Три сестры Моррис Хезер

Глава 14

Вранов-над-Топлёу, Словакия

1939 год

– Магда, поторопись! Циби и Ливи готовы! – зовет Ицхак.

– Иду. Просто хочу надеть кофту, на улице так холодно, – откликается Магда.

– Там не холодно. Это тебе холодно! Даже когда на улице жара. Пошли, если не поторопимся, кто-то другой сорвет цветы! – кричит Циби.

Магда застегивает пуговицы на толстом кардигане и выходит из дому. На Циби и Ливи платья-туники с коротким рукавом. Ицхак, в пиджаке и рубашке с галстуком, которые надевает только на выход, держит в руках сложенную хлопчатобумажную простыню.

– Все готовы? – спрашивает он.

Поскольку девочкам пришлось бросить школу за несколько месяцев до этого, двенадцатилетняя Ливи не может больше принимать участие в играх и спортивных занятиях со школьными друзьями. Все дни она слоняется по дому, не зная, чем заняться. Ливи любит, когда кто-нибудь ходит с ней гулять, разделяет с ней страсть к прогулкам по лесу, к изучению названий растений и животных, к сбору грибов. Циби тоже любит природу, а вот Магда другая. Она предпочитает остаться дома с Хаей, помогая готовить еду и выполнять работу по дому. Когда это возможно, Ицхак вытаскивает из дому и Магду. Ему важно, чтобы все девочки понимали и любили родные места.

– Пойдем, девочки!

Ицхак идет первым по тропе, отходящей от их дома.

Сегодня они направляются в конец улицы, к католической церкви. Большая мозаика над широкими деревянными входными дверями изображает Христа, который благословляет всех входящих в церковь. Когда они подходят ближе, начинают звучать колокола. Девочки выросли под их мелодичный перезвон. Эти звуки успокаивают и утешают, потому что ассоциируются с празднованием крестин и свадеб, со скорбью от потери близких людей.

Девочки добегают, бывало, до конца дороги, когда колокола радостно звонят в честь одетых в белое невест, мечтая о том времени, когда придет их черед выходить замуж.

А сегодня колокола говорят им, что наступил полдень. Девочки собираются у подножия паперти и смотрят на двери: с последним ударом колокола появится священник.

– Давай скорее! – бормочет Ливи, подпрыгивая на месте, – ей предстоит важная работа.

Со скрипом открываются двери, и выходит священник. На нем черные брюки, черная рубашка и белый воротничок. Приветствуя Ицхака с девочками, он поднимает руку. Его лицо расплывается в широкой улыбке, и он спускается к ним по ступеням.

– Шалом, Ицхак, – говорит священник, пожимая руку старика. – Как поживаете, друг мой? Я часто поминаю в молитвах вашу дорогую жену Рахель.

– У меня все хорошо, святой отец, даже сейчас, в эти тревожные времена, – отвечает Ицхак.

– Мы можем уже пойти, дедушка? Сейчас моя очередь забираться на дерево и трясти ветки, – упрашивает Ливи.

– Терпение, Ливи. Не забывай о манерах. Сначала поздоровайся со святым отцом, – наставляет Ицхак.

– Простите, святой отец. Как поживаете?

– Очень хорошо, юная Ливи. А ты?

– Хорошо. Знаете, сегодня моя очередь забираться на дерево.

– Знаю. Очень скоро мы пойдем. – Священник поворачивается к дрожащей Магде. – Ты больна? – спрашивает он.

– Она здорова, святой отец, – говорит Циби. – Просто ей всегда холодно. Мы все здоровы.

– Ну тогда пойдем и найдем то дерево, которое вы ищете. Что это за дерево, Ливи? Большой дуб на заднем дворе? – поддразнивает он.

– Нет, святой отец! Это липа. Мы хотим собрать цветки с липы, – возбужденно отвечает Ливи.

– Конечно. Тогда к липе. Следуйте за мной.

Но девочки бегут впереди, а священник с Ицхаком не спеша идут сзади, зная, что их юные подопечные будут ждать у ворот дома священника. Он откроет ворота и впустит девочек во двор, в центре которого стоит огромная липа.

Священник делает вид, что ему никак не найти ключ, тем самым продлевая нетерпение девочек, но наконец ворота открыты, и они входят во двор. Старик и священник смотрят, как сестры с визгом гоняются по подстриженной лужайке. Им двенадцать, четырнадцать и шестнадцать лет, но ведут они себя как несмышленые малыши.

Волшебное дерево доминирует над садом. Под ним можно укрыться в летний день, оно дает приют в любое время года, избавляет от плохого настроения. Самые пожилые прихожане Вранова не помнят того времени, когда дерева здесь не было, то есть ему должно быть больше ста лет. Дерево, стройное и очень высокое, возвышается над городом, являясь на многие мили вокруг самой высокой точкой.

Девочки танцуют вокруг дерева, сшибая первые цветы. Им предстоит отряхнуть с ветвей оставшиеся цветки.

– Хорошее было лето, – замечает Ицхак, рассматривая обильное цветение: нежные бледно-желтые лепестки среди изумрудно-зеленых листьев.

– Да, верно, – откликается священник. – Хватит на чай для всей округи на несколько месяцев.

– Давай, дедушка! – кричит Ливи. – Расстели простыню. Я сейчас залезу на дерево.

Ицхак и священник разворачивают простыню и расстилают ее на траве.

Циби дотягивается рукой до одной ветки и осторожно трясет ее. С ветки водопадом сыплются цветки.

– Нет, Циби! Дай мне забраться наверх. Ты ведь знаешь, моя очередь первой трясти ветки! – кричит Ливи на сестру.

– Прости, я не смогла удержаться, – хихикает Циби.

– Тогда помогите мне забраться. – Ливи поднимает руки, чтобы ухватиться за нижнюю ветку, и сестры приподнимают ее. Она лезет выше и выше, потом кричит: – Начинаем!

Ливи принимается медленно, ритмично раскачиваться на толстой ветви, для равновесия держась за другие ветви у себя над головой. Внизу кружатся Циби и Магда, пока тысячи нежных цветков плавно опускаются на белую простыню.

Ливи перемещается по дереву, тряся ветви и прыгая на них. Цветки у нее в волосах, на всей одежде. Она визжит от восторга.

– Я заберусь еще выше! – кричит она.

– Ливия Меллер! – командует дед. – Я запрещаю тебе подниматься выше!

– Но, дедушка, я могу. Не волнуйся! И здесь наверху так много цветков.

– Пора спускаться, милая. Взгляни на простыню. Для нас здесь больше чем достаточно. Надо научиться делиться с другими.

Подпрыгнув еще на одной ветке, Ливи начинает нехотя спускаться, и вот она на земле. Простыня действительно плотно усыпана свежими цветками. Высушив их, мать будет заваривать чай – эликсир, как она его называет, – который не только согреет семью, но и убережет от недомоганий, случающихся в зимние месяцы.

Каждая девочка берется за угол простыни, а Ицхак – за четвертый угол. Ему трудно нагибаться из-за больных суставов, но он справляется.

– Раз, два, три! – кричит Ливи, и все четверо делают несколько шагов к центру простыни, приподнимая ее стороны.

Цветки собираются в большую кучу в центре. Ливи дает свой угол Циби, а Магда свой – деду. Затем они берутся за этот большой узел и, поблагодарив священника, прощаются с ним и выходят за ворота, направляясь по тропе к своему дому.

По пути им попадается Лотте Трац с простыней под мышкой. С ней ее старший брат Йозеф.

– Надеюсь, вы нам хоть что-то оставили, – с теплой улыбкой говорит Лотте.

– В этом году их миллион. – Ливи смеется. – Точно миллион.

Глава 15

Освенцим-Биркенау

Июнь 1943 года

У сестер пошел второй год плена, и Ливи пребывает в явной депрессии. Почти каждое утро Циби приходится вытаскивать ее на перекличку. Ливи отказывается есть, и Циби вынуждена запихивать еду ей в рот или припасать на потом. Циби часто бранит ее, и от этого Ливи отдаляется еще больше.

Но однажды утром не реагирует уже Циби.

– Ливи! Проснись!

Сестры делят нары еще с двумя девушками. Одна из них положила ладонь на лоб Циби.

– Оставь меня в покое, – говорит Ливи, поворачиваясь на другой бок.

– Это Циби. Она вся горит. Разве не слышишь, как она стонет?

– Она в порядке, – дерзит Ливи. – Оставь меня в покое!

– По-моему, у нее тиф, – шепчет девушка.

Наконец Ливи садится и смотрит на Циби, дрожащую под их общим одеялом. Циби конвульсивно дергает рукой, попадая Ливи в грудь.

– О-о! Циби, перестань! – хнычет Ливи.

– Разве не видишь, что она больна? – спрашивает ее соседка.

Ливи слезает с нар, щупает лоб Циби (ладонь у нее становится влажной) и поворачивается к девушке, которая выжидающе смотрит на нее:

– Я не знаю, что делать. Обычно Циби присматривает за мной.

– Ну теперь твоя очередь присматривать за ней. Иди поговори с Ритой. Тебе везет, ты ей как будто нравишься.

В голосе девушки нет злобы – в этом месте хватаешься за любую возможность, и никто тебя не осудит.

Ливи отворачивается, чтобы одеться. Потом отправляется в каморку Риты, бросив через плечо:

– Присмотришь за ней? Я быстро.

– Кто здесь?

У Риты сонный голос, и Ливи надеется, что не разбудила ее.

– Это Ливи. Циби заболела.

Капо открывает дверь, заматывая волосы шарфом.

– Что с ней случилось?

– Наверное, тиф. Она очень горячая. И не говорит.

Рита отталкивает Ливи в сторону и идет к нарам. При ее приближении девушки отступают, опасаясь затрещин, которые она раздает, если попадешься у нее на пути.

У Циби стучат зубы, по лицу и шее струится пот.

Рита достает с верхних нар одеяло и заворачивает в него Циби, находящуюся в полубессознательном состоянии.

– Выходите вон! Все! – командует Рита, но Ливи не двигается. – На перекличке я отмечу, что она присутствует, – говорит она Ливи. – Циби останется здесь. Если кто-нибудь спросит про нее, просто скажи, что сегодня она нужна мне в Биркенау.

– А ее можно отправить в больницу?

– Сейчас неподходящее время, там идет чистка. – Рита делает паузу, чтобы до Ливи дошло, и та понимает, что периодически больница подвергается отбору. – А теперь иди на завтрак и принимайся за работу. Держись так, будто это нормальный день.

Сердце Ливи попеременно бешено стучит и замирает. Этот день, как и все прочие, ничем не напоминает «нормальный».

В сортировочном помещении она в каком-то трансе складывает и упаковывает мужские рубашки. Когда кто-то спрашивает о Циби, Ливи отвечает так, как велела Рита. Во время перерыва к ней подходит девушка в белой косынке и спрашивает о сестре.

– По-моему, у нее тиф, – отвечает Ливи.

Девушка разжимает пальцы, показывая большую головку чеснока:

– Я нашла это в сумке. Дашь это сестре? Это чеснок, он гораздо полезнее лука при лихорадке.

– Наш дед говорил, лук лучше всего, – разглядывая чеснок, говорит Ливи.

– Просто возьми его. Я слышала, он не хуже антибиотика.

Ливи засовывает чеснок в карман и благодарит девушку.

Вернувшись в Биркенау, Ливи несется к их бараку, к нарам, на которых спит Циби. Сестра уже не потеет и не дрожит.

Рядом появляется Рита.

– Я влила в нее немного воды, но она весь день не открывает глаз.

Достав из кармана чеснок, Ливи показывает его Рите:

– Мне его дали. – Ливи кусает губы, но потом решает: ей все равно, даже если из-за этого она попадет в беду. – Говорят, это помогает.

Рита кивает, а Ливи подносит головку чеснока ко рту Циби, пытаясь запихнуть ее целиком сестре в рот.

– Не так! – отрывисто произносит Рита, отбирает чеснок и разламывает головку о край деревянных нар. Зубчики падают на пол, и Ливи наклоняется за ними. Она смотрит, как Рита снимает кожицу с одного зубчика и протягивает его Ливи. – Вот так!

Ливи берет зубчик и старается засунуть его в рот Циби. Та ворочается и пытается выплюнуть чеснок, но Ливи зажимает ей рот рукой, закрывая приток воздуха. Вдруг Циби распахивает глаза.

– Ты пытаешься убить ее? – Рита отводит руку Ливи.

Глаза Циби постепенно фокусируются на двух женских фигурах, склонившихся над ней.

– Циби, только попробуй это выплюнуть! – предупреждает Ливи, и Циби начинает жевать. – Помнишь, как во время моей болезни ты лечила меня луком? – Ливи берет горячую руку Циби и прижимает к своей груди. – Ну а это твой лук.

После того как Рита уходит, Ливи достает из кармана маленький ножик и разрезает каждый зубчик на две части. Так, постепенно, она скармливает сестре весь чеснок.

Циби остается в бараке до конца недели и только в воскресенье, в выходной, выходит с Ливи наружу, чтобы посидеть на солнце. Они направляются к излюбленному месту лагеря, где обычно встречают других девушек из Вранова. Там они видят сидящую на земле долговязую фигуру.

– Это не Ханна Браунштейн? – спрашивает Циби.

Сестры садятся рядом с Ханной. Она ковыряет болячки, которыми покрыты ее руки и ноги.

– Привет, Ханна. Ты помнишь нас? Циби и Ливи из Вранова? – осторожно спрашивает Циби.

Ханна поднимает глаза, и на ее землистом лице появляется робкая улыбка узнавания.

– Мы, бывало, приходили по воскресеньям в баню твоей матери, – добавляет Ливи.

– Я помню. Вы всегда хорошо ко мне относились. – Ханна оглядывается по сторонам. – А где другая сестра? Разве вас не трое?

Циби и Ливи обмениваются тревожным взглядом.

– Она осталась во Вранове с нашей матерью и дедом, – отвечает Циби.

– У тебя все хорошо? – спрашивает Ливи.

– Все нормально. – Ханна продолжает ковырять свои болячки.

Циби обнимает девушку, гладит ей спину, руки, шепчет слова утешения. Циби говорит ей, что она поправится.

Ливи садится за спиной у Циби и начинает перебирать ее каштановые волнистые волосы, которые успели отрасти. Но кто знает, надолго ли? Ливи осторожно вытаскивает вшей и раздавливает их ногтями.

– Ханна, хочешь, я поищу у тебя вшей, когда закончу с Циби? – спрашивает она.

– Нет, спасибо, Ливи. Пусть мои вши умрут вместе со мной.

– Ты не умрешь, Ханна. Мы тебе не позволим, – настаивает Циби. – Ты сейчас больна, но ты поправишься. Я недавно болела, но взгляни на меня сейчас. – (Ханна не отвечает.) – Обещай, что попросишь у своей капо какого-нибудь лекарства от твоих болячек.

Ханна вздыхает и смотрит на Циби:

– Обещаю. Попрошу у нее. Но пока просто посидите со мной на солнышке.

– Конечно, – говорит Циби. – И мы встретимся в следующее воскресенье. Увидишь, тебе станет намного лучше.

В следующее воскресенье Циби и Ливи спешат на то же место, но Ханны там нет. Они спрашивают о ней у девушек из ее барака, и одна из них рассказывает, что Ханну отправили в больницу и она оттуда не вернулась. Ливи вспоминает слова Риты о проведении отбора в больнице и думает, что это произошло снова. Сестры молча отходят в сторону, садятся на солнце и принимаются искать вшей.

Циби беспокоится, что этот эпизод опять ввергнет Ливи в депрессию, однако теплая погода и запас еды, недавно найденный ими на сортировке, помогают справиться с демонами сестры.

За летние месяцы в лагеря вливаются новые узники, и постоянно проводятся отборы. Циби предполагает, что это происходит в основном из-за недостатка места в Освенциме и Биркенау для размещения их всех. Вновь и вновь Циби и Ливи стоят в ряду с девушками из своего барака, пока офицеры рассматривают нагие тела девушек и, заметив у кого-то раны или болячки, немедленно отправляют этих несчастных в газовую камеру. Однако женщина-офицер СС Грезе выполняет обещание по поводу заключенных с четырехзначными номерами – их всегда отправляют обратно в барак.

Когда осень сменяется ранней зимой, Ливи вновь заболевает тифом. Циби отчаянно выискивает в приходящих чемоданах лук, чеснок или что-то еще, чем можно поддержать младшую сестру. Она находит тряпицу, в которую завернуто нечто вроде маленьких зеленых слив. Она приносит их в барак, но, прежде чем дать Ливи, откусывает кусочек и тут же с отвращением выплевывает.

– Где ты это достала?

У плеча Циби маячит молодая девушка, еврейка из Греции. Циби быстро заворачивает ягоды в тряпицу.

– Что?

– Эти оливки, где ты их достала?

– Оливки?

– Ты раньше никогда не видела оливок? – с ухмылкой спрашивает девушка.

– Нет, никогда. Они ужасные на вкус!

– Тогда можно я их возьму? Если они тебе не нужны? Обменяю их на хлеб.

Циби замечает блеск в глазах девушки и опускает сверток в ее руки.

– Возьми. И никогда не следует отдавать свою еду, но, поскольку у меня больна сестра, я благодарна тебе. Спасибо.

Однако жар у Ливи все не спадает, и каждую ночь она мечется на нарах, не давая спать соседкам. Они беспокоятся, что ее долгое отсутствие на перекличке будет замечено.

Наконец Рита говорит Циби, что сейчас Ливи безопасно отправить в больницу: отборы на время прекращены. Она должна быть в безопасном месте, и ей нужны антибиотики, а иначе она не выживет. Женщины вместе относят исхудавшую Ливи в больницу.

Оставив Ливи в больнице, Циби возвращается с тяжелым сердцем. Неужели она только что нарушила свое обещание быть рядом с сестрой, оберегать ее? А вдруг она в последний раз видит сестру? Циби слышит голос отца, говорившего им всегда держаться вместе, и представляет себе, как Магда заклинает ее никогда не оставлять Ливи одну.

Циби поворачивается и мчится обратно в больницу. Еле переводя дух, она говорит польской медсестре, что все нормально, что Ливи выглядит лучше, что ей не обязательно оставаться в больнице. Циби сама о ней позаботится.

В одной руке медсестра держит шприц, а другую кладет на плечо Циби, спокойно глядя на нее:

– Сколько лет твоей сестре? Одиннадцать? Двенадцать?

– Ей пятнадцать, – отвечает Циби.

Медсестра хмурится:

– Ну, она все равно маленькая. Я дам ей лекарство, которое должно помочь. И ты можешь мне доверять. Обещаю позаботиться о ней. Вы сестры, да? Вам повезло, что вы вместе.

Циби вновь уходит, но теперь у нее немного отлегло от сердца.

– С этой медсестрой ей будет хорошо, – говорит ей позже Рита. – Она польская заключенная, а не немецкий волонтер. Будь благодарна, поскольку от волонтеров добра не жди.

На следующий день Ливи приходит в сознание и уже в состоянии понять, где находится. Ей говорят, что она проведет несколько дней в отделении, а потом ее отправят в барак.

Все двенадцать коек в отделении заняты. Некоторые девушки спят, другие тихо постанывают. К вечеру Ливи становится немного лучше. Она улыбается девушке, лежащей на соседней койке, у которой лицо и шея странного желтоватого оттенка. Есть ли у нее заботливая сестра, как у Ливи? Вероятно, нет, думает она и протягивает к ней руку через проход.

Девушка делает то же самое.

– Я Ливи, – сжимая ее пальцы, шепчет Ливи.

– Матильда, – со слабой улыбкой говорит девушка.

В этот момент в палату врывается польская медсестра, а следом за ней Мала. Мала – заключенная, как и они, но работает переводчицей у немцев. Полька по рождению, она говорит по-французски, по-голландски, по-русски и по-немецки. Две женщины входят в комнатушку, где медсестра хранит лекарства, и закрывают дверь.

Ливи смотрит на заснувшую Матильду, которая продолжает держать ее за руку. Ливи чувствует, что у нее тоже закрываются глаза.

Смеркается, когда медсестра трясет уснувшую Ливи:

– Ливи, надо вставать! Прямо сейчас!

Ливи открывает глаза. Где она находится? Лампочки не горят, и в тусклом свете она различает очертания девических тел под одеялами.

– Ливи, пошли. – Медсестра откидывает одеяло Ливи и, взяв ее за руки, сажает. – Нам надо шевелиться. Быстро! – Медсестра опускает ноги Ливи с кровати и ставит ее на пол. – Прошу тебя, Ливи! Пора идти.

Ливи протестует, но ее в спешке выводят из палаты, а потом из здания.

– Куда мы идем? – Ливи, босая, ковыляет по песчаной дорожке в сторону уборной. – Разве нельзя было сходить в туалет в больнице?

– Просто иди дальше.

Они входят в уборную, и медсестра заталкивает Ливи в пустую кабинку.

– Побудь здесь до моего прихода. Поняла? Не выходи наружу.

Ливи сползает на пол. Здесь ужасная вонь и пол пропитан мочой, но Ливи не в силах больше стоять.

Ранним вечером медсестра возвращается. Несмотря на вонь, Ливи уснула. Ее будит свистящий шепот медсестры. Ливи молчит, когда ее, спотыкающуюся на каждом шагу, ведут обратно в больницу.

И вот Ливи оглядывает пустую палату.

– Куда все подевались?

– Блок двадцать пять, – сжав губы, говорит медсестра.

– Блок двадцать пять? – Юной девушке медленно открывается правда. Она встречается взглядом с заплаканными глазами медсестры. – Вы меня спасли?

В блоке 25 узник проводит последнюю ночь на земле, перед тем как попасть в газовую камеру, освобождаемую каждый вечер и заполняемую каждое утро. Ливи знает, что это «Зал ожидания смерти». И она избежала ее когтей.

– Я ведь обещала твоей сестре, что позабочусь о тебе. Когда Мала сообщила мне об отборе, я спасла того, кого смогла, и это была ты.

Теперь стало ясно, что именно об этом они говорили раньше. Мала, имея определенные преимущества как переводчица, была осведомлена о предстоящих отборах.

По щекам медсестры катятся слезы. Она обводит взглядом опустевшую палату:

– Я бы спасла больше, если бы могла.

Ливи тянется к руке медсестры, но та уже идет к выходу, направляясь в свой крошечный аптечный склад.

Когда становится темно, Ливи выбирается из кровати и, завернувшись в одеяло, медленно выходит из больницы и бредет в свой барак. Она спаслась, сегодня ей повезло. Сколько еще раз ей улыбнется удача и она спасется от смерти?

К Ливи возвращаются силы, и в воскресенье она решает подышать свежим воздухом. Они с Циби находят свое любимое местечко и, укутавшись в одеяло, подставляют лица зимнему солнцу.

– Сюда идет Рита, – шепчет Ливи, увидев подходящую к ним капо.

Девушки поднимаются на ноги.

– Ливи, у меня есть для тебя новая работа, – без предисловий говорит Рита. – Начинаешь завтра.

– Новая работа? – переспрашивает Циби.

Это очень плохая новость. Их нельзя разделять.

– Я занесла тебя в список курьеров, доставляющих сообщения для СС. Да не волнуйся ты, это не трудная работа.

– Что мне надо делать? – спрашивает Ливи.

В поисках ответа она смотрит на Циби, но та уставилась на Риту.

– Завтра утром, когда все уйдут на работу, я отведу тебя к главным воротам, где ты будешь ждать донесений. А потом будешь доставлять их офицерам по всему лагерю. Нет ничего проще. – Ливи не отвечает, и Рита повышает голос: – Поняла?

– Она будет в безопасности? – спрашивает Циби. – В смысле, СС… – Она не договаривает.

Рита поднимает бровь, но улыбается:

– Никто из курьеров ни разу не пострадал. Ленивые ублюдки эти мужчины. Им бы только штаны просиживать.

– Все в порядке, Циби, я смогу это делать, – говорит Ливи.

– В основном тебе придется стоять там и ждать. Скучная работа. Но безопасная.

С этими словами Рита поворачивается и уходит, а Ливи остается лишь гадать, понимает ли эта женщина слово «безопасный».

Рита права: новая работа Ливи в качестве курьера несложная. Вместе с двумя другими девушками она стоит у входа в Биркенау, рядом с небольшим офисом, где дежурят нацисты, следя за приходом в лагерь и уходом из него всех людей. Постепенно девушки смелеют и начинают болтать в ожидании, когда их пошлют с донесениями по лагерю.

Однажды вечером Ливи, вернувшись к воротам после доставки почты, оказывается одна. Другие девушки ушли по своим поручениям. Рабочий день заканчивается, и возвращаются мужчины, работавшие за пределами лагеря. Некоторые из них несут тела узников, умерших за этот день. С пулевыми ранениями, проломленными черепами и сломанными конечностями, эти люди не упали замертво от истощения. Ливи в оцепенении смотрит на них. Когда она успела стать такой невосприимчивой к подобной жестокости?

У ворот стоят двое эсэсовцев и наблюдают, как узники нетвердой походкой заходят в лагерь. Капо-мужчина ходит взад-вперед, покрикивая на заключенных и подгоняя их.