Всё сложно Резник Юлия
— Больная какая-то ситуация. Ты уж прости.
— Да за что прощать-то? Думаешь, я сама этого не понимаю? Больная, да. Иной раз кажется, что Котькин рак пожирает всех, кто её окружает. И всё. Но… Ничего. Мы со всем справимся. Правда?
— Конечно. Ох, Сашка, не завидую я тебе.
Да уж. Поводов для зависти нет совершенно. С понедельника у Котьки начинается химия, и вся моя жизнь вновь превращается в бестолковый забег по маршруту «дом — больница — работа». Несколько раз встречаемся с Победным. Он не оставляет надежды со мной поговорить, но теперь я их на корню пресекаю. Если раньше мы могли пикироваться сколько влезет, то теперь мой ответ на все его попытки высказаться и что-то мне втолковать — глухое молчание. Даже сразу после развода я находила в себе силы с ним говорить. А теперь от тех сил ничего не осталось. Как и от желания вести цивилизованный диалог.
К несчастью, изменения в моём поведении не проходят мимо Мира. Он меняется. Становится холодней и злее.
— Почему ты не хочешь помириться с папой? — однажды интересуется мой маленький взрослый сын.
— А почему я должна с ним мириться?
— Он этого хочет.
Наверное, в мире Мирона это отличный аргумент. В моём мире аргументов «за» больше нет по определению.
— А я не хочу.
— Ты только о себе и думаешь! — кричит Мир, вскакивает из-за стола и бежит к себе, не разбирая дороги. Обвинения в эгоизме настолько несправедливы, что у меня сводит зубы от злости. Хочется пойти за сопляком следом и хорошенько его встряхнуть. Но… он ребёнок. Всего лишь ребёнок. Он многого не понимает. Пока… Впрочем, на стороне отца и Котька. Если бы не химия, которая ей даётся ой как нелегко, она бы мне все мозги выела. А пока у неё просто не остаётся сил на меня давить.
Спасает только работа. Если забить весь день, чтобы ни одной секунды на раздумья не оставалось, — вполне можно как-то функционировать. Совещание, встречи, проекты. Так, чтобы не поднять головы. А в промежутках — Котькины капельницы. И ночёвки в больнице. И походы в храм, когда кажется — всё, предел. Но поставишь свечку, постоишь в притворе — дальше грешной нельзя, и вера по чуть-чуть возвращается.
В один из таких нерадостных дней ко мне в офис заявляется Победный.
— У тебя что-то срочное? Если нет, давай лучше встретимся где-нибудь у… — договорить мне не дают.
— Если мы собираемся отправлять Мира в Англию, нужно поторопиться.
— К чему такая спешка?
— К тому, что дирекция хочет понимать, стоит ли на нас рассчитывать. Они не могут придерживать за ним место вечно.
По моему позвоночнику проносится холодок. Руки же и вовсе леденеют. Он прав. Он, конечно же, прав. Мне просто нужно решиться.
— Ладно. Если ты уверен, что он этого хочет.
— Уверен. Разве он тебе об этом не говорил?
Неопределённо пожимаю плечами. Если честно, у него просто не было повода мне об этом сказать, ведь я ни о чём таком сына не спрашивала. Боясь… боясь остаться одна. Вдали от моего мальчика, единственной оставшейся мне радости.
— Тогда ладно. Действуй. От меня нужны какие-то разрешения?
— С тобой созвонится Антон. Это он занимается всей бюрократической составляющей.
— Ладно, — киваю, пока не передумала, и утыкаюсь в открытый проект.
— Саша… — это всё, что я успеваю услышать, прежде чем речь Победного тонет в звонкой телефонной трели.
— Да? — прикладываю трубку к уху.
— Саша? Это Давид Ефимович. Вы меня помните?
— Конечно! Как я рада вас слышать.
— Я тут проездом в городе. Подумал, а почему бы нам не поужинать?
— И правда. Только я не могу гарантировать, что нам не придётся все отменять в последний момент. Уж слишком непредсказуема моя жизнь в последнее время.
— Ну, главное с чего-то начать. А там как пойдет. В среду. Около семи тебя устроит?
— Пожалуй, да. Более чем.
Конечно, меня очень удивляет звонок Давида Ефимовича, но мне нельзя этого показать. Потому что Победный всё ещё на меня пялится, как на картину. Отбиваю вызов. Откладываю телефон и поднимаю на него абсолютно пустой взгляд:
— Что-нибудь ещё?
Ничего мне не ответив, Борис поворачивается на пятках и шагает прочь. Вот и хорошо. Одной проблемой меньше.
По привычке задерживаюсь в офисе дольше других сотрудников. Домой возвращаюсь затемно. Открываю дверь и с порога натыкаюсь на скандал.
— Ненавижу тебя! Это всё ты… Понял?!
— Что я?! Ну же, Кать! Давай выплесни. Я же знаю, что ты хочешь сказать. Что — я?
— Это всё из-за тебя. Ты один в этом виноват! Если бы не ты, ничего бы не случилось. Зачем я вообще тебя встретила? А? Зачем ты п-припёр-рся ко мне в гримёрку? За что мне это? За что? Я тебя спрашиваю?! — Котька бьёт Олега куда придётся. По груди, щекам, толкает… Такая маленькая. Худая. В съехавшей на лицо косынке, под которой она прячет значительно поредевшие волосы. Которые не хочет обрезать… Её лицо красное от натуги и мокрое от слёз. Олег тоже, видно, держится из последних сил. Медленно отцепляет от себя её руки и делает шаг назад, едва не сбивая меня с ног.
— Я не знаю, Катя. Но одно понятно наверняка. Так просто не может продолжаться.
А потом он пулей вылетает из комнаты. Я растерянно перевожу взгляд с захлопнувшейся перед носом двери на дочь. И обратно. И на неё снова… Котька закрывает лицо ладошками и, рыдая, сползает на пол. На это совершенно невозможно смотреть безучастно. Подлетаю к дочери.
— Всё-всё, малышка, не нужно. Не расстраивайся. Всё будет хорошо. Он уже ушёл.
— Ушёл?
— Да. Слава богу. Теперь всё будет хорошо, — повторяю, как заклинание. В конце концов, она ведь этого хотела, не так ли? И я… я тоже хотела. Чтобы он ушёл.
— Хорошо? Ты с ума сошла?! — Котька меня отталкивает и выбегает из комнаты. Всё меньше понимая, я иду за ней. И останавливаюсь в коридоре. Том самом коридоре, где Котька своей фигурой как раз пытается во что бы то ни стало остановить того, кого выгоняла несколькими минутами ранее. Но не похоже, чтобы он хотел остаться. На шум из своей комнаты выходит и Мир. Нужно увести его. Нужно это всё прекратить!
— Мир, пойдем со мной, — сиплю я, оттесняя сына с детскую.
— Что случилось? Олег что, уходит от нас?
— Не знаю. Они с Катей немного повздорили… Такое бывает. Невежливо было высовывать свой нос.
— Я думал, они друг друга поубивают! — огрызается Мир.
— Ну что ты, сынок? Они цивилизованные люди. Это не их методы. Орать, ругаться — да. Но не более. Мы тоже с папой иногда ссорились, когда были молодыми, — прислоняю ухо к двери, — Кажется, всё стихло. Вот видишь! Оставайся пока здесь, хорошо?
— Вот ещё… — недовольно бурчит Мир, но я уверена, что он меня послушает. Выхожу из детской и встречаюсь с Котькиным горящий фанатичным огнём взглядом:
— Он ушёл, мам. Он ушёл! Пожалуйста, пожалуйста, мамочка, останови его… Я прошу тебя!
Глава 18
Останови его. Легко сказать. Трудно сделать… Почти невыносимо. Он, может, и остановится, да. Но что потребует взамен? Я знаю. В том-то и дело, что как раз это мне известно. И поэтому я не спешу бежать за зятем. Несмотря на затаившуюся в глазах Котьки мольбу и повторяющееся: «Пожалуйста, мама!».
— Ну, зачем? Ведь не ладится у вас ничего, Кать…
— Ты ничего не знаешь! Просто останови его. Я что так много прошу?!
Знала бы, о чём ты просишь, Котька. Знала бы ты только, о чём меня просишь. И какая у этой просьбы цена.
Сую ноги в пляжные тапки и как на плаху иду к лифту. Умом я понимаю, что мне не мешало бы поторопиться. Но сердце этого категорически не принимает. И, наверное, поэтому я иду очень-очень медленно, без всякого шанса ускориться. Лифт тоже едет целую вечность, прежде чем створки расходятся. В огромные окна шикарной парадной прокрадывается угасающий свет. По полу колышутся тени, будто из преисподней кто-то тянет руки ко мне, чтобы утащить в темноту.
На улице шумно. Носятся дети. Подростки на скейтах, байках и роликах. Малыши на велосипедах. Мамочки с колясками, сбившись в стайки, наблюдают за разыгравшейся детворой. Мне не сюда, не в парк, опоясывающий новенькую набережную, а на стоянку, что этажом ниже. Конечно, если Олег ещё не уехал. Спускаюсь вниз. Здесь значительно холоднее. Тело охватывает нервная дрожь. Машину зятя я нахожу сразу. Она припаркована как раз напротив прохода. Фары включены и слепят. Я шагаю вперёд, как какая-нибудь горе-модель по подиуму. Прежде, чем открыть пассажирскую дверь, делаю глубокий-глубокий вдох. Лёгкие жжёт, выедает…
Сажусь. Олег даже не поворачивается. Я не знаю, что ему сказать. Повторить, как Котька: «Не уходи?». Как глупо…
— Вы что-то хотели, Александра Ивановна?
Ах вот как? Мы снова на «вы»?
— Ты знаешь, чего я хочу.
— Не-а. Просветите?
Сжимаю зубы. И снова вспоминаю о пользе дыхательных упражнений. Вдыхаю носом, выдыхаю ртом.
— Чтобы ты вернулся домой. К жене.
— Зачем, если там мне не рады? — наконец в его голосе проскальзывают какие-то эмоции. Горечь. Злость. Тоска и страдание. Какой-то совершенно ужасный коктейль.
— Это не так. Катя погорячилась, да, кто ж спорит? Но она так не думает на самом деле.
— Серьёзно? А ведь как убедительно звучит!
— Это эмоции, — сглатываю. — Ты должен её понять. Ей нелегко приходится.
— Я должен понять… Ей нелегко приходится… Бла-бла, ничего нового, правда, Александра Ивановна? Мы это с вами слышали уже сто раз.
— Олег…
— Больные какие-то у нас отношения. Любовь, ненависть. Хоть книжку пиши. Ага. Мемуары.
— Вы могли бы попробовать ещё раз. Ей нельзя одной, как ты не понимаешь! Химия в самом разгаре. Прямо сейчас она должна быть сосредоточена на борьбе. На борьбе! А не на чём-то другом. И уж точно не на разводе. Или что ты ещё затеял.
— Я затеял? Именно я? А она, выходит, белая и пушистая?
— Нет. Она просто больная девочка. Которой страшно. Ты говорил, что успел её полюбить. Врал?
— Нет.
— Тогда стань для неё достойной опорой!
— А кем, по-вашему, я был для неё все эти годы?!
— Побудь ещё. Сходите к психологу, я не знаю… Может, он сможет ей помочь. К сексологу, если у Котьки какие-то проблемы по этой части. Я могу найти хорошего специалиста. Брошу клич среди подруг…
— Саша, у нас и в лучшее время всё было плохо, сейчас же… Я просто не верю, что это можно как-то решить. Чтобы Катя смогла преодолеть свой барьер, могут уйти годы. И да, ты, конечно, не хочешь этого слышать, но ведь вполне вероятно, что этих лет у нас попросту нет. Я не могу. Просто не могу так больше. Можешь считать меня слабаком, но я не вывожу это в одиночку, — Олег прячет лицо в ладони и с остервенением трёт лоб.
— Но ведь ты не один. М-мы м-можем д-держаться в-вместе.
— Да, как же. Выходи, Саш, я, пожалуй, поеду.
Красивые пальцы зятя ложатся на коробку передач. Он чуть поворачивает голову и с намёком на меня косится. Я зажмуриваюсь. Откидываюсь затылком на подголовник и, понимая, что ничего другого мне не остаётся, ровно интересуюсь:
— Даже если я соглашусь на твои условия?
— Это какие же?
— Ты знаешь. Пожалуйста, на заставляй меня их повторять.
Вот именно. У меня и так внутри одна за другой обрываются тонкие невесомые нити, из которых соткано полотно допустимого.
— Почему? Если тебе невыносимо даже просто говорить об этом, как ты планируешь действовать?
— Я не знаю!!! — ору так, что голос срывается. — Я просто не знаю… — последняя фраза тонет в громком всхлипе. Мне кажется, я слышу звук, с которым лопается мой хребет. Страшный хруст в ушах, который не перекрывают даже мои рыдания.
— Эй… — Олег будто пугается. — Эй! Саша, ну что ты… Посмотри на меня.
Трясу головой, не отнимая рук от лица. Меня мелко-мелко колотит. Так, что кажется, и полуторатонная машина ходит вместе со мной ходуном.
— Ну всё. Ты чего? Ну-ка, прекращай! Ты же сильная. Помнишь?
— Да-да, я сильная, — сломанной марионеткой киваю я, хотя по правде ничего подобного не ощущаю и близко. Какой там? Я разваливаюсь на части, как брошенный хозяевами дом. Крыша уже давно усвистела, иначе бы я тут не сидела, а теперь пали стены, и дошёл черёд до фундамента. По основанию, там, где я себе всегда казалась незыблемой, идут толстые уродливые трещины.
— Хватит, Саш, пожалуйста… — ему, как и мне, невыносимо. Он целует меня куда придётся — в мокрые щёки, висок, потекший нос. Силой отводит мои руки и целует… Целует… Целует. Я бьюсь, я мечусь мотыльком. Теряя ориентиры в пространстве, не чувствуя под ногами земли.
А потом наши губы встречаются. И неожиданно даже для себя я отвечаю. С той требовательностью, что не уступает его. С невозможной, непонятно откуда взявшейся жаждой. Может, права была Свиблова, и мне не следовало столько воздерживаться. Ведь по факту после развода у меня был лишь один мужчина — этот. Конкретно этот мужчина, да…
Олег рычит мне в губы и, не прерывая поцелуя, пытается опустить кресло. Но даже это меня не отрезвляет сходу. Я зарываюсь в его волосы скрюченными пальцами, царапаю затылок. Шумно дышу ему в рот. С жадностью поглощаю всё, что он мне даёт: вздохи, ругань, тихие задушенные стоны. Постепенно его рот соскальзывает ниже. Он ведёт языком по трепещущей жилке на моей шее. Я ёжусь, кожа покрывается крупными мурашками. Это даже не особенно и приятно, так остро, что… больно. Олег обхватывает ладонью мою грудь, по-хозяйски сжимает и втягивает сосок в рот прямо поверх моего платья.
— Нет! Подожди. Нет… Не так, — я толкаю Олега в грудь ладонями. Мы слишком близко, толчок выходит едва ощутимым. Но каким-то чудом это срабатывает. Олег останавливается, чуть отстраняется и впивается в меня ищущим взглядом.
— Я думал, мы все решили.
Он выглядит абсолютно невменяемым. Будто под кайфом. Мне становится окончательно не по себе. Хотя и раньше я не могла похвастаться спокойствием. Что врать себе и кому-либо, если правда в том, что я совершенно не контролирую ситуацию, и это так страшно, что я не могу себя собрать и заставить как-то двигаться дальше.
— Там Котька мечется. Думает, что ты навсегда ушёл. Сейчас нам нужно вернуться, а не… это, — сопровождаю слова неопределённым взмахом руки.
— Да, пожалуй. Я… Саш!
— М-м-м?
— Ты уверена, что я ей нужен?
— О, да. Она была очень убедительна. А ты всё ещё хочешь сбежать?
— Нет. Я искренне хочу быть с ней рядом. Мы были счастливы, Саша.
— Я знаю. Это было видно. Вот почему…
— Ты ничего ей и не сказала?
Это очевидно. Поэтому, не посчитав нужным как-то прокомментировать его слова, я дергаю на себя ручку и открываю дверь:
— Так мы пойдём?
На свой этаж поднимаемся прямо из паркинга. Лифт просторный, но я не уверена, что мне рядом с ним хоть где-то будет свободно. Кажется, даже воздух вмиг наполняется им, он повсюду. Он… и эхо «предательница». Двери открываются, и тут же перед нами предстаёт взволнованная Котька. Рыдая, она бросается в объятья мужа.
— Я думала, ты ушёл! Я думала, ты правда ушёл. Прости меня. Пожалуйста, Олежик, прости. Я больше никогда-никогда так не буду. Ты только не уходи.
Какой странный день. Олегу приходится во второй раз выступать в роли жилетки.
— А дома мы не можем об этом поговорить? — криво улыбается он, осторожно отстраняя от себя Котьку. Та уже совершенно беспечно, будто и не было ничего, смеётся в ответ:
— Конечно, можем! Я просто так вся испереживалась. Ты был очень убедительным, знаешь ли.
— Ты тоже, — не удержался всё-таки Олег. По-джентельменски придержал дверь, пропуская вперёд вновь притихшую Котьку.
— Я так не думаю. Ты же знаешь.
— Иногда я в этом не уверен.
— Прости! — Котька вновь бросается на шею мужу. Она совсем мелкая, метр с кепкой, а он высокий, даже выше меня. На фоне своего богатыря-мужа моя девочка выглядит совсем юной и такой запутавшейся, что у меня, уже вроде своё отплакавшей, опять начинает жечь в уголках глаз.
— Проехали. Но больше так не делай, ладно? Это больно.
Олег, как совсем недавно меня, обхватывает лицо Котьки ладонью и осторожно прижимает большим пальцем её губу. Та кивает, явно горячась.
— Конечно. Никогда! Правда. А тебя мама остановила, да?
Взгляд зятя обращается ко мне. Я стараюсь смотреть прямо, как если бы мне нечего было скрывать. Точнее, нам.
— Да. Скажи ей спасибо. Александра Ивановна мудрая женщина.
— В отличие от меня? Ты, наверное, это хотел добавить?
Нет, всё-таки Котька удивительная барышня. Только-только просила прощения, а теперь вот опять в её голосе слышится неприкрытый наезд. Чтобы не дать разгореться конфликту по новой, беру ситуацию в свои руки:
— Так, что мы стоим на пороге? Олег, иди разбирай сумки. Котя…
— М-м-м?
— А к тебе у меня есть разговор. Пойдём-ка, посекретничаем.
Котька удивлённо хлопает ресницами, но возражать мне почему-то не смеет. Наверное, я выбрала верный тон — в меру строгий, который ясно даёт понять, что дело серьёзное, но без наезда и какого-то нравоучения.
— И о чём ты хотела поговорить? — кисло интересуется Котька, когда за нами закрывается дверь в мою комнату.
— О том, что если ты продолжишь в том же духе — сто процентов потеряешь мужа. Мне пришлось постараться, чтобы убедить его вернуться. Ты это понимаешь?
Котька усердно трясёт головой. Ей хватает совести даже смутиться. Неспроста же она отводит глазки.
— Ты можешь объяснить, какая муха тебя укусила? Почему ты вообще затеяла этот скандал?
— Не знаю. Это как будто помимо моей воли вышло. Просто Олег предложил мне подстричься… И меня понесло.
— Понятно. А с сексом у вас что? — посреди предложения мне приходится сглотнуть, чтобы продолжать дальше. Разговор не из лёгких, но я должна понимать, какого чёрта с ней творится, чтобы помочь.
— Ничего. Всё нормально.
— Ты уверена?
— Я не пойму, он что, тебе нажаловался? Я ему не нравлюсь, да?
— Ты ему очень нравишься. Но Олег убежден, что ты его не хочешь. Это так?
Думаете, слишком в лоб? Ну, и чёрт с ним! Я устала ходить вокруг да около. К тому же ещё остаётся шанс, что если Котька всё же опомнится, мне не придётся… мне не придётся брать её обязанности на себя. Да-да, я всё ещё надеюсь, что мне удастся избежать этой незавидной участи. Или завидной… я уже ни черта не понимаю. Ясно только одно — случись это, я никогда больше не буду прежней.
Вместо того, чтобы ответить на мой вопрос, Котька по-детски шмыгает носом. Вся моя решимость испаряется, будто её и не было.
— Ну, не хочешь — не говори. Просто… Это важно, Коть. Ты же понимаешь? Мужчине важно чувствовать свою нужность.
— Я боюсь…
— Чего боишься, милая?
— Боюсь, что это повторится.
— Что? Пузырчатый занос? Но ведь это абсолютно нереально.
— Й-я знаю. Но все равно уж-жасно бой-усь. Как думаешь, он… бросит меня, да? Ради такой, как Динка. О, та не растеряется…
— Нет, конечно! Что ты такое говоришь? Олег любит тебя и только тебя. А по поводу твоих страхов… Коть, по-моему больше нельзя откладывать поход к психотерапевту. Тебе так не кажется?
Котька долго-долго молчит. А после неуверенно кивает.
— Вот и хорошо. Я позвоню твоему доктору.
Глава 19
Звонок от Котьки настигает меня на входе в ресторан, где мы договорились встретиться с Давидом Ефимовичем. Я прикладываю трубку к уху и отхожу подальше от столиков, тянущихся вдоль сплошь увитой цветами веранды. Где-то в этих самых цветах громко, заглушая даже звуки дорожного трафика, жужжит пчела. Пахнет летом — раскалённым асфальтом, петуньями и влажной от недавнего полива землёй.
— Да, Коть. У тебя что-то срочное? Я немного опаздываю, так что, если это терпит…
— Ещё как срочно! Мы были на приёме у Дениса Николаевича.
— Разве ваша встреча назначена на сегодня? — Я резко останавливаюсь и чуть не становлюсь причиной аварии с участием нагруженного грязной посудой официанта. — Извините, — покаянно шепчу, прикрыв ладонью динамик. Парень в ответ улыбается и демонстративно отходит в сторону, освобождая мне путь. Персонал здесь вышколенный. Этого не отнять.
— Ага. Я не хотела тебе говорить, чтобы ты не волновалась заранее.
— В смысле — не волновалась? Ты опять за своё, Котька? Сколько раз тебе повторять…
— Ну, всё-всё, не начинай. Так вот… Что касается моих последних результатов… — Я знаю свою дочь как облупленную, ей не удаётся скрыть звучащие в голосе слёзы. Всё внутри холодеет, хотя и велю себе не поддаваться панике сходу.
— Ну? И? Коть, не молчи, пожалуйста.
Вместо ответа в трубке слышится какое-то шуршание. А следом за ним — голос Олега.
— Катя хочет сказать, что у нас все хорошо.
— Слава тебе господи! Вы уверены? В смысле… А почему она сама молчит?
— Она не молчит. Она рыдает, не в силах поверить, что опухоль отступает.
— Как же хорошо! — резким дёрганым движением отвожу упавшие на лицо волосы. — Как же хорошо, Олег! У меня сейчас встреча, но я всё-всё отменю и приеду где-то через…
— А вот это совершенно не обязательно.
— Почему?
От облегчения ноги слабеют, я оседаю в кресло, стоящее у стола в самом конце зала. Жестом руки останавливаю направившегося ко мне официанта, мол, погоди, парень, сейчас не до тебя.
— Мы хотим это отпраздновать. Вдвоём.
— Ах вот как? Ладно. Конечно же празднуйте. Только помните, что, как бы там ни было, Кате многого ещё нельзя.
— Мам, ну ты и зануда! — подаёт голос дочь. На громкой связи они там что ли?
— Предписания врача надо соблюдать, — стою на своем.
— Ну, раз надо, то будем, куда деваться, — смеётся в ответ Олег.
Я зажмуриваюсь. Осознание приходит ко мне постепенно. Так бывает всегда, когда после череды неприятностей вдруг случается что-то хорошее. А ты по привычке в стойке и ждёшь, откуда последует очередной удар.
— Тогда не буду вам мешать. Хорошего вечера и… — тут мой голос срывается. Договорить просто нет сил. Слёзы подкатывают к глазам. Я никогда столько не плакала, как в последнее время. Одно хорошо — наконец-то это слезы счастья. — В общем, хорошего вечера, — выдавливаю скомканное прощание, и пока окончательно не расклеилась, отбиваю вызов.
Опухоль отступает. Всего два слова. А сколько в них всего таится для сердца матери — не передать! Я тру лицо, наплевав, что могу здорово попортить макияж. Широко распахиваю глаза и опять зажмуриваюсь, оглушённая яркостью красок. Я как тот дальтоник, который вдруг увидел весь цветовой спектр. Оказывается, я столько всего не замечала, погружённая в своё горе аж по самую макушку. Я видела цветы, но не различала их красок, я что-то ела — и не чувствовала вкуса, я куда-то бежала на автопилоте, не ощущая сцепления с землёй, и порой казалось, что ещё немного — и меня к чертям выбросит с её орбиты. А теперь всё совсем по-другому. Гораздо ярче, до боли остро.
— Господи боже, спасибо!
Опускаю голову на сложенные на столе руки. От счастья хочется кричать, но я боюсь… боюсь его сглазить. Во мне живёт суеверный страх, что стоит только поверить в хорошее, как жизнь сделает очередной кульбит. Нет-нет, расслабляться еще не время. «Отступает» не равно «отступила», «исчезла, будто её и не было».
— Девушка, вам нехорошо?
— Нет. Нет… Напротив, — я вскакиваю со стула, движимая жаждой действий. Подхватываю сумку. — Меня, должно быть, ждут. Господин Гройсман…
— Давид Ефимович? Конечно-конечно. Позвольте вас проводить.
Давид Ефимович ожидает меня за столиком у окна. Я поначалу даже не узнаю его, так сильно он изменился со дня нашей последней встречи. Вместо шорт и линялой, видавшей виды футболки на нём — стильный костюм. Вместо растрёпанных, взъерошенных ветром волос — красивая стрижка. Я совершенно неприлично присвистываю.
— Саша…
— Добрый день.
— Ты прекрасно выглядишь. Прямо светишься вся.
— Ну, у меня этому есть оправдание. Только что я узнала отличные новости. А что оправдывает вас?
Давид Ефимович растягивает губы в белозубой скупой улыбке.
— Это всё костюм. В нём и обезьяна будет выглядеть вполне прилично.
— Не скажите, — возражаю я и усаживаюсь на заботливо отодвинутый для меня стул. В этот момент будто изниоткуда у нашего стола материализуется официант.
— Могу я предложить вам что-нибудь на аперитив?
— Давид Ефимович, как думаете, для шампанского не слишком рано? — хулигански сощуриваюсь я.
— Для него никогда не рано, особенно при наличии повода.
— Тогда нам шампанского!
Гройсман кивает, будто даёт официанту своё добро. Так неосознанно себя ведут сильные, привыкшие командовать мужчины. И вот такие мелочи рассказывают мне о настоящем Давиде Ефимовиче гораздо больше, чем любые его рассказы о себе. Может, я и не психолог, но кое-что в этой жизни я понимаю тоже.
— Вы надолго в наши края?
— Пока на пару дней. По работе.
— Вы же утверждали, что пенсионер, — посмеиваюсь под нос.
— Одно другого не отменяет, — ворчит Давид Ефимович. — Кстати, ты так и не рассказала, по какому поводу радость.
— Котька, моя дочь, похоже, пошла на поправку. Мне об этом сообщили как раз перед нашей встречей. Собственно, из-за этого я и задержалась.
— Новости и впрямь отличные. Насколько я помню, её врач — Диня? В смысле, Королёв?
Читать бесплатно другие книги:
