Бобры добры Чередий Галина

Глава 31

Алексей

Никогда не думал, что поддаваться так тяжело. Но теперь прямо, бля, горжусь собой. Сдох во мне актерский талант, видать. А ведь чуть мышцы не порвало от инстинктивных импульсов отвечать на каждый удар у*бков, а то и вовсе уходить от них. Обрадовались, мрази, внезапные все, ага. Руки заломали, под колени пнули, роняя, в морду кулаками хреначат, в живот пинают. Счастливые дебилы, бля. Ну как же, любимым делом заняты — отважно толпой одного побеждают, суки. А этого Швеца аж подколачивало. Он реально на всю голову псих и садюга. Бедная моя мороженка. У него же всю рожу исказило, как дорвался меня безнаказанно отпинать. Противно думать о таком, но, походу, у него и встал от этого. А уж когда на Ксюху замахнулся… Не человек это уже был в тот момент. И зверем не назовешь, потому как за что порядочных зверей-то обижать таким сравнением. Это просто какая-то ожившая кровожадная мерзость была человекоподобной формы.

Ну да хрен с ним, о Швеце забыли, с ним решено, поклон до земли умнику и законнику Корнилову, что все так организовал и оформил, что хрен подкопаешься к чему или соскочит теперь с кола неотвратимого возмездия ублюдок. И надеюсь, кол этот ему до самых гланд достанет. А вот с тем, что нашей девочке опять этого скота пришлось вблизи увидеть и хоть совсем коротко, но таки пережить прежний ужас, и чем это аукнется — вопрос еще стоял и остро. Тут Константиныч тоже прав: у нее и так нервы все в хлам разодраны, а еще и это. То, как ее сразу после задержания при всем народе прорвало, — ерунда, первая волна. Хотя нет. Не ерунда. Она сама, видать, не соображая, выболтала нам, что любит. Понятно, что на эмоциях. Может потом и заднюю врубить. Но тут уже как в детстве — первое слово дороже второго.

Однако, после первой волны обязательно еще будут, и не факт, что шторм этот скоро утихнет. И главная его засада в том, что гребаные девятые валы его могут выстреливать в любой момент и без предупреждения. Но в этот раз предупреждение все же я получил.

То, как дыхание мороженки по дороге к машине менялось, прекрасно слышал. Я знаю уже, как она, именно она, дышит, когда заводится, даже когда других признаков нет. Я п*здец как люблю эти признаки. Особенно этот тихий резкий вдох, краткую задержку и прерывистый выдох. Я в курсе, как в этот момент у нее сокращаются внутренние мышцы, чувствовал это своими пальцами и членом, дразня ее и лаская.

Мои прогнозы были, что тормозить нам где-то на полпути в город придется, но накрыло нашу девочку быстрее. Правильно, шли молча, подумать-надумать успела все эти «что могло бы быть, если», и понеслась. Братуха, слава яйцам, не подвел, приступа чрезмерной ответственности у него не приключилось и никаких там «сначала в больничку, потом трахаться» не завел. Потому что всегда сначала трахаться, а потом все остальное, если это нужно нашей Ксюхе. Или не трахаться, если ей так нужно. Нужно ей. А нам, кобелинам двум ненасытным, когда бы ни дала добро, всегда надо и к месту. И вечно маловато будет.

Ксюха ко мне прильнула, губ только попробовать дал, и назад. Видать, вкуса крови цепанула и испугалась.

— Лёша…Лёшенька… прости… Больно тебе ведь… — забормотала, попытавшись отступить. Ну куда ты, дурында моя!

Лекс сработал четко — рюкзак об землю грюкнул, сзади подступил, ко мне ее притирая, обе лапы сразу ей в штаны и долой их с ходу. А я пальцы ей в волосы на затылке запустил, загреб и обратно в поцелуй утянул, соленый-соленый, от моей крови и ее слез пополам. Но все равно вкуснее сроду не бывало. Женщина у меня — чудо. И братан — золото. Сука, я счастливчик!

Лекс прижал чуть сильнее Ксюху ко мне, толкнувшись ей в поясницу, мои ребра разок вякнули, что и так помяты, но стоило только мороженке вскрикнуть в мой рот и содрогнуться, сообщая, что братуха — молодец и нашел нужную сладкую точку, и боль усвистала в иную вселенную, что будет когда-то после. А в этой только для нас троих была лишь жара и мгновенная лютая жажда одна на всех.

— Больно, малыш, — пробурчал, отрываясь от ее рта, заныривая под ее футболку, чтобы стиснуть грудь с твердым соском, ткнувшимся мне в ладонь. — Мм-м-м… кайф! Целый день на тебя смотреть и не трогать — вот где боль.

Сказал и понял со всей четкостью: хочу ее прям до смерти и немедленно. Всадить сию же секунду, или кранты мне. Лекса, похоже, тоже поприжало, и он взялся ласкать Ксюху всерьез. Она вся прям заметалась, заизвивалась на его пальцах, взгляд опустел, застонала в голос. Мне и нужно край, и залип, на нее такую глядя. Нет же сил человеческих от такого глаза отвести.

— Лёха, не тормози, расчехляйся давай! — рыкнул мне брат, отрезвляя только самую малость. — Она течет прям п*здец как.

Отмерзнув, я практически разодрал ширинку и потянулся подхватить нашу девочку из его рук, но тут мой брат, недавняя «так нельзя» консерва, исполнил. Сам подхватил Ксюху сзади под бедра, приподнял, давая опору на своей груди и попытался развести широко ей бедра, открывая для меня. Молчаливое предложение трахнуть ее в его руках. Но долбаные штаны, что так и болтались еще на ее лодыжках, сделать этого не дали.

— Ну же! — рявкнул он бешено.

Я бухнулся на колени и принялся сдирать одну штанину вместе с ботинком и, едва справившись с задачей, коварно воспользовался моментом — уткнулся мордой в одуряюще пахнущую мокрую мягкость. Заработал в темпе губами и языком, нажираясь по-быстрому и кайфуя от стонов и вскриков сверху. И оскалился окончательно сбрендившим идиотом, когда Ксюха кончила, уделав меня в свою щедрую влагу. И тут же встал и без раскачки вогнал себя в нее до смачного шлепка. Замер на несколько секунд, тащась от остаточных посторгазменных сжатий ее внутренних мышц, а потом замолотил, отпустив себя на полную, погнав обоих… нет, троих, к новому пику кайфа. Дурел-врезался-дурел от осознания, что вот она наша, вот такая маленькая, хрупкая, беззащитная, казалось бы, зажата между нами, двумя бугаями, и всаживаю ей я, как зверюга ополоумевшая, а ей хорошо, хорошо-хорошо-хорошо, и она тут главная, она всему причина и всем правит. И она же меня и утащила в оргазм, стартанув туда сама.

Мне в башню как будто осколочной пулей прилетело, разнося в хлам мозги, и дергаясь наверняка, как паралитик, от шарашащих по голым нервам афтершоков стек по боку тачки, плюхнувшись голым задом на землю. Потому как жадюга Лекс Ксюху отобрал у меня моментально, только унесло. Утащил, нагнул над капотом и урвал свой кусок счастья. А у меня и сил не нашлось сразу подняться и смотреть на них. Хотелось — жуть как, но ноги, гады предательские, не держали — до такой степени расколбасило. Только и оставалось слушать его резкие выдохи-рыки, почти сливающиеся с самыми сладко-пошлыми шлепками плоти о плоть, и жалобными стонами нашей девочки, которую он с диким упорством гонит на новый заход, улавливать покачивания машины да представлять, как это выглядит. Как брат стоит, широко расставив ноги и чуть откинувшись, чтобы долбиться во всю мощь, а еще и видеть все это, ничего не упуская. Мороженка распростерта перед ним обманчиво покорно, ох*ительнийший вид. Она принимает его грубые толчки, выстанывая, озвучивая каждое это вторжение, и поглощает-забирает его себе без остановки и остатка, точно так же, как делает это со мной. Закрыл глаза, позволив себе насладиться отзвуками только что пережитого удовольствия, щедро подкормленными созвучием еще происходящего у них. Говорю же — это долбануться можно, какой я счастливчик. Никому не объяснить, насколько и как это, когда не делишь, а умножаешь и жрешь не только свое, но и братухиного обламывается, но и не надо оно. Это наше, и объяснять мы ничего не обязаны.

Встать я наконец-то смог и застал их целующимися, растягивающими удовольствие. Лекс, зараза такая, мне так не дал и секундочки сверх кайфануть, а сам вон присосался и лапами везде шарит — хрен оторвешь. Но я его понимаю. С Ксюхой же только тронь, и все — мозги и тормоза вон и надо вотпрямсчаз, или сдохнешь. Может, со временем поднаедимся и подуспокоимся, но пока все еще каждый раз как волчары голодные, и она — чистый порох.

— Граждане-товарищи, счастливо кончившие, а поехали уже домой, — я неловко повернулся и едва сдержал вопль — так в ребрах прострелило. Ну, правильно, секс-анестезия выветрилась уже. — А то тут комарье больно злющее. И холодает. А там у нас диванчик наш скучает, моим гадским ребрам самое то.

— Сначала в больницу! — приказным тоном заявила вмиг преобразившаяся Ксюха.

Хренасе мгновенная метаморфоза из сладкой текущей мороженки в строгую училку. Мой нижний дурак это одобрил вот прям со страшной силой.

— Слушаюсь и повинуюсь! — фыркнул я, отбирая ее у брата и утягивая на заднее сиденье. — Но как домой вернемся, ты вот так еще мной покомандуешь, лады? У меня от этого встает.

— Лёша! — возмутилась мороженка, позволяя мне, однако, зацеловать себя, чем я и занимался на зависть ведущему тачку брату всю обратную дорогу. А что, я больной и пострадавший, мне нужно это в лечебных целях.

Глава 32

Александр

— Михаил Константинович, на пару слов можно? — рванул вперед братуха, заметив Корнилова, как раз удачно вышедшего на орионовскую парковку, когда мы уже были на подлете.

Бывший эсбэшник затормозил и уставился на нас, и мне померещились лукавые искры в его пристальном взгляде на наши наверняка жутко мрачные рожи. А как тут будешь лучиться дружелюбием и радостью, если жопу начало активно подпекать.

— В мой кабинет, может, пойдем? — предложил он с еле уловимой ехидцей.

Нет, бля, ни черта мне эти гребаные искры не померещились. Все он прекрасно понимает. Еще бы не понимал, умнейший же дядька. Вот только на хрена тогда затеял вот эту вот херню в обход нас?

— Нет, нам снаружи удобнее, — буркнул я и с опаской глянул на входные двери офиса.

И нет, ни я, ни братуха не боимся в прямом смысле этого слова чего-то. Просто… ну нах оно надо с женщиной своей вступать в противоречия, а то и конфронтацию какую, а потом ходить голодными и еще более злыми, так ни черта и не добившись. Потому как Оксана, будучи большую часть времени вроде бы мягчайшим человеком и самой отзывчивой во всем долбаном мире и податливой, пусть и дико требовательной любовницей, обладала еще и способностью стоять на своем намертво, если считала вопрос принципиальным. И одним из этих вопросов было то, что она должна и будет работать, а не существовать за наш счет. У Лёхи перед походом с ней случился уже разговор на эту тему, и ему казалось, что была поставлена точка, но, как выяснилось чуть позже, каждый остался при своем мнении. И где-то посередине активного тусняка по ментовкам и ее работой по вопросу уже неизбежного, но, силой убеждения Корнилова, лишенного тяжких последствий увольнения Оксаны, он и сделал ей предложение, настолько возмутившее нас. Нет, даже взбесившее. А она согласилась! Не советуясь. И попытка мягко, насколько это удалось (Лёха утверждал, что мне ни хрена не удалось, а у самого как-то смазалось, сильно уж подхватило) воспрепятствовать потерпела полное фиаско.

— Саш, Лёша, вы мне дороги, и сами знаете это, но я бы хотела решать за себя сама, — глядя прямо и твердо, откуда что взялось, заявила она. — Намерена это делать и надеюсь на ваше понимание.

Повернулась и ушла на кухню, а в комнате будто стены инеем все затянуло. А вот только что же все и сладко, и гладко было. Да, все допросы и ковыряние в новом и старом дерьме изматывали ее и скребли по больному, но только мы оказывались за закрытыми дверями, то мигом набрасывались и заласкивали-стирали, выцеловывали-вытягивали всю эту срань и усталость из нашей девочки. Короче, жизнь супер была. И на тебе! Нет, не будет нашего понимания в этом!

— Михаил Константинович, мы категорически против того, чтобы Ксюха работала в «Орионе», — решительно взял на себя роль главного переговорщика братан. И хорошо, а то бы я не так дипломатично выражался. Не тогда, когда кое-кто вероломно затянул нашу женщину в самую гущу озабоченных мужиков. И это при всем моем, бля, уважении и благодарности за прочее.

У меня прямо-таки сама собой, как у зверя, губа дергалась, задираясь в оскале, при мысли, что она, наша девочка, от которой глаз не отвести, вот прямо сейчас там, в этом долбаном стойбище оголтелых членоносцев.

— И? — поднял он уже откровенно насмешливо бровь.

— Что «и»?

— Как, по-вашему, я должен среагировать на это заявление, Бобровы? — с ледяным безразличием спросил этот провокатор. — Поблагодарить за то, что донесли до меня свою позицию?

— Да при чем тут… — не выдержал я. — Вот на кой было ей предлагать такое, Михаил Константинович, даже не посоветовавшись с нами?!

— А разве гражданка Рубцова признана недееспособной или не способной отвечать за свои действия? — в ледяном безразличии появились нотки угрозы.

У меня нутро аж закипало, отзываясь на нее ответно, вот только я понимал, что надо держать себя в руках. Ведь это угроза не соперника, а такого же прирожденного защитника.

— Что? Нет, конечно.

— Тогда, может, я устроил ее по знакомству в дом терпимости или на завод по производству наркоты? — продолжил откровенно нагнетать Корнилов.

— Михаил Константинович, вы же прекрасно понимаете… — начал Лёха, но Корнилов уже, видать, разошелся, хотя тон и выражение его лица оставались по-прежнему бесстрастными.

— Понимаю, что ни сама гражданка Рубцова, ни наше государство не определяло вас в качестве ее опекунов. То, что вы взяли на себя добровольно эту функцию, делает вам честь в моих глазах, однако же не дает никаких прав. А значит, я ни в коей мере не обязан был советоваться с вами, прежде чем предложить новое место работы девушке, которая в этом нуждалась.

— Да ни в чем она не нуждалась! — в запальчивости огрызнулся я.

— Кто это решил? Вы, Александр? Или вы, Алексей? И у вас на это есть полномочия?

— Михаил Константинович, вы же понимаете… — попытался уже я, но почти с тем же успехом, что и Лёха.

— Понимаю, Бобровы. Вот прекрасно понимаю, как ни странно, потому что, к моему немалому удивлению, сам испытывал то же, что и вы, совсем недавно, когда привел Лену сюда. Хотя прежде был уверен, что ревность — удел слабовольных и неуверенных в себе мужчин. Но теперь осознаю, что она — нормальный отклик примитивного, но однако же неистребимого в нас на приближение к действительно ТВОЕЙ женщине возможных конкурентов. Отрицать такое бессмысленно, бороться с самим проявлением — глупо, нужно просто признать и направить усилия на управление эмоциями.

— А мы признали и управляем, потому и пришли к вам, а не стали чего-то требовать от Оксаны, — объяснил я. — Хер ли женщину свою прессовать и нервировать.

— То есть вы считаете, что она больше оценит ваши действия с целью добиться желаемого за ее спиной?

Бля, ну чё ты такой въедливый-то, мужик?

— Ей же необязательно знать, — говоря это, Лёха отвел глаза, да и я не смог выдержать взгляд нашего оппонента.

— О как! Тогда позвольте мне спросить, господа Бобровы, чем вы особенно отличаетесь в своем подходе к построению отношений от некоего господина Швеца?

— Да вы… — Я гневом подавился так, что чуть глаза из орбит не выскочили и за малым с кулаками на него не полез.

— Я, Бобровы. Задаю четкий вопрос и жду столь же четкого ответа. Вы считаете приемлемым в отношениях с девушкой, прошедшей через годы физического и морального насилия, применять его и впредь, мотивируя это тем, что сия доза вашего давления является, так сказать, гомеопатической и все для ее же пользы?

— Да где тут насилие? — опешили мы.

— Насилие может иметь массу проявлений, и требование отказаться от какого-либо принятого человеком решения как раз оно и есть, — отчеканил он безжалостно, и в груди начало подпекать от того, что гнев стремительно перерождался в чувство вины.

— Да ничего мы не требовали, — возмутился неубедительно Лёха. — Мы просили, а она уперлась.

— И вы решили действовать в обход, создав с моей помощью нужные вам обстоятельства? — продолжил пинать нас по яйцам он. — Воздействовать на окружение, а через него и на Оксану? Конечно же, это вот нисколько не похоже на то, как вел себя ее бывший, правда?

— Михаил Константинович, зачем вы краски-то сгущаете так? — глянул я на него с упреком. — Нет же ничего такого… то есть все не так. И рядом с тем, что тот ублюдок творил, не стояло.

— Разве? Вы не слышали о том, что все с малого начинается?

— Ничего не начинается. То есть… начинается все у нас, понимаете? — попытался еще раз достучаться до бесчувственного засранца Лёха. — Все ведь и так сложно, нам бы между собой разобраться, чтобы все устоялось и срослось насовсем, а если сейчас будет лезть кто… А лезть ведь будут, вы же не слепых на работу тут набрали.

— Следовательно, вы предлагаете мне иметь бледный вид и прослыть треплом, сначала предложив девушке помощь и работу, а потом отказав под… хм… предлог хоть соизволите сами сочинить?

— Да это разве работа? — взорвался я. — Мы навели справки! Из этого вашего «Ориона» четыре секретарши только за последний год ушли в декрет! Причем одна из них теперь жена этого вашего Боева!

— Помощники руководителей, Бобровы, а не секретарши. И в декрет с предварительным замужеством. Что плохого вы усматриваете в том, что все эти женщины устроили свою личную жизнь, весьма счастливо по моим сведениям? Екатерина Олеговна, кстати, тут не показатель статистики, она уже пришла на эту должность будучи в отношениях с Боевым, как и Оксана с вами. В чем проблема? Вы не доверяете своей женщине, узаконить отношения с которой вы, помнится, обещали как можно скорее или же своей способности удержать ее внимание при обилии альтернативных вариантов выбора?

— Да я всем этим альтернативным вариантам пооткручиваю все их, бля, обилие, только пусть сунутся! — прорычал себе под нос.

— Дело не в доверии, — хмуро возразил Лёха. — Михаил Константинович, ну не нам вам объяснять, что происходит в мужицком коллективе вокруг красивой женщины, если рядом ее мужик не тусит. Если ты не член этой, сука, волчьей стаи и не обозначил свои права, то она вроде как считается свободной и открытой для охоты всяких долбое… кобелей.

— Так, я не понял, вы пришли просить отказать в работе Оксане или проситься к нам сами? — ухмыльнулся уже открыто Корнилов.

— Мы… — переглянулись с братухой, обалдев от поворота. Вот же жук хитрый! — Ну, походу, теперь второе.

— Что же, тогда я готов выступить за ваши кандидатуры перед остальным руководящим составом «Ориона», — продолжил дальше скалиться будущий шеф и пошел к своей машине.

— Угу, а этого своего помощника руководителя все равно начинайте уже бодро искать. Скоро понадобится, — проворчал я ему вслед.

Глава 33

Оксана

— Доброе утро, Оксана Александровна! — поздоровался со мной дядя Миша, входя в общую для всех руководителей приемную.

— Доброе, Михаил Константинович! — ответила я, улыбнувшись, хотя он вряд ли это заметил, потому как шел, уткнувшись в какие-то бумаги.

— Хорошо выглядите, и должен отметить, что с каждым днем все лучше, — мужчина остановился, наградил меня пристальным озабоченным взглядом и добавил: — Что не может не радовать, но и заботит меня, однако.

Спросить почему я не успела, он продолжил уже совершенно деловым тоном:

— Оксана Александровна, вы же помните, что у нас сегодня и завтра идет набор персонала для обучения нового подразделения агентства?

— Да, конечно, — подобралась я, борясь со смущением и предчувствием огорчения от весьма вероятного отказа.

— У нас все готово?

— Да, не переживайте, — я указала на журнальный столик у стены, куда уже водрузила стопку женских журналов и даже несколько любовных романов в ярких обложках, а потом и на стойку с гораздо большим по сравнению с обычным, выбором напитков и всяких печенюх и закусок. — Камеры тоже парни из техотдела установили дополнительные и здесь, и в кабинете, и в коридоре.

— Ну и прекрасно, — кивнул Корнилов и повернулся в сторону кабинета, который они делили с Шаповаловым по мере надобности.

— Михаил Константинович! — вскочила я со своего места, решившись. — Это ведь правда, что девушек для обучения вы станете отбирать без опыта прежней работы в охранном бизнесе, как и парней до этого?

— Что, Бобровы разболтали?

— Нет, что вы! Я случайно услышала. Не подслушивала, так вышло просто, — я почувствовала, как щеки вспыхнули, а и уши наверняка уже красные.

— Опустим это. Переходите к делу.

— А можно и мне…

— Не понял.

— Я бы тоже хотела претендовать на право обучатся в этой вашей группе будущих суперохранников, Михаил Константинович. — Я опустила глаза в пол, не в силах выдерживать его изучающе-расчленяющий фирменный взгляд.

— Хм… Давай-ка уточним, Оксана, — резко перешел он на «ты», как и общались вне офиса. — Ты хочешь попасть в эту группу для чего? Если ты считаешь необходимым пройти некий курс самообороны, то это не по адресу. Я буду обучать людей защищать не себя, а объект в первую очередь. И основная работа будет заключаться не в улучшении физической формы или отработке каких-то там приемов, хотя и это тоже будет, безусловно. Я буду прививать навыки отслеживания и контроля общей обстановки и психологического ненасильственно принуждения охраняемого человека к содействию в его же охране. Говоря прямым текстом, я буду учить постоянному контролю, мониторингу в автоматическом и даже инстинктивном режиме и оценке в режиме нон-стоп вариантов защиты в постоянно изменяющихся условиях реальной жизни. Ты отдаешь себе отчет, что при твоем прошлом это может не просто вернуть, но и повысить многократно уровень тревожности? Вместо того, чтобы учиться жить спокойно за спинами своих мужчин, ты будешь только накручивать себя.

Мне с трудом и не с первого раза удалось-таки поднять глаза и посмотреть в его.

— Я понимаю.

— Оксана, я должен что-то узнать? У вас не ладится что-то?

— Нет, что вы, все хорошо!

— Ты сама обратилась ко мне с этой несколько необычной просьбой, а теперь не желаешь быть откровенной, — не спросил он, а констатировал и начал отворачиваться, явно давая понять, что на этом мы закончили.

— Дядя Миша, я правду говорю! У нас все прекрасно! У нас с Лешей и Лексом, все просто замечательно пока. Это у меня… проблемы.

— Слушаю.

— Я… я никак не могу перестать бояться. Не то, чтобы прям шарахаться от каждой тени или как раньше лежать в кровати и замирать от любых звуков с лестничной клетки, нет. — Мужчина сильно нахмурился. — Я разумом-то понимаю, что все в принципе закончилось…

— Все закончилось, Оксана. Совсем.

— Да-да, я понимаю здесь, — я постучала указательным пальцем по виску и приложила ладонь в район между сердцем и желудком. — Но все равно иногда так накатывает и тянет-тянет. И никак этого не победить.

— И ты думаешь, что, научившись четко отслеживать окружающую обстановку, ты справишься со своими страхами?

— Я очень надеюсь. Если я буду смотреть вокруг не как человек, все время ожидающий угрозы для себя, а как бы отстраненно, оценивая все в целом… понимаете? Возьмете?

— Бобровы в курсе?

— Еще нет.

— Ты вообще делилась с ними этой своей тревогой?

— Ну… — я посмотрела в сторону, — я пыталась. Но тут такое дело…

— Они сразу же бросаются активно изгонять твои страхи весьма радикальными средствами и повышают и без того немалую плотность окружения вокруг тебя?

— Да, — я опять чуть не сгорала от смущения под его понимающим взглядом.

Примерно так же мне становилось неловко, когда Андрей Федорович старательно «не смотрел» на меня с кем-то из братьев, наталкиваясь случайно. Ну такая у него физиономия становилась лукаво-понимающая, что я куда деть себя не знала. Хотя ни единого даже намека на ехидное или похабное замечание ни он, ни кто другой в офисе себе до сих пор не позволял.

— Ладно. Я беру тебя в группу, но с оговоркой. Я тебе честно заявляю: на должность личного телохранителя тебя никогда не взял бы и не рекомендовал. Мне нужно объяснять почему?

— Потому что я могу в критический момент струсить и не справиться с обязанностями личного охранника? — и это не говоря о том, что в отличии от остальных претендентов у меня исходные данные весьма плачевные. Ведь одно из основных требований для соискателей — хорошая физическая форма. Точно не про меня.

— Нет, Оксана. Потому что твоей ответной реакцией станет с высокой вероятностью ответная агрессия, а не хладнокровная защита. Это моя беспристрастная оценка, — мужчина сделал паузу, явно давая мне возможность возразить, и я хотела. Но, подумав секунду, не стала. Он ведь прав. — На данный момент.

Я ведь действительно хочу побороть свое прошлое и свои страхи. Побороть. Вот что ключевое, да? Побороть, а не защититься или защитить.

— У меня есть шанс измениться?

— Да и весьма высокий, — кивнул дядя Миша. — Иначе бы я тебе посоветовал не дергаться, а сидеть спокойно за спинами мужчин, что вполне в состоянии тебя прикрыть. И еще одно: с Бобровыми ты должна решить все сама.

— Да, конечно, — я пошла за свой стол, прикусив губу.

Могу представить какой будет реакция братьев. Я хоть ходить смогу завтра? Или это уже переполнит их чашу терпения, и они потрудятся над тем, чтобы мне из постели выбраться было нелегко даже на работу, против которой они возражали, не говоря уже о дополнительных занятиях и тренировках.

— Ладно, придумаю что-нибудь, — пробормотала под нос, наблюдая, как в приемную вошла высокая брюнетка.

— Я по поводу работы личным телохранителем. Это же не шутка какая-то, и я по адресу? — спросила она, морщась немного от галдежа мужских голосов, что несся за ней со стороны холла.

Ну еще бы, она вон какая красавица. Смуглая гладкая кожа, длинные черные волосы собраны в хвост, осанка идеальная, почему-то приходит на ум — армейская, черные же джинсы совсем не в обтяжку и строгая того же цвета рубашка — нисколечки не скрывают, а подчеркивают достоинства подтянутой спортивной фигуры. То-то парни из опергруппы оживились. Там еще и на парковке почти все парни, у кого сегодня выходной, тусили. Слух-то о наборе девушек пошел по «Ориону», куда тут денешься, не секретное же мероприятие.

— Да-да, по адресу, — улыбнулась я ей ободряюще. — Вы первая. Одну секундочку, я уточню, готов ли Михаил Константинович вас принять.

Она кивнула очень скупо и сдержано, и мне опять почему-то пришло в голову, что от нее веет чем-то армейским.

* * *

Александр приехал за пятнадцать минут до конца моего рабочего дня, что выдался крайне насыщенным, и у меня и, тем более, у дяди Миши. Девушки и молодые женщины шли бесконечным потоком, и я просто обалдела от того, что столько их мечтали о подобной, казалось бы, ничуть не женственной работе. Корнилов успел первично отсобеседовать тридцать пять человек, работая без обеда, и у меня отлучиться наглости не хватило.

— Мммм… — протянула я, с наслаждением отдаваясь в жадные руки мигом облапившего меня за углом Саши и утыкаясь носом в его шею. — Есть хочу зверски.

— Ты там не кусочек отхватить примериваешься? — хохотнул он, однако прижимая еще крепче. Особенно крепкое пожатие его сильных ладоней досталось моим ягодицам, с одновременным толчком жесткого ствола в живот.

— Ты против?

— Не-е-е, но у меня есть более питательное предложение для тебя, а кусаться ты потом сможешь совсем не для утоления голода.

— Мы идем в кафе? — спросила, чуть отстранившись.

— Нет, все намного интереснее. Поехали.

— Куда? — насторожилась я. Уж больно лицо у него было загадочное.

— Узнаешь.

Сюрприз вышел как по мне не очень. Уже на подъезде, как только с трассы свернули в одно из дачных товариществ, я поняла куда мы.

— Саш, я не готова к этому, — забеспокоилась я. — Вот так, с бухты-барахты, не предупреждая… Нельзя так!

— Малыш, а за это время мы сколько раз тебя просили познакомиться с нашими, а? — затормозив перед зелеными железными воротами, Лекс повернулся ко мне.

— Но… не до того же было. И… да не делают это вот так вот.

— А как делают? И когда? Лет через сто, Оксан? Я конкретики между нами хочу, в чем проблема-то? Ты не готова к чему? К тому, что все уже, пипец, как серьезно? Так поздняк метаться же. Или для тебя это не так?

— Так… просто я такая вся зачуханная наверняка прямо с работы, — вздохнула я, смиряясь с тем, что время настало, и решительно открыла дверцу, выбираясь из машины.

Ворча недовольно Лекс быстро обошел авто и снова захапал меня в объятия, втянув в выносящий все мысли и тревоги поцелуй.

— Ты всегда такая, что у меня в башке звон, как только вижу, — пробормотал он, разменяв первый долгий и глубокий поцелуй на десяток мелких, осыпая им мои скулы и лоб.

— Сашенька, да что же ты и нас, и девушку за калиткой-то томишь? — услышала я приятный мужской голос позади и, вздрогнув, обернулась, натыкаясь взглядом на высокого и широкоплечего мужчину с полностью седыми волосами.

— Ну здравствуй, дочка, — пошел он к нам навстречу. — Дождались мы с матерью наконец. Меня Станислав Яковлевич звать, но очень надеюсь на скорое «папа Стас».

— Па, не форсируй, — насупившись, буркнул Саша.

Мужчина обнял меня, Лекса и принялся нас буквально заталкивать во двор и дальше по дорожке в дом.

— Давайте-давайте, молодежь, мать там уже извелась вся, и стынет все. Ждем же, ждем.

Я кратко глянула с легким упреком на Лекса. На кончике языка крутились вопросы «что?» и «как?», и «где Леша?», но не спрашивать же прямо сейчас.

— А вот это моя мамуля, знакомься, — взял дальше все в свои руки Саша. — Мама, знакомься, это… — долю мгновенья заминка, что мне могла и почудиться. — Моя Оксана.

— Вот это номер! — не дав улыбающейся мне женщине и слова вымолвить, хохотнула громко и неприятно полная тетка, тоже сидевшая за накрытым столом. — Это как так-то, Сашок? Девушка твоя, а недели две назад я ее видела с Лешкой в торговом центре. Обжимались да миловались так, что мы с дядь Петей и подходить не стали. Эт че, модно теперь так, а? Один брат по магазинам водит и по углам тискает, а второй к родителям как невесту ведет?

Под конец ее тон стал откровенно ехидно-мерзким, как и взгляд на меня, и к моему горлу подступила тошнота от шока и стыда.

Глава 34

Оксана

Это было как наблюдать за неумолимо несущимся на тебя смерчем, от которого укрываться уже и поздно, да и негде. Причем он застал тебя совершенно врасплох, хотя был давно предсказан и так или иначе я ждала шторма, только совсем с другой стороны сегодня. По другому поводу и не настолько эпичного масштаба. Отдавала себе отчет, что после того, как сообщу о своей инициативе пойти в группу обучения на личного охранника, парни будут возмущаться, спорить и пытаться отговорить. Но не такое же! То есть понятно, что однажды подобное случилось бы неизбежно, но вот таким поганым образом…

Полуминутное общее шокированное молчание прервала мама парней, имени отчества которой я еще не успела узнать.

— Тома, ты чего болтаешь то? — торопливо двинулась она мне навстречу, раскрывая руки и явно тоже намереваясь обнять, — Обознались вы с Петром небось. Надо же такое придумать! Здравствуй, Оксаночка, меня Людмила Алексеевна зовут…

— Да ничего я не обозналась. Видела и Лешку и ее, вот как ва… — повысила голос тетка, дернув головой, так что массивные золотые серьги в ее ушах замотались и я успела засечь в глазках-щелках алчное предвкушение скандала, но Лекс оборвал ее, буквально рявкнув.

— Теть Том, хорош! Это наше семейное дело и не вашего ума оно!

Мне отчаянно захотелось попятиться и броситься наутек из-за вмиг сгустившейся атмосферы и затрещавшего между всеми электричества. Ну вот не хотела же я ехать, чувствовала, что не нужно, не к добру. А теперь стою, горю от стыда и все внутри сжалось комом от ауры агрессии, затопившей пространство, бывшее меньше минуты назад территорией комфорта и доброжелательности.