Бобры добры Чередий Галина

Глава 14

Оксана

Оставшись наедине с собой, я какое-то время по-дурацки вышагивала по коридору от кухни до прихожей, курсируя в ароматах своих внезапных любовников, пока те окончательно не перестали улавливаться. Зачем? Кто бы мне сказал. Потом засела в ванной, погрузившись по самый подбородок и громко сказала:

— Конечно же я их больше не впущу. Ни за что.

И тут же нервно рассмеялась над собой. Боже, Оксана, какая тупость же! Они теперь знают, где я живу и могут подстерегать под подъездом в любой момент.

— Господи, была у меня одна проблема в лице мужчины, а стало три! — продолжила смеяться, хоть и выступили слезы. — Ты прекрасно умеешь только плодить свои проблемы, а не решать их. Вот как? Как?!!

Психическое веселье иссякло, а с ним и сама нервозность. А почему я, собственно, не должна больше пускать Лекса и Алексея и бояться новых встреч с ними? Что может случиться хуже, чем уже случилось? Я занималась сексом с двумя братьями и мне было хорошо. Было хорошо. С двумя. Как уже не скрывайся от них, этого факта ничто не изменит. Я та самая шлюха, коей считал меня бывший. Ничто, ни мое самоубеждение в обратном, ни жесточайшее воздержание, ни тотальное отрицание своей женской сути не помогли. У меня был спонтанный, самый грязный из возможных, секс и мне понравилось. И что теперь? А теперь надо утереть сопли и слезы и начать думать головой, раз уж она наконец на связи, пока тело все еще поет от такой забытой и желанной удовлетворенности.

Первое. Обо мне. Я однозначно нуждаюсь в сексе и отказ будет приводить ко все новым срывам, что могут закончиться куда как хуже, нежели сегодня. Отрицание до нельзя предельной очевидности всегда оборачивается именно против отрицающего в первую очередь.

Дальше, помимо секса. Я однозначно нуждаюсь в возможности защититься от Матвея или даже просто защите. А самостоятельно я на этом поприще похоже бесполезна. Не то, чтобы я стала считать себя абсолютно безнадежной после первой попытки научиться стрелять, которую и попыткой-то назвать смешно. Просто сейчас, с хорошенько прочищенными внезапным сексом мозгами я четко вижу, насколько же были весомыми первоначальные доводы моих любовников. Оружие это может и инструмент защиты, но не сама защищенность, да к тому же в моих неопытных руках, да при панике крайне опасное для окружающих. А то, что паники при встрече с Матвеем никак не избежать я тоже четко осознаю. Да, запрещаю себе бояться, но это же нереально в исполнении. Выходит, путь один — искать защиты извне.

Второе. О братьях. Алексей сказал «все нормально, ничего такого не произошло». Бывший утверждал, что мужики похотливы и почуяв в женщине шлюху скажут ей что угодно, да и сделают многое, только бы заполучить желаемое. Чего желают мои любовники? Продолжать. Оба. Алексей готов явно и втроем, Лекс в этом вопросе более категоричен, но да, оба хотят продолжения. И если руководствоваться рассудком, то зачем мне им отказывать и гнать их? Смысл?

Подумала и содрогнулась и невольно стиснула бедра. Но тут же и развела их, бесстыдно опустив руку и накрыв себя между ног ладонью.

Оксана! Серьезно? Даже втроем? Вот так, как было в лесу?

А как было в лесу?

Внезапно.

Стыдно.

Дико.

Сладко.

Хорошо настолько, что слов нет. Но… втроем?

Внутренние мышцы сократились, и моя голова безвольно откинулась на бортик ванной, когда я сняла внутренний запрет на покадровый просмотр недавних событий. Я целую Лекса, прижатая теснее некуда к Алексею и ощущая давление его напряженной плоти на мою поясницу. Я же, так отчаянно выстанываю в рот Алексея, пока его брат терзает поцелуями мою шею и грудь. Две пары сильных жадных рук, требующих меня себе и буквально выдирающие из одежды. Одурманенные и одновременно взаимно гневные взгляды мужчин, чья похоть омывает меня, топит безвозвратно, бьет прицельно в голову и прямиком в мою порочную голодную суть. Лекс подо мной и во мне, истязающий такой забытой уже наполненностью и так стонущий и содрогающийся от каждого моего движения, что это врезается обратно в меня, унося-унося…

Алексей надо мной и снова во мне, нависающий запирающей, отрезающей все пути возвращения к здравомыслию горой мускулов, точно как в моем мучительно горячечном сне. Врезается в меня жестко, сотрясая и переворачивая все во мне, разрушая-разрушая-разрушая, пока не разбил в пыль, отправив за острейшую грань безумного удовольствия, что я выстонала-выкричала в пожирающий рот Лекса.

В каждом моменте этого лесного безумия присутствовали они оба и мои ощущения не разделялись, не сортировались надвое. Я просто не могла бы ни за что сказать от кого получила больше и было бы так, если бы…

Если бы я выбрала сразу, как и требовал Лекс. Но я не выбрала. Хотя уж вернее будет сказать, что все же выбрала. С двумя.

Я снова прикрыла глаза и свела бедра, усиливая так давление собственной руки в центре чувственности и чуть шевельнула пальцами, проникая между ног самую малость и тут же тряхнуло так, что я со свистом втянула воздух, прикусывая язык от жгучего импульса. Во мне был мужчина. Двое. После стольких месяцев отказа себе во всем. После долгой опустошенности и запрета на все ощущения, мои внутренние мышцы снова тянуло, сокращало, подергивало и я прекрасно знаю, что это означает. Вернулась та моя жажда и ненасытность, которую я чувствовала раньше, с Матвеем, до тех пор, пока все не стало адом. Да ладно, полная честность, но и в то время, когда все уже было отвратительно эта жажда никуда не девалась. И это приводит меня к третьему вопросу на повестке сего крайне странного и насыщенного дня: что я намерена с ней делать?

Точно еще не знаю, но о возвращении к полному отказу себе во всем больше речь идти не может. Потому что это не работает. Потому что… вот сейчас, пережив эти ощущения снова я поняла, что отказывала себе не в сексе. Я себе в праве жить нормально отказывала. Дышать и желать запрещала. И получается, что таким образом длила время власти Матвея надо мной. Ведь так и есть. Мало мне было ежедневного непроходящего страха перед его возвращением, так еще и я не подпустила к себе за два года никого даже близко. Мотивируя это возможной угрозой этому человеку от психа бывшего. То есть, даже находясь вдали от меня эта сволочь управляла моей жизнью и действиями. Я, я сама стала своим тюремщиком, что стерег то, что принадлежало ему, как он и писал в своих проклятых письмах.

Но больше не принадлежит. Похищено или даже практически силой отобрано двумя наглыми громадинами уголовниками с потрясающими телами и такими разными, но одинаково красивыми и голодными глазами. Уголовниками, что хотят продолжать. А я… А я вот не стану противиться и дальнейшему разграблению того, что ты считал своим, ясно, Швец? Я сама им отдам все что попросят и предложу еще сверху. Спасибо за обучение, ублюдок, благодаря которому у меня есть чем удивить, а то и шокировать мужчину. И этим удержать подле себя, чтобы защищать от тебя же. Так что давай, возвращайся, скот такой. Тебя ждет немало гадких сюрпризов.

Прикрыв глаза, я снова пропустила через себя поток воспоминаний о страстном слиянии в лесу и лаская себя, позволила стать им уже картинками-предвкушениями того, что будет еще. И от этого сорвалась в оргазм быстро и безболезненно, не мучимая больше никакими запретами и упреками совести.

Отдышавшись, на резиновых ногах выбралась из ванны и уставилась на себя в зеркало, вытираясь.

Потом… А что потом? Я не ребенок, чтобы пытаться нацепить вуаль из романтики на то, что было и будет между мной и братьями. Или чтобы выдумывать варианты перспектив на будущее. Ничего из этого нет. Разрешиться ситуация с Матвеем и мы разбежимся.

«Ничего такого не случилось». Все правильно, Алексей, очень точное определение нашей ситуации.

Я тряхнула головой и пошла на кухню. Наткнулась на подоконнике на сумку с тетрадями для проверки и усмехнулась. Кончай страдать, Рубцова, из-за твоих эротических похождений жизнь не остановилась и у тебя есть работа. Вот ее бери и работай.

Привычное монотонное занятие окончательно навело порядок в моей голове. Несколько часов пролетело незаметно и за окном уже начало смеркаться, когда в дверь позвонили. И само собой, временно обретенное спокойствие как ветром сдуло. Сердце заколотилось так, что в ушах возник звон, а перед глазами черные мушки замельтешили. Давай, вставай, Оксана, открывай дверь и оглашай визитерам самое порочное решение в своей жизни. А оно есть, решение то это?

Чисто на автомате я взяла прислоненную под вешалкой хоккейную клюшку, которой обзавелась где-то год назад, и только после этого открыла замок, оставив цепочку.

— Мир, торт, чай! — провозгласил широко улыбающийся Алексей, продемонстрировав действительно коробку в щель.

Закусив губу я таки открыла дверь полностью, впуская братьев в прихожую, где сразу же стало теснее некуда.

— Тяжелая сковорода в данных условиях была бы эффективнее, — проворчал хмурый Лекс, глянув на мое оружие. — Клюшкой тут размахнуться толком негде.

— Как будто даже при хорошем замахе мне от вас она защититься помогла бы, — пожала я плечами.

— Правильно, Ксюх, потому что тебе от нас защищаться не случиться. — уже без улыбки ответил Леша. — Никогда.

Мы застыли в тесном помещении. Я с запрокинутой головой, чтобы смотреть им в лица и они, большие, пахнущие силой и моим недавним внезапным наслаждением, стоящие плечом к плечу, нависающие и могучие, но не пугающие почему-то совершенно. Ошибаюсь ли я в этом? Матвей меня тоже не пугал до того, как…

— Так что, войти то можно? — нахмурившись уточнил Лекс, не делая попытки вторгнуться на мою территорию.

— Можно, — прижалась я к стене, пропуская их.

Кухня у меня не намного больше прихожей, так что избегнуть взаимных касаний, пока накрывала на стол было невозможно. Парни сидели смирно и молча, но это никак не помогало мне игнорировать катастрофическое повышение температуры между нами и внутри меня. Да уж, я похоже закиплю гораздо раньше чайника.

— Так, ладно, че молчим то? — отодвинул от себя чашку с нетронутым чаем Лекс. — Мы тут с братом перетерли между собой, Оксан и решили, что сдаем назад оба.

Что? То есть все? Ни защиты, ни…

— Ксюха, ты чего?! — донеслось до меня как сквозь толстый слой ваты, — Ксюха!!!

Глава 15

Алексей

— Знатно Корнилов нас харями борзыми в дерьмо натыкал, — хмыкнул брат уже в тачке.

— За дело, — пожал я плечами, признавая правду.

Если честно, ощущал себя основательно так пришибленным. Не отповедью от Михаила Константиновича. Заслуженной. Нет. Внезапным озарением, насколько все у меня и во мне серьезно в отношении Ксюхи. Одной мысли о том, что я могу лишиться возможности снова к ней прикоснуться или даже приблизиться… под шкуру будто ведро колотого льда сыпанули. Все нутро взбунтовалось, отказываясь принять такую перспективу. Вот и пришибло. Потому что… а что и было-то у нас, чтобы вот так пробирало, а? Вот же еще три дня назад я понятия не имел, что она на белом свете существует. Пару раз нормально говорили. Всего-то разок трахнулись.

— За дело, — признал Лекс. — И какие наши выводы и дальнейшие действия?

— Ну… как бы серпом по яйцам ни прозвучало, но я предлагаю пока сосредоточиться исключительно на вопросе нейтрализации угрозы от Ксюхиного бывшего. — Я даже поежился, вспоминая опять, как нас запросто прочитал Корнилов и ткнул в правду, которую я, думая исключительно членом, опускал за ненадобностью. Хрен там мы по-настоящему думали о безопасности Ксюхи. Вели себя как два озабоченных и голодных кобеля, что делят одну сахарную косточку, а это идеальная возможность для третьего засранца эту самую косточку стащить. — А личное оставим на потом. Заморозим, так сказать, до того момента, как не разрулим окончательно ситуацию с безопасностью.

— Лёха… — шумно вдохнув, Лекс явно вознамерился пойти на новый круг своих «отвали на хер» убеждений.

— Не начинай опять, сказал! — оборвал его на взлете. — Я не отступлюсь. Так что просто возвращаемся к первичным установкам: сначала дело, а потом пусть уж как Ксюха сама решит и выберет. Хотя повторюсь — в который раз уже — мне нигде не жмет и не щекотит не ставить ее перед необходимостью выбирать.

— А я о таком и слушать не хочу! — огрызнулся брат, мигом аж оскалившись.

Хочешь не хочешь, а слушать придется, раз сам рогом уперся, и не раз. И слушать, и принимать во внимание, и смириться, если подфартит мне. Ну или смирение придется постигать мне.

— Ну вот и порешали, братан, — забил я на его гнев. — Сначала отсекаем тему с тварью той садисткой, а потом уж начинаем по новой движняки с ухаживаниями.

— По новой? — зло хохотнул Лекс, заводя движок. — У нас, типа, они вообще были? У кого же язык повернется хоть что-то нормальным подкатом назвать?

— Это не я то рычал, то в лоб девушке правду матку резал! — указал я на очевидность.

— Ага, ты ей на жалость придавить пытался, про судьбину нашу горемычную поведав. Отстой и маневр неудачника, братан, — не остался в долгу засранец.

И ни хрена не на жалость! Я просто шансы уравновешивал, когда некто начал наглеть.

— Полезть выдирать из моих лап ее, как засек, что потекла конкретно — вот маневр неудачника был! — отбил я.

— Смотреть и дрочить на то, как девушка меня объезжает, — вот п*здец какой был отстой с твоей стороны.

А вот и нет. Я сроду более заводящей картинки не видал и до гробовой доски ее не забуду, даже если повтора не случится никогда. И по хер мне уже, насколько у меня голова бракованная, раз вставило так.

— Кончить раньше этой девушки и дать доделать за тебя твою работу еще отстойнее, — ухмыльнулся я, а вот Лекс помрачнел. — И что-то ты тоже не сильно-то отворачивался и сваливал с горизонта, когда я ее трахал.

— Все, хорош! — рвано вдохнув, вызверился Лекс и врезал по газам, вылетая с парковки. — Тему эту закрыли, договорились ведь! И вспоминать об этом не хочу! Противно!

Вот ты чё такой упертый в этом? Никогда же таким не был.

— А я забывать не собираюсь, и ты опять мне нагло п*здишь, брателло. Это от того, что противно, у тебя стояк?

Тачка дернулась так, что я чуть мордой переднюю панель не пропахал.

— А ты чего бельма мне на ширинку пялишь?! — заорал Лекс.

— Да очень надо. А то я за эти годы не знаю, как ты на сиденье ерзаешь, когда у тебя подскакивает.

— Ну круто, маразм и извратство крепчает, — скривился брат презрительно. — Мы начали вести беседы о стояках друг друга. Так, может, ты тогда совсем не на Оксану змея душил в лесу?

Я не с первой секунды и сообразил, чего он сморозил. А как сообразил — прям бомбануло.

— Дебил, еще что такое каркнешь — и я тебе реально втащу! — заревел на него уже я. — Думаешь, я там по-настоящему тебя замечал? Пойми ты, дубины зажатой кусок, что я ее, по сути, одну видел и то, как она кайфует в процессе. А ты, братан, был только частью этого процесса, как потом и я. Ты видел, какая она была? Как же она… — Видение пьяной от наслаждения Ксюхи врезало мне в пах так, что в глотке пересохло, превращая мой рев в хрип, а в черепушке поплыло от резкого оттока крови к члену, который тут же уперся тупой башкой в ширинку, заставив ерзать уже и меня. — Это же ослепнуть и сдохнуть можно было просто. Меня так ни разу в жизни не уносило, так, чтобы с ходу, к хренам… — и, видимо, безвозвратно.

— Тему эту закрыли, сказал! — зло отгавкнулся Лекс, которого, зуб даю, приложило тем же видением. — Как будем по бывшему работать? Может, мы его сразу на упреждение у тюрьмы перехватим и четко растолкуем, если надо, с физическими доводами, где ему больше никогда не следует появляться?

Я поскреб ногтями подбородок, размышляя.

— Вряд ли это получится и сработает. Мы, конечно, сможем как-то выгрызть инфу о времени его выхода через Леонова или даже Боева, этого орионовского волшебника-разведчика, через Корнилова озадачить, но толку-то? Ты помнишь, что Семен нам про маман непростую этого Швеца рассказывал? Сто пудов мы и приблизиться к нему не сможем сразу, а если в наглую попрем, то еще и сами по заяве об угрозах схлопочем, а то и пятнадцать суток отсидеться влетим. А кто Ксюху стеречь будет? Корнилов, само собой, подключит кого-то. Нам с тобой надо, чтобы вокруг нее какие-то олени озабоченные паслись?

— Сами ничем не лучше.

— Сами — это сами. Остальные гуляют мимо нашего.

— Не нашего! Мое…

— Мы эту тему закрыли пока! — рыкнул я, затыкая этого упертого жадюгу, и он раздраженно засопел, но больше не вякал. — Короче, теплая встреча мудака из тюряги отменяется. Мы его будем все же непосредственно на подлете перехватывать и вот тут уже предметно объяснять, как и почему все поменялось.

— Согласен, — буркнул Лекс. — Разбиваем тогда время по сменам между собой и пасем Оксану круглосуточно. Но вот эту дебильную байду про то, что мы уголовники, и игрушки вокруг оружия предлагаю свернуть.

— И как? Придем ей и в лоб скажем, что нарисовались по поручению Корнилова? Во-первых, его заложим, во-вторых, жопой чую, что пошлет она нас тогда аж бегом. Пока мы в ее глазах еще типа наглые беспредельщики, то можно забивать на ее посылы, пока сама не выдохнет, а так… Вот прикинь, она возьмет и с психу позвонит Константинычу и потребует нас убирать хоть как. И что нам делать тогда? Партизанить, бля, отгоняя и бывшего и тех, кого он к ней решит приставить? А он решит, тут к бабке не ходи.

— Мне ей врать… — брат скривился, как от боли. — Все равно же потом все вылезет.

— Лекс, ключевое тут — потом. Угроза минует, Швеца потеряем от нее насовсем и потом и всю правду до копейки и приставашки. — Я зацепился глазами за вывеску кондитерской. — Тормозни, я к чаю чего куплю. И повод, и не ее же обжирать. Тем более у Ксюхи в холодильнике шаром покати.

— Ты когда нос туда сунуть успел?

Тогда, когда кто-то речи мне толкал про «ты уходишь, я весь в белом остаюсь».

— Успел. Она же, видать, экономила, бедолага, и каждую копейку копила. — В груди вдруг защемило остро-остро, я аж кулаком потер. Вот как она все это время одна жила, а? За что ей такое в жизни? Ее бы за пазуху себе спрятать, как котенка, греть, ласкать да кормить вкуснятиной.

— Так давай нормально продуктов закупим, — предложил брат.

— Ты дурак? — Ну, блин, нет у него понимания сути происходящего. — И как ты намерен ввалиться с этим продовольственным запасом с ходу и дать понять, что все, мы тут навеки поселились, принимай это как хочешь? Поговорить сначала надо по-людски. Объяснить, что и как хотим делать, и все такое. А то реально еще и сбежит куда. Мы уже и так натворили, полезли нахрапом, теперь время по-тихому подкрадываться и приручать.

— Полез ты.

— Не начинай. Сам ничем не лучше.

— Не лучше, — нехотя признал Лекс. — Ладно. А что насчет вероятности залета ее?

— А что насчет залета? — переспросил, понимая, что адресую себе. — Я тут трагедии не вижу.

— Только начни опять про аборт.

А вот сейчас прям сильно стремно стало. От себя. Стремнейше.

— Не, с этим тупанул, каюсь. Но если серьезно: ты брат мой, и я не вижу проблемы в том, что у моей женщины будет ребенок от тебя. Первый. Не от левого же мужика какого-то.

Хотя чего кривить душой. Четкое осознание уже имею: я бы Ксюху присвоил и с чужим, и с двумя. Лишь бы она. В ней все дело в этом уравнении. Сами эти околодетские движняки я себе мало представляю и вникать сейчас не готов, но не пугает вот ни разу. Будет — научусь, как с этим жить. Лишь бы она. Лишь бы она. Как и в сексе. В этом, значит, прикол, выходит? В том, что она? В ней?

Дверь открыла мороженка, а поплыл мигом я. Стоит такая, бровки светлые нахмурила, глаза свои синющие переводит с меня и Лекса на коробку с тортом. А меня вмиг прижало кинуть на фиг его, шагнуть к ней, лицо обхватить и губы сожрать. Зацеловать так, чтобы уже раз — и стоим у стены и задыхаемся, кончив опять так, что от мозгов одна пыль. И я еще в ней, тесной и горячей, и она снова жмет меня там, в себе, так, что каждой этой волной швыряет. Но нельзя. Целовать нельзя, сказать, что хочу, нельзя, даже носом в макушку ароматную уткнуться нельзя. Можно только сраный чай и долбаный торт, вкуса которого не ощущаю.

А ведь это катастрофа прямо. Как я намерен нормально функционировать рядом с ней и защищать, если вот только увидел — и не-вижу-не-слышу-не-чую ни хрена? Только сижу и пялюсь на нее, как баран тупой, а в голове неостановимый водоворот из «хочу-хочу-хочу». Боюсь, рот открою — и из него только это и польется.

— Так, ладно, чё молчим-то? — прогудел сидевший рядом таким же молчаливым истуканом брат. — Мы тут с братом перетерли между собой, Оксан, и решили, что сдаем назад оба.

Ксюха застыла, глаза распахнула, как в испуге, губы задрожали. И вдруг побледнела и, как сидела, валиться начала. А у меня и сердце остановилось.

Глава 16

Александр

Вот если ты внезапно отупел, то запросто от этого не излечиться. Особенно, когда причина твоего тотального отупения снова так близко, что достаточно руку через стол протянуть, захватывая светлые пряди, скованные в милый хвостик, и наклониться вперед, толкая эту самую причину навстречу своим губам.

Все мы с Лёхой порешали по дороге, по полкам разложили, даже вопрос с тем, что на время нашей стражи возле Оксаны устраиваться на ту самую цивильную работу тельниками для випов в «Орион» не вариант. Корнилов четко дал понять, что на этих должностях свободного времени даже на личную жизнь в формате перепихнулись-разбежались у нас почти не останется, какая тогда к чертям круглосуточная охрана для нашей синеглазки. Но, к счастью, проблем с тем, где деньгу зашибить на прожить безбедно, у нас не было. Вон хотя бы воткнуться в фейс-контроль нового клубешника, куда нас зазывал всячески Савраска — Роман Савраскин, наш бывший однокашник. Зарплату он сразу предложил достойную, просто втыкаться снова вышибалами, да еще сто пудов закрывать глаза на то, что там двигают дурь, о чем он и сам нам намекнул весьма прозрачно, было стрёмно. Однако, как говорится, на данный момент не до жиру. Нам нужно много свободного времени и возможность работать посменно друг с другом на ближайшие месяцы, так что не облезем, потерпим.

Короче, в подъезд Оксаны я входил адекватным и во всем разобравшимся на ближайшее будущее человеком. Ну разве что только вопрос, отчего меня враз и намертво вварило в едва знакомую девушку, что, походу, и газовым резаком теперь не отхреначить, так и оставался вопросом, но из разряда «истина где-то рядом, но не по хер ли, где и в чем». А вот стоило Оксане появиться в дверном проеме — и опа! — в башне вдруг пу-у-устота-а-а и звон, словно она ведро пустое. И зрение стало тоннельным, на нее одну с этой смехотворной клюшкой в ручке-палочке направленным. С той самой поганой несъемной обручалкой-шрамом на тонком пальчике, сжимающем рукоять. Отважный белобрысый цыпленок, готовый к обороне. Беззащитный и воинственный одновременно. Неправильно все, и от этого пронзительно-больно, жжет каленым железом там, в груди, где захотелось и держать ее теперь напротив сердца. Прихожка тесная-тесная, халат пестрый на ней тонкий совсем, а под тканью соски торчат, в вырезе та самая ложбинка между грудей, куда совсем недавно утыкался рожей, когда она на мне…

В глотке пересохло, руки в кулаки стиснул, чтобы не схватить, в паху адская жара. На кухню шел, что тот зомби, на торт с чаем пялился бездумно, а видел только ее, Оксану, усаженную на стол передо мной с широко разведенными ногами, между которыми я упал бы мордой и терся, выцеловывая и уделываясь в ее влагу. Вот был я человек адекватный, да за один вдох общего с ней воздуха весь и вышел. В какой-то момент аж взбесился на себя, тварь такую безвольную и похотливую, и ляпнул, как всегда, с ходу и по делу.

— Да ты реально, что ли, *бнутый? — зарычал на меня бешено Лёха, успев подхватить начавшую внезапно заваливаться набок Оксану. — Что, бл*дь, с тобой не так, Лекс?

Все. Походу, со мной не так абсолютно все.

Он поднял девушку на руки и попер в комнату, велев:

— Воды захвати, кусок дебила! — и уже совсем по-другому, воркующе: — Ксюх-Ксюх, солнышко мое, девочка, ну что ты, а?

Я набрал воды в стакан, заметив, что рука у меня трясется, как у алкаша с бодунища, выхлебал залпом, набрал снова и пошел следом, застав их в комнате на диване. Брат сидит, Оксана бочком на нем, он прижимает ее голову к своему плечу, чуть покачивается, будто младенца укачивает, и продолжает бормотать успокоительно:

— Что, малыш? Испугалась? Испугалась? Ну чего ты? Чего?

— Вы уходите? — тихо и как-то совсем потерянно спросила побелевшими губами Оксана, глядя прямо на меня.

Что? Уйдем? Куда?

— Какой-такой уйдете, Ксюха? — попытался повернуть ее лицо к себе Лёха, но она продолжала смотреть на меня, да так, что я слабину в коленях поймал. — Никто никуда не уходит, наоборот, пришли сказать, что теперь мы рядом.

— Но Лекс же…

— Дурак Лекс, ой совсем дурачина, — брат говорил нежно, а вот зыркнул на меня отнюдь не добро. «П*здец тебе, гад» — вот как. — Прости его. У него башка не варит рядом с тобой, маленькая. И у меня не варит. Два дурака мы. Обоих прости. Простишь, а?

— Обоих? — совсем шепотом переспросила Оксана и посмотрела-таки на брата.

— Обоих, — ответил он вмиг просевшим голосом и гулко сглотнул. — Никуда мы не денемся, веришь?

Между их лицами считанные сантиметры, самую малость вперед — и губы к губам. А мне от этого их положения и кислотой по кишкам, и одновременно жаром по мозгам последним, и по яйцам, как пинком.

— Останетесь? — снова поворот головы ко мне, и проблеск ее радости и облегчения сквозь пелену тревоги в этих глазищах невыносимо синих, а у меня за ребрами от этого ломает-кромсает-тянет, не устоять на ногах никак. — Правда?

Кивнул молча и опустился на колени, чтобы тоже быть с ней лицом к лицу.

— Мы это и пришли тебе сказать, — проскрипел, преодолевая спазм в горле. — Прости, что я не так начал. Я имел в виду, что мы рядом теперь все время будем, но напирать не станем пока насчет личного. Всю эту байду в сторону, пока не решим вопрос с твоим бывшим-мудаком.

— В сторону? — прошептали уже чуть вернувшие цвет губы с… разочарованием? Дебил озабоченный, да это тебе просто хочется, чтобы так и было. — А потом?

Потом? Бля, спроси лучше как? Как я… мы собираемся исполнить это «личное потом».

Но вместо вопроса девушка-дурман просто протянула свои полупрозрачные пальцы и коснулась моей щеки. Едва-едва, но этого хватило сорвать мне остатки тормозов и доказать, что ни хрена, никаких «потомов» нам. Всем нам. Да гори все прямо сейчас синим пламенем!

Я подался вперед, уничтожая пытавшее меня мизерное расстояние, втягивая в поцелуй под глухое пораженческое матерно-восхищенное бормотание Лёхи. И тут же скользнул ладонями по ее лодыжкам, вверх, к коленям, бесцеремонно подхватывая, разворачивая на брате к себе и вынуждая раскрыться сразу по максимуму. Отпихнул смехотворную преграду из пестрой ткани, не обнаружив под ней ничего, кроме обнаженной кожи, и позволил себе только секунду полюбоваться открывшимся мне видом. Сжал бедра, и без всяких долгих переходов сменил одни губы на другие, уже такие же влажные. Леха не оттормозился ни на мгновение, занырнув в эту нашу общую похотливую прорубь, обхватил подбородок Оксаны, сжирая ее первый же, мною сотворенный стон. Откинулся на спинку дивана, увлекая ее за собой и этим открывая еще больше для меня. И я этим сразу воспользовался, захватив пряную, нежнейшую плоть своим ртом по полной, вылизывая, прикусывая, вторгаясь языком с таким бесстыдством и остервенением, какого сроду раньше себе не позволял. А сейчас не было границ. Сгорели к хренам.

Был только трепет на моем языке, стоны ее протяжные в рот целующего до удушья брата.

Были напряженные до предела нежные бедра в моем железном захвате и дрожь нарастающая. Были острые ноготки, впивающиеся в кожу моей головы. Была она, желанная до одурения женщина, что гнулась и извивалась, стонала и текла. Где-то там, на границе сознания, я помнил, что она зажата между мной и другим мужиком. Моим братом. Видел, что он сдернул халат по ее плечам, обнажив грудь, которую жадно тискает, сжимая до белых пятен, и теребит наливающиеся все большей яркостью соски. Терзает поцелуями шею и плечи Оксаны, от которых ее кожа розовеет все сильнее. Толкается в нее сзади наверняка уже гудящим до адской боли, как и у меня, членом, насаживая этим все сильнее на мой язык. Подгоняя к тому, что смерть как нужно всем нам — ее оргазму. И эта общая, неимоверно желанная цель аннигилировала все дерьмо, все рождающееся во мне отторжение порочности происходящего. Сукин ты сын, Лёха! Прав, во всем прав! Сейчас есть только Оксана и то, что творится внутри от одного только вида ее неуклонно приближающегося взлета.

Дернув еще сильнее девушку к себе, я втолкнул в обжигающую мокрую тесноту два пальца по самые костяшки и защелкал языком по клитору. Оксана изогнулась, замотала запрокинутой на плечо Лёхи головой, закричав отчаянно. А следом не смог сдержать протяжного стона и я, ощутив те самые жесткие выдаивающие сжатия ее внутренних мышц на своих пальцах, по которым потекло прямо ручьем.

— Удачливый засранец! — прорычал брат, зыркнув на мою уделанную морду через плечо Оксаны. — Помоги!

И опять все происходило само, так слаженно, будто мы вытворяли такое непотребство тысячи раз. Он приподнял еще содрогающуюся девушку, я подхватил, удерживая, целуя ее грудь, ключицы, шею и давая ему секунды на расчехлиться и на этот раз успеть-таки раскатать по стволу резинку, а потом смотрел-смотрел крупным, бл*дь, планом самую заводящую за мою жизнь порнуху, где член моего брата проникает в женщину. Ту самую, в которую и я хочу так, что подыхаю прямо.

Я, теперь я веду себя как последний изврат, едва не утыкаясь рожей между ног женщине, которую имеет мой брат! Я ловлю их общий сворачивающий мозги аромат. Я чуть не глохну от смачно-пошлейших и ох*енно-восхитительных влажных звуков. Внезапное осознание этого подорвало меня на ноги, отрезвляя. Но только на считанные мгновения.

Оксана со стоном подняла свои веки, найдя меня совершенно пьяным взглядом, и опять потянулась своими тонкими пальцами, коснувшись теперь моего стояка, выпершего в штанах.

— Ле-е-кс! — выдохнула она и подалась вперед, вынуждая Лёху замереть под ней. — Пожалуйста!

А я… я рванул ремень и молнию, подступая ближе. Пох*й на все. Изврат, так изврат. Сейчас!

Глава 17

Алексей

— Возьми-возьми-возьми, Ксюх-Ксюх! — взмолился с пересохшим горлом я, замирая в моменте и так уже охрененного кайфа, но и в предвкушении того, что он может стать просто фантастическим. Абсолютным.

Как только произойдет то самое, что после нашего первого раза то и дело вспыхивало в моих уже безнадежно поломанных мозгах. Картинка, как наша мороженка принимает между своих нежных губок член Лекса, когда я между ее ног, глубоко внутри. Или наоборот, плевать, главное, что вместе. Грязнейшая, порочнейшая фантазия, от которой меня остро-сладко прошибало каждый раз от макушки до кончиков пальцев. Реально так, а совсем не воображаемо дергало, пробирая разрядом сладкой изморози, прогоняя ураганом по телу и сознанию восхитительную волну. Мы втроем. Втроем по-настоящему.

Я уже и так чуть не чокнулся от радости, когда упертый в свое гребаное «остаться должен только один» брат-сука-бессмертный-горец внезапно не стал пытаться выдирать Ксюху из моего захвата, а заставил ее кончить прямо так — сидя на мне, выстанывая в мой рот свое наслаждение, сотворенное им. Пох мне, отчего он сорвался после всех своих заумных разговоров и установок для верного поведения по пути, это просто стало происходить, и я участвую всеми конечностями. Он — на коленях перед ней, согнувшийся как в долбаном поклонении богине и только свирепо-голодный взгляд снизу вверх выдает бушующую в нем похоть, близнеца моей, я — удерживаю ее доступной и открытой для его ласки, ловя и впитывая ее отклик, как пористый камень воду.

Чудом не кончил вместе с девушкой, ерзающей и содрогающейся поверх моего стояка. Чудом дотерпел возможности попасть в нее. Чудом вспомнил о защите. Но главным чудом показалось то, что брат не уперся, не психанул или же опять не решил потребовать ее первым. Нет, на этот раз он действовал в унисон со мной, как самый идеальный в мире соучастник, какими мы и были всю жизнь, и это почудилось истинным волшебством. Почему — пофиг мне стало, мне нужно было в нее, остальное — провались в ад. Только сунулся в жару и тесноту — и потерялся, сжала меня опять так убийственно сладко в себе Ксюха, и я почти ослеп. Даже не видел, что Лекс подорвался, потому весь стал нервом, который в ней, и смотреть мог только на нее. Смотреть, как она плывет, течет по мне, блуждая одурманенным взглядом и подставляя снова и снова свои дрожащие губы под мои, выдыхая тихие стоны, пока я толкаюсь снизу до предела, стремясь влезть в нее чуть ли не целиком да там и остаться.

А Ксюха вдруг застонала по-настоящему жалобно и отстранилась, меняя угол моего проникновения и потянувшись к брату с умоляющим «Ле-е-екс! Пожалуйста!»

И вот тогда и настал момент, когда вслед за ней взмолился уже я. Сначала только мысленно и чрезвычайно матерно прося дурака Лекса не поломать сейчас все, не оборвать такой охеренный эротический танец, включиться в него. Ведь, мазнув по его мрачной, еще блестевшей от женской влаги роже коротким взглядом, понял: он опять позволил мозгам своим с комплексами врубиться. Но оказалось, куда там его мозгам и зажимам против просящего взгляда нашей девочки. И одного ее легкого касания к его стояку через джинсы хватило. Подорвался мигом в клочья, морду перекосило, рванул ширинку так, что вряд ли там что уцелело для дальнейшей носки. И только его член выпрыгнул и качнулся перед лицом Ксюхи, я уже смолчать не мог. Заныл, как самая конченая попрошайка, умоляя девушку взять его. А как тут не взвыть, когда ты в миллиметре от воплощения своей вдруг невесть как приобретенной, но как будто сроду в разуме и гнездившейся, самой грязнейшей, самой возносящей фантазии.

— Возьми-возьми его, девочка моя сладкая! — прохрипел снова, отдавая себе отчет совершенно четко: я прошу свою женщину взять в рот член моего брата. Так и есть. Этого я и хочу. Нет, не просто хочу… я реально сдохну, если она… — О-ох, бля-а-а!

Вышел долгий, чуть не предсмертный хрип у нас с братом в унисон. Губы Ксюхи коснулись его мокрой головки, а в пояснице под ней выгнуло меня, будто это меня она и одарила.

— Еще, малыш, еще, — выдавил, задыхаясь, переживая новую волну сладкого сжатия ее внутренних мышц.

Это же о*еть просто можно что такое! Я могу кончить вот так, я уже почти кончил, не двигаясь совсем, только глядя на то, как она принимает брата, и ощущая, как выдаивает меня беспощадно внутри. Она правда настолько кайфует от минета? От одного предвкушения его в ней стало еще горячее, влажнее, теснее, хотя и так куда уже больше.

Ксюха нежно обхватила член Лекса губами, и меня опять всего мотнуло под хриплый стон брата. Я знаю, представляю, каждым оголенным нервом чую, что он чувствует. Как его обволакивает обжигающей теснотой, как язык скользит по уздечке, дразня ее, а от этого спазмами жмет мошонку, заставляя ту съеживаться, и простреливает промежность импульсами-предвкушениями. Как прохладный воздух добавляет остроты, как только она выпускает член изо рта, и бедра, ягодицы становятся словно камень от желания толкнуться обратно. П*здец что такое происходит. Чувствовать и за себя, и за него… Не делить, а умножать… *бнуться безвозвратно можно!

И тут Ксюха вытворила нечто вообще запредельное. Нашла на ощупь мою руку, подтянула к себе и положила пальцы на свою шею, будто прося обхватить, и я покорился, второй рукой сжав еще и ее грудь. А добила она обоих окончательно, медленно насадившись ртом на ствол брата так, что я ощутил, как он проникает в ее горло, распирая его под моими пальцами. Лекс захлебнулся в хриплом вопле, я перестал дышать, а она, убивая обоих, выдержала неподвижность несколько бесконечных блаженных секунд, ее мышцы внутри стали сжиматься просто жесточайше вокруг меня, она тяжело сглотнула и резко выпустила брата, с пошлейшим влажным хлюпом и жадным вдохом, который и послал меня через край.

Я кончал и кончал, тыкаясь мокрым лбом между ее лопаток, потому что мощнейшими спазмами сворачивала всего, как креветку переваренную. А хрипы Лекса, на которого я Ксюху своими судорожными толчками, считай, насаживал ртом долбили и долбили в мой мозг, добивая то, что там еще оставалось нерасхреначенное.

— Лёха, не тормози! — проскрипел брат, и я разлепил-таки ослепшие от кайфа зенки.

Ага, в этот раз я косячник, что приплыл эгоистично, позабыв о попутчиках. Но как тут было не приплыть? Это же просто за гранью, это когда раз — и мечта самая порочная и тайная запросто в лапы свалилась. Второй раз с Ксюхой. И второй раз именно так. Запросто, само собой на тебя валится то, о чем мечтал исключительно втихаря, стыдясь даже.

— Лёха, бля, отморозься! — рявкнул брат и тут же запрокинул голову, зарычав в потолок, в очередной раз погруженный девушкой в жаркую узость ее горла так, что ее губы почти коснулись его лобка. О*уеть, о*уеть, что же она вытворяет, на что способна!

Лекс вскинул руки, сжал кулаки и уронил их тут же, явно борясь с инстинктивной потребностью схватить девушку за волосы и не позволить отстраниться, лишить его этих наверняка запредельных ощущений.

— Лёха-а-а! — захрипел он, глядя при этом исключительно в лицо Ксюхе.

И я смог наконец преодолеть разбивший меня паралич наслаждением, прижался опять к спине мороженки и сунул руку ей между ног. Только нашел утопающий в обильной влаге припухший бугорок, и Ксюха содрогнулась и протяжно застонала, не выпуская Лекса изо рта. Он от этого даже зубами, что та акула, лязгнул, дернувшись всем телом, и со свистом задышал, стискивая челюсти. Я повторил, нажимая сильнее и устанавливая ритм, забив на то, что первым же спазмом внутренних мышц Ксюха вытолкнула моего обмякшего бойца из себя. Я уже кайфанул, пора помочь им.

— Малыш-малыш, я сейчас… Не могу уже… Со мной… Давай со мной… — взмолился теперь Лекс, а я ускорился, отвечая на его голос и подводя нашу девочку к краю.