разборки? Ну, ладно, с подругой можно покончить. А вот с Олегом как быть?
Так ничего для себя не решив, делаю вид, что ничего не заметила. Но взять эмоции под контроль не так уж легко, меня всё сильней колотит.
— Ну, спасибо за ужин. Теперь можно и поработать.
Котька с Диной продолжают о чем-то оживлённо трепаться, я выхожу в коридор. Кровь в ушах заглушает шаги. И вообще все другие звуки. Почему-то над хаосом в моей голове, поднимается мысль — я забыла включить стирку. Как будто это сейчас имеет хоть какое-нибудь значение! Нет, конечно, нет. Но я все равно захожу в ванную, чтобы исправить эту оплошность.
Зять присоединяется ко мне, когда я склоняюсь над барабаном, чтобы закинуть капсулу. Резко оборачиваюсь.
— Олег? Что-то случилось?
— А ты не видела?
Отвожу взгляд, но он обхватывает ладонью мой подбородок и силой поворачивает к себе.
— Не впутывай меня в это. Понял?
— Что? Так и будешь молчать?
— А что ты хочешь, чтобы я сказала?
— Не знаю. Какой я негодяй, может быть. Низкий человек. У него жена болеет, а он вон что себе позволяет.
— Ну, кажется, ты всё и сам озвучил. Теперь я могу выходить?
— А я старался, Саш. Я два года терпел. Но не могу уже, просто не могу. Я на стенку готов лезть. Просто… от недостатка человеческого тепла. Какого-то хотя бы маломальского участия. Меня достало каждый раз выпрашивать секса и чувствовать себя виноватым. Я мужик. Мне нужна женщина. Мне нужна женщина… — сбивчиво шепчет он, обжигая мой покрытый холодным потом висок дыханием.
— Скажи об этом Кате.
— Она меня не хочет! Не хочет, слышишь? Я… Если бы она была здорова, я бы ушёл. Клянусь. А так… Кем я буду? Кем я буду, Саша?! Скажут — ну какой мудак! Бросил бедную девочку. И разве хоть кому-нибудь важно, что это не я её бросил! А она меня бросила. Она… Не я. Я знаю, что она винит меня в том, что случилось. Но я… Я же не специально. Я…
Котька моя дочь. Но Олега мне тоже жалко. Буквально до слёз. Я не знаю, что ему посоветовать. Ведь если жизни нет, один рецепт — разводись. Но что бы там у них с Котькой не происходило, она его вроде бы любит. Сказать так — означает предать интересы дочери. Всё так запуталось. Пока я в панике обдумываю, как выкрутиться из этой ситуации, его руки соскальзывают мне на задницу. Пальцы жёстко впиваются в плоть. Я каменею и шепчу, едва ворочая языком:
— Нет… Нет. Какого чёрта ты делаешь?
Глава 16
— На что это похоже?
— Олег, ты спятил? — мой голос дрожит.
— Нет. Но, кажется, до этого недалеко. Два года без…
Он не договаривает, бьёт кулаком в стену. И судорожно всхлипывает, уткнувшись лбом мне в плечо.
— Ты забываешься. Она — моя дочь.
— Вот и помоги ей. — От его шумного, срывающегося от эмоций дыхания у меня шевелятся волосы. А ещё от осознания того, к чему он меня подталкивает. — Лучше ты, чем какая-нибудь незнакомка, Дина, или кто-то вроде нее.
— Нет! — отрезаю я жёстко.
— Да. Саша, да… В глубине души ты это понимаешь.
Горячие ладони опускаются вниз по моим бёдрам, проникают под край платья и скользят уже по голым ногам вверх. Шок смирительной рубашкой сковывает мои конечности. След от ладоней оставляет ожоги на коже. Щенок! Думает, может так со мной поступать? Приставив к горлу кинжал, что-то требовать?
— Мы уже трахались. Одним разом больше, одним меньше, что это изменит?
— Это было до вашего знакомства с Котькой! Если бы я знала, что вы поженитесь, ни за что бы не допустила того, что произошло, — срывающимся голосом шепчу я и одновременно с этим отдираю от себя его руки. Острые ногти впиваются в его кожу. Наверняка причиняя боль.
— Если бы у нас тогда ничего не было, до знакомства с Котькой дело бы даже не дошло! Ты что, не понимаешь? Ты до сих пор нихрена не понимаешь, правда, Саша?
Как я ни брыкаюсь, его пальцы достигают кружевной кромки трусиков и проникают под неё. Остатки кислорода вскипают в лёгких, с губ срывается хрип.
— Мам, я пойду Дину провожу! — доносится из-за двери. Олег пугливо шарахается в сторону, предоставляя мне шанс убраться. И, наконец, это всё прекратить.
«Если бы у нас тогда ничего не было, до знакомства с Котькой дело бы не дошло! Ты что, не понимаешь?» — стучит в ушах бесконечным, сводящим с ума репитом.
Что он хотел этим сказать? Неужто подтверждаются мои догадки? Выходит, он искал встречи с моей дочерью специально? Какой кошмар… Зачем ему это было нужно? К чему он стремился? Отомстить мне за то, что я не ответила ему взаимностью? За-чем, мать его так, зачем?
— Я ненадолго. Может, кофе где-нибудь выпьем, и — по домам. Олег, не хочешь с нами?
— Нет. Я поработаю.
Меня с собой не зовут. Жаль, я бы согласилась. Сбежать отсюда… Интересно, я теперь хоть когда-нибудь смогу без страха оставаться с зятем наедине? Или это счастливое время в прошлом?
— До свидания, тёть Саш.
— Пока, Дина.
Вымученно улыбаюсь и прячусь за дверью кухни. Конечно, никто из них и не подумал убрать. Я сгребаю грязные тарелки со стола, убираю в холодильник остатки еды.
— Я тогда на тебе помешался, — раздаётся за спиной тихий голос Олега.
— Мне всё равно.
— А мне — нет. Хочу, чтобы ты знала. Я до того на тебе помешался, что одно время даже за тобой сталкерил. Почему ты не захотела дать мне шанс, Саша?
— Потому, что между нами мог быть только секс. И ничего больше. Я старше и…
— Дерьмо это всё! Нелепые отмазки.
— То, что было — было ошибкой.
— Говори за себя. А я с ума по тебе сходил. И с Катей познакомился от отчаяния, думая, что, может, твоя дочь на тебя хоть чуть-чуть похожа.
— Я не желаю это слышать. Дай пройти!
— Я познакомился с ней, потому что не мог получить тебя. Она же — ты наполовину.
— Ты спятил. Да-да, окончательно спятил.
Шагаю к выходу, который загораживает Олег, а он и не думает пропускать меня дальше. Я в сторону — в сторону он. Как в детском саду, ей-богу. За исключением, может, того, что темы у нас на повестке совсем не детские.
— Я ведь поначалу даже разочаровался. Да-да, разочаровался, когда познакомился с ней поближе. Что она настолько другая, во всём. И только потом, спустя время, понял, какое же она сокровище. Я только благодаря ей от тебя излечился.
Его мысли хаотичны. Слова противоречат друг другу. Я ничего, ничего не понимаю! Мне приходится переспрашивать:
— Значит, ты всё-таки её полюбил?
— Да… Да, наверное. Она хорошая. Весёлая. Талантливая… Она любит меня.
— Тогда как ты можешь? Как можешь предлагать мне то, что предлагаешь? — я хватаюсь за голову и с остервенением тру лицо.
— Это не так страшно, как тебе кажется. Я понимаю, что просто не справляюсь больше. Моим эмоциям нужен выход. Мне нужен секс. Я хочу… забыться, — речь Олега выходит нечёткой из-за того, что его порядком колотит.
— Это невозможное предательство, как ты можешь не понимать настолько простых вещей?
— Предательство — это отрицание норм и ценностей, принятых в обществе. Мы не посягаем ни на какие нормы. Не идём против клятв, которые я Кате дал. Я останусь с ней. И в горе, и в болезни, и как угодно. Ты же никогда не станешь на меня претендовать, правда? Ты — мать. И действуешь из лучших побуждений, в интересах дочери. А вот другая вряд ли будет обращать внимание на такие мелочи. Для любой другой женщины я стану желанной добычей, а Катя — соперницей.
Да он же просто меня шантажирует! Мелко, недостойно шантажирует. Намекая, что ему не составит труда найти своё на стороне. И пугая исходящими оттуда рисками для моей дочки.
— А держать в узде свои желания ты не можешь? — губы сами собой складываются в презрительную ухмылку.
— Нет… Больше нет. Два года мог, а теперь у меня крыша едет. Может, она умирает, но я-то живой! Я-то живой, мать его… Я не умер! И мои желания не умерли, хотя я, может, и рад был.
Не могу… Лучше бы ему заткнуться! Подлетаю к нему, хватаю за грудки и, брызжа слюной, шепчу:
— Она не умрёт! Понял? Не смей даже просто произносить это вслух. В моём доме… не смей.
— Не буду. Ты права. Конечно, не буду, — он прячет лицо в местечке у основания шеи. Ведёт открытым ртом по плечу, оставляя на коже влажные следы, которые холодят потоки кондиционированного воздуха. Меня бросает то в жар, то в холод. Из крайности в крайность. От желания как следует его взгреть, до… уступки, от которой мне тошно. А он снова меня хватает. Лапает. Мнёт. Трясущимися от желания руками.
— Мне кажется, я от одного этого сейчас кончу. Сашка…
Внутри все дрожит. Глотку душат рыдания. Ненавижу его! Ненавижу. Что за жизнь? За что мне это всё? Почему я? К горлу подкатывает ком. Его пальцы вновь проникают под трусики, ведут совсем по-хозяйски по бороздке между ягодиц. Ниже… А вторая рука мнёт грудь, натирая чувствительную вершинку тканью, которая сейчас ощущается наждаком. У меня сдают нервы, рвутся к чертям, высекая слёзы из глаз. Я со всхлипом отскакиваю в сторону.
— Д-даже д-думать об эт-том забудь!
Бегу прочь, прячусь за дверями кабинета, впервые в жизни запершись на замок. Чувствую себя грязной, как использованный презерватив. Хочется вымыться с мылом, но я не уверена, что это хорошая идея. Я вообще не знаю, смогу ли, заходя в ванную, не вспоминать о том, что там происходило. И в кухню, и везде, по всему дому, в котором мне, кажется, не осталось места.
Входная дверь хлопает, сообщая о том, что Котька вернулась. На неё я, кстати, тоже зла. Да, понятно, у неё бывают плохие моменты. Она, чёрт его дери, больна! Но… когда болезнь отступает, она занимается всем, чем угодно, но не своим мужем. Неужели эта дурында не понимает, что так нельзя? Неужели не может найти способ дать ему желаемое? Не верю! Неужели ей самой, в конце концов, не хочется? Не знаю!
Иду в кухню, наливаю себе коньяка и возвращаюсь в спальню. Без допинга я просто этого не вывезу. Медленно цежу. Коньяк оседает в желудке приятным тёплым комом. Но за всё хорошее, как известно, приходится расплачиваться. Я расплачиваюсь головной болью. Пока Котька с Олегом спят, я наспех собираюсь и уезжаю в офис. Я ведь так и не добралась до своих проектов. Работа здорово отвлекает.
Ближе к обеду Победный телеграфирует, что отвез Мира к бабушке.
Пальцы застывают на фотографии, присвоенной его контакту. В голове проносится мысль… А что, если всё-таки с ним сойтись? Разве это не выход? Вряд ли Олег посмеет лезть к несвободной женщине. И предлагать всю ту пошлость, что он осмелился мне предложить.
«Я думала, вы планировали провести этот день вместе».
«Возникли срочные дела в конторе».
«Ясно. Тогда удачи».
Значит, он в офисе. Постукиваю карандашом по крышке стола. Встаю, не находя себе места, и принимаюсь ходить туда-сюда по комнате.
— Саш, я тут кое-какие идеи по «Ди-стади» набросал. Глянешь?
— Да, давай… — соглашаюсь я, подманивая одного из своих лучших дизайнеров рукой. — А впрочем, знаешь, я завтра гляну. Это же терпит до завтра?
— Ага.
Данила выглядит чуть удивлённым, наблюдая за моими спешными сборами. В сумку летят телефон и влажные салфетки. Пиджак сдергиваю со спинки кресла.
— Мне нужно срочно отъехать. Сегодня меня не ждите.
— Понятно. Что-то случилось?
— Нет. Всё в порядке.
Я просто решила помириться с изменившим мне мужем. Вот такое кино. Комедия, мать его, положений.
От моего офиса до офиса Победного всего несколько кварталов. Но по пробкам я еду всё равно долго.
— Добрый вечер, Маш. Боря у себя? — не дожидаясь ответа, залетаю в кабинет, чтобы самой в том убедиться. Прежде успеваю коротко постучать. Борис, надо заметить, выглядит обескураженным. Я списываю это на неожиданность моего появления на пороге его офиса и смело шагаю вперед.
— Привет. Я тут подумала… Знаешь, может нам и впрямь стоит попробовать.
— Эм… Да. Ясно. Хорошо…
А почему тогда глаза бегают? Я по инерции делаю ещё один шаг и останавливаюсь, вглядываясь в его тёмное от прихлынувшей крови лицо. На то, как он дышит — рвано, с лёгким присвистыванием. Как сжимает на столе кулаки. И до меня постепенно доходит, что он…
Нет! Ну, нет… Говоря о пошлости… Не может быть. Это же какая-то насмешка. Какая-то глупая издевательская насмешка над всем, что происходит.
Я сглатываю и за каким-то чёртом иду… И иду. Уже зная, что увижу. И как будто этим себя наказывая. Победный мечется. Опускает руки под стол. С моими глазами что-то не то, они подводят. Зрение сбоит и отказывает, в уголках что-то жжёт. Это концентрированный рассол моей боли. Я обхожу стол. Опускаю голову и, с усмешкой сощурившись (откуда только берутся силы?), гляжу на сидящую между ног у Победного Нику. Перевожу презрительный взгляд на его изрядно поникший, поблёскивающий от чужой слюны член.
— Саша! Погоди, это не то, что ты думаешь.
— Серьёзно? — мои губы дрожат от смеха. Я отхожу на шаг, чтобы вскочивший со своего места Борька не сшиб меня с ног. Вскидываю перед собой руку. — Прекрати. Не унижай этим, ни себя, ни меня.
Отступаю. Но он идёт за мной, преследуя по пятам, и при этом пытается привести себя в надлежащий вид. Заправить рубашку, застегнуть ширинку… Пряжка щёлкает. Этот странный, на грани слышимости звук проходится по срезам оборванных нервов. Я вздрагиваю, как если бы меня ударило током.
— Ты сама во всем виновата! Я за тобой сколько бегаю, Саша?!
— Конечно. Я одна виновата. В том, что ты не можешь удержать свои причиндалы в штанах. Кто же ещё, как не я? Что ж вы за люди-то такие? Почему же для вас это… важнее всего? Любви, верности, чести?! Нет-нет! Не отвечай. Я слышать ничего не хочу. И приходить больше ко мне не надо. Всё зря. Всё пропало. Истлело. Ничего не осталось.
— Саша!
— Не трогай меня! — шиплю потревоженной коброй.
— Саша! — всё же хватает меня за руку. А я в ответ его бью. Вот ведь как! Бью, как какая-нибудь истеричка. Бью, хотя любое насилие считаю неприемлемым и диким. Бью, пусть это противоречит всей моей сути. К чёрту… Я не могу больше. Не могу! Не могу. Мне так больно. Мне снова так чертовски больно. И дело вовсе не в горящей от удара руке. Не в ней, совершенно точно…
— Никогда… никогда, слышишь? Никогда меня больше не трогай.
Глава 17
— Налей ещё, — не вставая с дивана, протягиваю руку с зажатым в ней бокалом Свибловой.
— Да пожалуйста! Нет, ну какой козёл!
— Ты сейчас о котором? — усмехаюсь. Два бокала прекрасного чилийского сделали свое дело. Я могу смеяться. Онемение прошло. Кровь свернулась. И, кажется, мне больше не грозит смерть от её потери. Но это не точно. Вполне возможно, вся моя бравада уйдёт, когда я протрезвею.
— Я пока о твоём недоделанном муженьке. — Свиблова касается горлышком бутылки бокала. Звучит весёлое «буль-буль-буль». Звук стихает, и я приподнимаюсь, чтобы сделать пару глотков.
— А Олег в твоём представлении нормальный? — интересуюсь, сглотнув.
— Нет. Он спятил. Конечно, если взять на веру его слова о том, что он на тебе помешался. А это, знаешь ли, смягчающее обстоятельство. Даже в суде на это делают скидку.
— Не знаю, помешался ли он, но я такими темпами сойду с ума очень быстро. За что мне это всё, Ленка? — вновь падаю на диван и, запрокинув голову, принимаюсь считать завитки на лепнине.
— Эй, мать. Мы уже проходили эту стадию. Что ты должна спросить вместо «за что»?
— «Для чего?» Да-да, я помню. Но хоть убей — у меня нет ответа.
— А ты не думала, что твоя миссия как раз и состоит в том, чтобы помочь им пережить этот сложный период?
— Ты чего? И ты… ты туда же? — недоверчиво тяну я.
— Да я просто варианты накидываю. Ну знаешь, такой себе брейн шторм.
— Хреновые варианты, Лена.
— Придумай лучше, — обижается Свиблова.
Я пытаюсь! Я столько об этом думаю… И знаете, что? Я только лишний раз убеждаюсь, что это всё вообще не имеет смысла. Ничего не имеет смысла. Даже жизнь. Глупые тараканьи бега. Где в конце нет ни приза, ни медали, ни пьедестала.
— Не могу. Боюсь, моя фантазия иссякла.
Некоторое время мы с Ленкой молчим. Пьём и молчим. Фоном тихо играет радио. В какой-то момент в эфир выходит последний Котькин хит. Не вставая со своего места, я начинаю подпевать красивому голосу дочери. И вроде как пританцовывать. Если можно танцевать лёжа. Свиблова подползает ко мне на коленях. Наливает ещё. Я смеюсь, понимая, что сегодня мы с ней точно нажрёмся, как в старые добрые времена.
— А он тебе что, вот вообще никак не нравится? И не ёкает ничего?
— Кто? Победный? Ёкает. Точней, ёкало…
— Да какой Победный? Олег! Я о нём…
В конце фразы Ленка громко икает. А я замираю, чуть приподнявшись на локте, глядя на неё. Почему-то мне кажется, что я просто обязана ей ответить.
— Я не смотрю на него как на мужчину. Твою бабушку, Лен, он ведь муж моей дочери. Моей больной дочери. Моей Котьки.
— И что? Есть же какие-то объективные параметры. Хочешь сказать, что ты никогда не вспоминала, как у вас было? Ни одного-единственного раза?
— Нет!
Я говорю правду. Если я когда-то мысленно и возвращалась в тот день, когда мы с Олегом переспали, то вовсе не для того, чтобы посмаковать подробности. Моя совесть перед Котькой чиста. Как и перед богом. Если он есть. Признаться, с каждым днём мне все сложней сохранять свою веру.
— Тогда ты святая. Он страшно горяч.
— Эй! Ты чего, совсем что ли?
— Прости, дорогая. Но у меня есть глаза. Кем я буду, если стану отрицать очевидное?
— Понятно. Не у того я решила спросить совета, — с досадой морщусь.
— Ну это как посмотреть. По крайней мере, я говорю правду. А вот что говорит Котька?
Смена темы довольно резкая. Я осоловело хлопаю ресницами, не в состоянии связать одно с другим.
— Ты о чём?
— Что говорит Котька? Почему она ему не даёт? Два года, ты говоришь? Ну ладно, несколько месяцев из этого срока она действительно серьёзно болела. А в остальное время?
— Не знаю. Как я поняла из излияний Олега, дело не в том, что у них совсем не было секса. А в том, что ей он совершенно не нравится, — напрягаю мозги, чтобы вспомнить точную цитату, но все мои усилия напрасны. — А ещё Олег говорит, что она винит его… Ну, знаешь, в том, что произошло.
— В том, что он сделал ей ребёнка?
— Нет, там сложнее.
— Р-р-раскажи, — велит Свиблова, смешно покачиваясь и с трудом концентрируя взгляд на моём лице.
— У нее ведь был пузырчатый занос.
— Я в курсе.
— Так вот он бывает полный — это если какая-то патология в яйцеклетке, и неполный — если клетка оплодотворяется сразу двумя сперматозоидами. У Котьки был второй вариант.
— И что? Ик… Она решила, будто Олег это сделал специально?
— Господи, Лен, да такое хрен спланируешь. Но видно… ей просто нужно кого-то винить в том, что произошло.
— Интересная у неё выходит любовь.
— Это неосознанная реакция! — вступаюсь за дочь. Да-да, я каждый раз за неё вступаюсь. И буду вступаться. Чтобы ни произошло. Я всегда буду на стороне моей девочки.
— Нет. Ничего не сходится. — Свиблова трясёт головой, и от этого наспех скрученная гулька у неё на макушке съезжает набок.
— В каком смысле?
— Если так, им надо разводиться. Ничего хорошего там не будет.
— Но ведь Котька его любит. И он… он говорит, что её чувства взаимны. А ещё он порядочный мальчик и никогда не бросит больную жену. Как бы там ни было.
Читать бесплатно другие книги:
