Марш жизни. Как спасали долгиновских евреев Герасимова Инна
Из отчета Николая Киселева от 25 декабря 1942 года:
Движение мое по тылу было медленным, так как шли старики, детей родители несли в мешках и двигались только ночью до двух часов утра, с двух до рассвета нужно было заготовить продукты для питания[163].
Из рапорта Николая Киселева секретарю ЦК КП(б) Белоруссии Пантелеймону Пономаренко от 19 января 1943 года:
Путь был труден и опасен. Несколько раз мы подвергались опасности, но сумели всегда выходить невредимыми[164].
Из письма Николая Киселева секретарю ЦК КП(б) Белоруссии Пантелеймону Пономаренко от 27 декабря 1944 года:
Людей, порученных мне для вывода из глубокого тыла врага на Большую землю в количестве 200 с лишним семей и одиночек, я вывел чудом из окружения и провел через линию фронта[165].
Из письма Николая Рогова в Президиум Верховного Совета СССР от 14 декабря 1942 года:
Шли все большую часть пути ночами лесами и болотами, но, несмотря на все трудности, людей провели. Несмотря на то что были дети, старики, инвалиды, люди, испытывающие гитлеровскую кабалу, дошли без потерь.[166]
Из воспоминаний Шимона Хевлина
Итак, мы пошли. Помню, что особенно плохо было с обувью. У кого хотя бы была одна туфля или ботинок, то меняли с одной ноги на другую. Оборачивали ноги тряпками, приспосабливали кору с деревьев на ноги.
Эти ребята-партизаны знали, наверное, дорогу, потому что вели нас по тропам в лесу. Мы ведь шли не по трассам, а по лесам. Вроде одно дерево похоже на другое, но мы идем за ними. Они находили нам еду в деревнях. Иногда ели раз в два-три дня, но все же ели. Нам партизаны запрещали ходить и самим искать пищу, да мы и не знали тех мест, которые проходили.
Иногда, когда светло становилось, нам надо было лежать день или два и не двигаться, и не разговаривать. Тебе надо в туалет, ты все делаешь под себя. Было часто, что партизаны уходили вперед сами, без нас, потом приходили и вели нас кружными путями, потому что мы шли только там, где немцев не было. Иногда проходили места, где находились партизанские районы. Там, конечно, было легче идти и проще находить еду для нас.
Расскажу, какой человек этот Киселев был. Для нас он стал самым близким и дорогим. Навсегда запомнил такой случай. Среди нас была семья Кремер – муж с женой и маленькой дочкой. Они потеряли всех родных в гетто Долгинова. Девочка эта, ей было 2–3,5 года, и она создавала нам постоянно большие проблемы, так как была голодная и все время плакала. Когда это вечером или ночью во время похода, это не так чувствуешь, но днем, когда все лежим и боимся шевельнуться, чтобы немцы, полицаи или крестьяне не увидели нас, а ребенок плачет, то это как целый оркестр в лесу. А люди не хотели погибать из-за нее и поэтому пришли к родителям и сказали, чтобы они сами решили, что с ней делать. А делать можно было только одно – убить ее.
Родители плакали, но решили, что нужно ее утопить в речке, которая недалеко была. Как только мама взяла ее, чтобы бросить в воду, она так посмотрела на нее, заплакала и говорит: “Мамочка, я хочу жить, я больше не буду плакать”. Все вокруг люди стоят и плачут, мать не может ничего сделать.
И в это время Киселев подошел и спросил: “В чем дело?” Все молчали, но он сам все понял и сказал: “Дайте мне ее”.
Я помню, как сегодня, как он ее носил на руках. Она ни одного слова не говорила и не плакала. Такой маленький ребенок, но все понимал. Киселев постоянно держал в кармане кусок хлеба для этой девочки, носил ее и кормил. Он забрал ее от родителей и с ней шел, потому что боялся, что кто-нибудь ее убьет. Конечно, мы были уже как звери – не люди. Нужно представить, сколько мы все пережили, только появилась надежда на спасение, а из-за ребенка все могли погибнуть.
Со мной тоже была история. Я заболел желудком, и у меня был сильный понос, до крови, и не было сил даже идти. Я помню, что моя сестра, мой отец и другие родственники меня буквально несли на руках, тянули и, конечно, тоже задерживали отряд, всю нашу группу. Я уже был как неживой, но все слышал, как все сидят и решают, кто меня застрелит.
Мама подошла и говорит: “Я это все понимаю, я не обижаюсь на вас, и я не хочу, чтобы он задержал отряд”. Я лежал на земле, и она так бросилась на меня и кричит: “Убивайте меня вместе с ним!” И конечно, никто не мог стрелять и в маму, и в меня.
Постепенно я выздоровел. Невозможно рассказать, как мы ходили и что происходило за эти три месяца.
Мы проходили в ночь от 20 до 40 километров. Например, я помню один момент. Мы были уже почти в партизанском районе. Киселев с партизанами и несколько наших человек зашли в один дом. Киселев спрашивает: “Есть хлеб или что-нибудь из еды? Здесь дети, люди падают от голода”. Хозяин отвечает: “Я вам дам для начальства, для партизан, но своей последней едой не буду кормить жидов”. Киселев говорит: “Вы будете кормить жидов”. Зашел в кладовую, где держат продукты, а там висела половина кабана, забрал все и хлеб, а хозяину сказал: “Когда война закончится, мы вернемся и отдадим, заплатим вам”. Мы быстро ушли, и он сказал: “Кто может, быстрей идите”, потому что боялся, что они пойдут следом и убьют всех[167].
Из воспоминаний Виктора Дименштейна
Киселев был благородный, честный человек, так как, конечно, он мог бросить нас и в этих страшных условиях, где никто его не контролировал и не проверял. А он поступал честно.
Например, однажды остановились в какой-то деревне, а был приказ, чтобы никто не требовал еду. С нами в хате остановился военный Новиков, помню его фамилию, с оружием, и со своим другом потребовали у хозяйки еду. Она отказала. Тогда он положил на стол гранату, и она их накормила.
Моя мама стала с ними ругаться, что они не дают ничего поесть детям. Возникла ругань, даже драка какая-то. Киселев стал разбираться и этих двоих отдал под арест[168].
Из воспоминаний Ильи Родошковича
Киселев очень много сделал для нашего спасения. Ведь он мог нас просто бросить и уйти в партизаны. Даже если и был у него приказ, но он все делал для нас по душе, а не по приказу. Нельзя делать по приказу то, что он делал.
Например, с нами шел Яков Рубин. Он был наш долгиновский, и у него не было одной ноги, ходил на деревяшке. Киселев во время нашего похода отдал ему свою лошадь, на которой ехал как командир. А сам шел пешком, как все мы, а Рубин ехал. Он потом после войны жил в Киеве.
Еще была история со мной. У меня начала гноиться рука – началась гангрена, и все стали говорить, что надо отрезать руку до локтя, а то я умру. Один из партизан, Яшка, сказал, что надо найти сахар, его сжечь, и этот отвар влить в рану, тогда рана заживет. А где взять в то время стакан сахара? Даже у крестьян его не было.
Киселев специально послал людей, чтобы искали сахар. В одном месте нашли, и за этот стакан сахара нужно было отдать корову. У одного крестьянина стали забирать корову, он начал плакать и сказал, что это не колхозная, а его личная корова, за которую он отдал много денег. Тогда партизаны стали узнавать, кто забрал колхозных коров. Узнали и у одного забрали эту бывшую колхозную корову. Отдали эту корову, взяли сахар. Два раза сжигали сахар и заливали мне кипящий отвар в рану. Я терял сознание от боли, но потом рана затянулась.
Если бы Киселеву было все равно, он бы не переживал так за нас и не помогал, так как в то время все люди были очень жестокие, даже и мы сами.
Вот еще что я знал. У нас в Долгинове была семья Кремер, и они шли вместе с нами. Отец Иосиф, мать, сын Исраэль и маленькая девочка 3–4 лет. Девочку отец нес в мешке за плечами. Она все время плакала. А ведь шли по ночам, и с ними рядом никто не хотел идти, боялись, что девочка всех выдаст своим плачем. Однажды Иосиф сказал жене, что надо избавиться от ребенка, так как все злятся на них. Одного ребенка, маленького, 7-месячного, отец вынужден был задушить подушкой еще в Долгинове в яме, когда прятались от немцев, и с этой тоже так хотел поступить. Девочка услышала этот разговор родителей и стала проситься: “Татэ, варфныт мир! Их зайн а гутэ!” (“Папа, не бросай меня! Я буду хорошей!”) Это было, когда шли возле д. Погост, недалеко от реки Вилии. Остановились и родители хотели ее утопить. Все стояли вокруг и плакали, а девочка просила жить.
В это время подошел Киселев, все понял, забрал эту девочку на руки и так с ней ходил. У него она не плакала[169].
Как переходили линию фронта
Во второй половине сентября по территории Витебской области отряд уже шел по партизанским зонам и 24 сентября вышел через Суражские ворота в Псковскую область РСФСР. Здесь партизанская зона продолжалась, и отряд шел уже днем.
Вскоре они вошли в деревню Пудоть, которая являлась центром партизанской зоны, где находились райкомы партии и комсомола, некоторые отделы БШПД. Были здесь и мастерские по ремонту оружия, пошива одежды и обуви. Имелись магазин и столовая, партизанский госпиталь на 50 коек.
Отряд Киселева встретили представители особого отдела БШПД и должны были начать проверку людей. Но так как все были очень уставшими, особисты решили перенести работу на утро следующего дня.
Прежде чем отправить людей на отдых, Киселев решил разделить отряд на несколько групп и направить по разным деревням, находившимся неподалеку от Пудоти. Такое решение он принял для того, чтобы не сосредоточивать большое количество людей в одном месте. В Пудоти он оставил евреев более молодого возраста, в д. Дрозды, находящейся в нескольких километрах, отправил людей постарше, а семьи с детьми пошли в более отдаленную деревню. Многие были не совсем довольны таким решением, так как некоторым семьям пришлось разделиться. Но все подчинились приказу командира и, как оказалось в дальнейшем, многим это спасло жизнь.
Рано утром 25 сентября, еще было темно, вдруг раздались в Пудоти и Дроздах выстрелы, грохот орудий. Немцы начали наступление. Люди, оставшиеся в этих деревнях, были в панике и не знали, куда бежать. Часть из них бросилась в леса, некоторые пытались перейти через реку, но было уже холодно, и немногим удалось переплыть на другую сторону, где находились советские войска.
Ожесточенные бои продолжались почти три дня и, несмотря на сопротивление Красной армии и партизан, немцам удалось выровнять линию фронта и закрыть существовавшую с февраля 1942 года 40-километровую линию Суражских ворот. Однако линия фронта в этом месте была немцами еще не столь охраняема, и многие люди, находившиеся здесь для выхода в советский тыл, пользовались этой возможностью. Но удачно перейти линию фронта можно было лишь при наличии опытного проводника, хорошо знающего здешние леса.
В течение нескольких дней Киселев смог вновь собрать отряд. Несколько партизан, в основном из “Победы”, пропали. Все евреи собрались, и Киселеву опять пришлось разделить отряд, так как проводникам проще было выводить людей небольшими группами.
По свидетельству Алексея Погорелова,
закрытие ворот отрезало от советской земли большое число населения, готового идти за линию фронта. Из глубины вражеского тыла прибывали люди, посланные руководителями партийного подполья и партизанами. Они не знали, что линия фронта стала сплошной, надеялись на ворота. Вскоре только в деревне, которую удерживал наш отряд, скопилось до 800 человек. Их надо было кормить, они сковывали маневренность отряда. А тут приближалась зима…
Решили переправить всех на Большую землю. Среди партизан, которые знали путь через фронт, нашлись добрые местные люди, и за три дня они с успехом выполнили это сложное задание.
Среди переправлявшихся были разные по возрасту и по характеру молодые люди, а также женщины, старики и дети. Все команды они выполняли четко, без шума. А ведь пробирались между вражескими гарнизонами и постами [170].
По воспоминаниям участников перехода, выходили они на советской территории к разным населенным пунктам. Например, группа, вышедшая вместе с Киселевым, шла в районе Великих Лук и вышла к Торопцу Калининской области. Другая группа – с политруком Роговым – вышла к Осташкову и оттуда люди сами добирались в эвакуацию.
В Торопце оказалась большая часть отряда. Здесь эта многочисленная группа стариков, женщин, детей, неимоверно уставших от продолжительного перехода по немецкому тылу и по территории Псковской и Калининской областей, в оборванной одежде и голодных вызвала подозрение милиционеров и сотрудников военных комендатур. Их даже пытались задержать, но позже разобрались. Однако Киселева и его партизан, у которых не было документов, так как командир перехода их передал представителям БШПД в Пудоти и в суматохе немецкого нападения не имел возможности забрать, арестовали. Их приняли за дезертиров. За товарищей вступились евреи, которые все смогли объяснить. Скоро их освободили.
В Торопце военные власти людей призывного возраста из отряда отправили на фронт, в действующую армию. Судьбу остальных евреев должно было решить руководство БШПД, которому Киселев непосредственно подчинялся. Ему удалось встретиться с начальником БШПД Петром Калининым, и тот приказал Николаю Киселеву продолжать сопровождать вышедших в тыл евреев дальше. Таким местом была определена Башкирия и ее столица – Уфа.
По всей вероятности, этот регион был выбран потому, что Киселев был родом из этих мест и надеялся, что там будет легче решать проблемы, которые могут возникнуть с эвакуированными.
В тот момент, когда Киселев рассказывал ожидавшим его евреям на железнодорожной станции Торопец о результатах своего разговора с партизанским руководством, началась сильная бомбежка немецкой авиацией. После ее окончания необходимо было немедленно покинуть Торопец, так как через станцию шли советские воинские эшелоны, военная техника, и немцы с воздуха стремились нанести как можно больше ущерба.
Киселев сумел добиться от начальника станции выделения вагона, в котором быстро разместил людей и выехал с ними по направлению к Уфе.
Добирались до Башкирии с трудом. А приехав на место, ужаснулись сильнейшим морозам. Возникла мысль эвакуироваться в Среднюю Азию. Киселеву опять пришлось помогать евреям, так как вопрос о таких перемещениях следовало решать через руководство двух республик – Башкирской АССР и Белорусской ССР. В результате людей отправили в эвакуацию в Чимкентскую область Казахской ССР.
Необходимо отметить, что не все, кто вышел с Киселевым через линию фронта, отправились с ним в Башкирию. Большая группа долгиновских евреев смогла из Торопца выбраться сама и оказалась в эвакуации в Узбекской и Казахской ССР.
Так закончился непосредственный переход через линию фронта большой группы белорусских евреев под руководством Николая Киселева. Предоставим возможность рассказать об этом руководителям похода и вышедшим с ними евреям.
Из отчета Николая Киселева от 25 декабря 1942 года
Однако трудности все были позади, когда мы вышли в советский район в Пудоти, где нас хорошо встретили, и минская группа проверяла нас два дня.
Утром в 10 часов утра мы должны были получить соответствующие документы и двигаться по указанному маршруту. Но в 6 часов утра неожиданно ворвались в д. Дрозды переодетые немцы и полицейские, заняли дзоты и фабрику, а нам чудом удалось ускользнуть от полного разгрома. Это было 25 сентября 1942 года. 18 человек осталось в окружении, в том числе нач. штаба т. Кудимов Григорий Яковлевич, старый партизан, дважды орденоносец и начальник разведки т. Тучин.
Выйдя к назначенному месту в Бор, мы встретили нужных работников и двинулись в Торопец. До Торопца нас задержали на заставе и, ввиду того что у нас не было никаких документов, отправили под конвоем в Торопец, где, несмотря на мои протесты, расформировали мой отряд, состоящий из 30 невооруженных и 15 вооруженных. Часть людей направили в 4-ю ударную армию, а часть – в 159-й запасной полк.
После того как я добился свидания с т. Калининым и Крупеней, мне было дано поручение: сопровождение заведенных мною людей в пределы Башкирской АССР, что мною и выполнено. Однако народ не пожелал остаться в пределах Башкирской АССР ввиду суровых климатических условий и просил меня поставить вопрос перед правительством Башкирской АССР о переброске их в теплые края СССР. Правительство Башкирской АССР дало согласие на переправку вышеуказанных товарищей в пределы Южно-Казахской области в Чимкент.
Отправив товарищей с вновь назначенным мною командиром тов. Лившиц, я вместе с моим заместителем т. Городищевым В. И. и разведчицей Сиротковой А. И. прибыл в Москву в распоряжение в/ч 00133 для получения дальнейших указаний[171].
Из письма Николая Рогова секретарю ЦК КП(б)Б Пантелеймону Пономаренко от 1 марта 1943 года
Всего было пройдено пешим образом около 700 километров до ст. Осташково, так как мы шли не по прямой, а разными обходами. Несмотря на то что был трудный путь по тылу противника, два раза нас немцы окружали в лесах с этой группой населения, но мы все же сумели довести их до линии фронта и передать в распоряжение минской группы НКВД в полном составе. Минская группа НКВД приняла от нас население и нас хотели вернуть обратно. Держали нас там два дня, это в местечке Пудоть, а на третий день утром туда напали немцы, и они все оттуда в 7.00 ушли, оставив нас с этим населением и ни о чем не предупредив нас. Мы были размещены ими в трех населенных пунктах, и, когда немцы неожиданно напали на один из них, мы потеряли 15 человек своего народа. Убитыми мы точно знаем, что потеряли два человека, а остальные куда-то скрылись, и мы их найти не могли. Остальное население сумели увести, и тогда стали идти без всяких документов дальше, имея лишь пропуск от Витебского обкома партии, и остальное население пришлось вести до Осташкова. А оттуда их отправили сначала в Башкирию, а затем в Южный Казахстан[172].
Из воспоминаний Шимона Хевлина
Вот так мы уже почти два месяца ходили. Ели – не ели, холод, осень, дождь, несколько раз снег начинал падать. Мы не знали, на каком мы свете, где фронт, где тыл. Мы только слышали иногда единичную стрельбу, снаряды разрывались, но это немцы проезжали где-то недалеко или партизаны постреливали.
Наконец, мы пришли в партизанский район. Первый раз мы днем зашли в большой сарай и легли на свежее сено. Даже теперь, когда я это вспоминаю, то не нахожу с чем сравнить наше состояние – это было как в раю. Мы проспали так целый день или больше, потом нас накормили и сказали, что теперь мы находимся в тех местах, где не воюют, и скоро мы перейдем фронт.
Киселев объявил, что мы находимся в Советском Союзе, и это для нас было необъяснимым счастьем. Это было уже за Белоруссией, в России. Помню, что мы издалека видели указатели, кажется, там было написано: “Великие Луки”. Но мы не представляли точно, какие это места, особенно я, 14-летний мальчик, плохо знавший русский язык, – ведь до 1939 года Долгиново было в Польше: что я понимал в русской географии?
Когда мы впервые увидели на советской территории первых бойцов Красной армии, мы их начали целовать. На полу лежала газета с фотографией Сталина, так целовали эту фотографию. Мы же настоящей правды не знали и думали, что Сталин дал приказ партизанам нас спасать из леса от немцев и вести через фронт.
Вечером легли спать, зная, что мы уже свободны. А утром проснулись от сильной бомбежки, люди разбегаются, и солдаты русские отступают. Именно в этот день немцы пошли в наступление в этом месте, где мы находились. Мы все тоже начали бежать от пуль и бомб. В это время многие из тех, кто с нами шел, погибли или потерялись.
Скоро наши войска перешли в наступление, и Киселев с несколькими партизанами смогли нас собрать и быстро провести дальше. Мы успели пройти вперед.
Через несколько километров мы пришли на железнодорожную станцию города Торопец в Калининской области. Киселев нам сказал: “Скоро будет один поезд с военными – танки, лошади, солдаты прибудут сюда. Как только они все выгрузятся, вы зайдете в эти вагоны и вас отвезут в тыл в Россию”.
Конечно, мы были очень рады. Я помню, что мы были голодные, холодные, и отец зашел к начальнику вокзала и спрашивает: “Люди очень голодные, можете помочь?” А тот отвечает: “Хорошо, но я хочу, чтобы вы, жиды, почистили мои туалеты вокзальные”. Это не были туалеты в доме, а на улице. Отец согласился, и целый день стоял и чистил эти туалеты, а была уже почти зима, середина ноября. Потом он нам принес две буханки хлеба. Разделили этот хлеб, и это было так, как будто Б-г дал нам манну небесную. Отец нашел какую-то комнату и собрал нас всех там.
Не прошло и получаса, как завыли сирены – воздушная тревога, все начали бежать. А мы слышим, что стучат колеса поезда, он подходит, а бомбы падают. Поезд не остановился под бомбежкой и пошел дальше. Помню, что как только началась бомбежка, мы все обнялись и начали молиться. Вслух произносили молитву “Шма, Исраэль”.
Когда бомбежка закончилась и мы вышли на улицу, то узнали, что Киселева арестовали русские. Они посчитали его за дезертира, который прятался среди нас от фронта. Спросили: “Что вы делаете между этими беженцами-евреями?”
Помню, что отец и Дименштейн пошли и стали объяснять, что он и другие партизаны не дезертиры, а нас выводили через фронт. Их отпустили.
Киселев собрал всех нас и сказал: “Мы выполнили нашу работу и пойдем назад к нашему партизанскому отряду. А вы пройдите быстро километров 30–40 по этой железной дороге до ближайшей станции. Там вас повезут дальше в тыл”.
Я хорошо помню, как мы все стали прощаться с ним, плакали, целовали его и других партизан. Скоро мы распрощались с ним, тогда в последний раз я его видел. А мы пошли по разбитой железной дороге вперед.
Наша семья потеряла моего старшего брата Нахмана.
Когда нас бомбили еще в лесу, некоторые бежали в другие стороны и потом собирались в других местах. Мой брат остался с одной из таких групп, а позже – через месяц – он перешел фронт с другой группой партизан. Но когда он пришел в Торопец и начал расспрашивать о нас, то ему кто-то сказал, что вся наша семья погибла под бомбежками. Вначале он хотел, как все евреи, ехать дальше в Узбекистан, но когда узнал, что все его родные погибли, то сказал: “Если убили мою семью, то мне надо идти воевать и отомстить за них”.
Он пошел в Красную армию. Уже была зима, и брат вместе с одним парнем из Долгинова попали в солдаты, в лыжный батальон, который готовили для наступления. Их обоих сразу одели в белые халаты, дали винтовки и лыжи. Назавтра надо было идти в наступление. Брат умел бегать на лыжах, а его товарищ из Долгинова – нет. Поэтому он оставался, а Нахман уходил в наступление. Он попрощался с долгиновцем (тот нам все это потом после войны рассказал) и сказал: “Если найдется моя семья, не рассказывай ничего”. Он не вернулся больше.
После войны я его искал через разные организации, но его имени нигде не было. Так мы больше о нем ничего не узнали[173].
Из воспоминаний Виктора Дименштейна
Когда мы вошли в д. Пудоть, там уже нас встретили люди из НКВД и не пропустили, а решили назавтра допросить. В этой деревне были река и мост, с одной стороны моста была партизанская зона, а с другой – Красная армия. Разделили нас на три группы и расселили в три деревни. Мы с мамой попали в партизанскую зону.
Вдруг рано утром в деревню ворвались немцы и полицаи. Поднялась страшная стрельба, людей убивали. Я побежал к реке и бросился в воду, чтобы перебраться на другой берег, хотя я плавать совсем не умел. Но об этом в тот момент я не думал и вместе с одним парнем стали перебираться через реку. Кругом стрельба, по реке стреляют.
Я не знаю, как нам удалось перебраться на другой берег. Мы попали к солдатам, и нас привели в штаб. Там был майор – еврей, мы ему все рассказали, и он нас отправил в Торопец, где я встретился с мамой, которая уже думала, что я погиб. Сестра в этой суматохе потерялась с мамой и осталась в партизанском отряде. Потом нас перевели в д. Медведево, где нас посадили в теплушку и повезли в тыл[174].
Из воспоминаний Ильи Родошковича
Когда мы пришли в д. Пудоть Смоленской области, на нас напали немцы. До этого Киселев приказал всем нам разбиться на три группы, чтобы разместить на отдых в разные деревни. В первую, близкую, разместил молодежь, во вторую, подальше – людей постарше, а в далекую – с детьми. Мы злились, что так далеко он нас поместил. А потом, когда напали немцы, люди с детьми в дальней деревне совсем не пострадали, а в первой даже были убитые. Он понимал все и старался сберечь детей. Мы это поняли потом. Киселев постоянно рисковал жизнью из-за нас и помогал нам.
В конце ноября вышли около Пудоти, затем перешли в Осташков Калининской области и оттуда поехали в эвакуацию в Среднюю Азию. Были голые, разутые, больные, но все же живые[175].
Из воспоминаний Шмуэля Альперовича
В этих местах власть была у партизан, и их было много. Здесь крестьяне нас принимали приветливо. После многих недель дороги мы подошли к линии фронта. Запланированная точка перехода была возле города Великие Луки. Здесь было слабое место у немцев и находились ворота, район д. Пудоть.
Следующий день был весь отдан отдыху. Утром второго дня после нашего прибытия на территорию Советского Союза, именно когда мой друг Леви Ицхак Шрайбер заменил меня на охране деревни, вдруг со всех сторон начали стрелять. Наш командир Киселев выскочил наружу и приказал немедленно всем пересечь ручей, протекавший по деревне, и скрыться в чаще ближайшего леса, где находились главные силы русских.
Началось общее бегство, и к нашему потрясению мы узнали, что немцы прорвали русские линии, сожгли мост через ручей и взяли в плен всех, кто находился в Пудоти. И вдобавок к этому Красная армия открыла огонь из леса в нашу сторону. Так что была большая неразбериха, и русские совершенно не поняли, что случилось.
Киселев приказал распластаться по земле, и кто-то даже поднял белый флаг. В это время начал идти сильный дождь, который не прекращался 72 часа. Сотни ослабевших людей все эти три дня с очень малым запасом еды в убогой одежде ползали среди деревьев, не зная вообще, что с ними будет завтра.
При атаке немцев на Пудоть был уничтожен весь первый полк с командованием.
Нам была дана команда продвигаться по следам немцев и параллельно им. Они продвигались по главному шоссе, а мы по чаще леса.
Через три дня нашей ходьбы дождь прекратился. Взошло солнце, и мы оказались на открытом пространстве, так как лес кончился.
Нам нужно было согреться на солнце и высушить одежду. И вдруг со всех сторон появились солдаты. Мгновенно нам стало ясно, что это русские солдаты. Они пытались выяснить, кто мы. Однако из-за того что ответы, которые они получали, не вызывали у них доверия, они приказали нам двигаться с ними.
К вечеру мы прибыли в русскую деревню, пройдя пешком 35 километров. Это был уже четвертый день без пищи. Нас всех, почти 80 человек, поместили в одно здание, которое когда-то было деревенской баней.
Дверь закрыли и снаружи поставили вооруженного часового. Назавтра продолжалось путешествие на ногах в той же самой жестокой и беспощадной форме. Вновь мы прошли 35 километров без пищи, и это повторилось также на шестой день.
Вечером того же дня мы добрались до колхоза и нас поместили в пустое гумно.
Назавтра утром прибыл старший офицер из ближайшего командного пункта и, когда ему были представлены “подозрительные пленные”, немедленно приказал отпустить нас и, главное, обеспечить нас едой. Нам была предоставлена полная свобода передвижения. Мы повернули к ближайшему городу под названием Торопец – там находилась железнодорожная станция, и линии фронта проходили недалеко от нее.
После нашего освобождения из плена и после того, как нам разрешили свободно передвигаться, дорога привела нас, как уже было сказано, в городок Торопец – важный железнодорожный узел, который в то время находился на линии фронта в самом пекле огня. Первые из нас, которые поторопились и вошли в Торопец, были немедленно схвачены и без проверки, в спешке посажены в вагоны поезда, шедшего к линии фронта. Никто из них не остался в живых.
Наш командир и проводник Киселев удерживал нас от вхождения в Торопец, потому что до нас дошло известие о возможности быть отправленными на фронт – голодными, страдающими от жажды и раздетыми. Поэтому мы не торопились входить в городок. Случайные местные люди посоветовали нам направиться на север в Осташков – стоящую в стороне железнодорожную станцию, не очень важную и более удаленную от линии фронта.
Начальник станции проявил к нам большое человеческое сочувствие, дал нам немного пищи, и мы в некоторой степени утолили голод. Но главное – он предоставил в наше распоряжение четыре вагона грузового поезда, отправляющегося неизвестно куда. В каждом вагоне разместилось по 40 человек. Ехали мы месяц, затем оказались в Уфе, а дальше поехали в Новосибирск[176].
После завершения похода
Рапорт Николая Киселева о выполнении задания
Интерес партизанского и партийного руководства Белоруссии к походу понятен. Это был первый и единственный к тому времени удачно завершенный выход большой группы мирных жителей, прошедшей многокилометровый путь по оккупированной врагом территории и перешедшей линию фронта. Тем более что уникальная операция по выводу людей была проведена не профессиональными разведчиками, а партизанами. В Москве Киселеву была обещана встреча с секретарем ЦК КП(б)Б, руководителем партизанского движения страны генерал-лейтенантом Пантелеймоном Пономаренко.
Вот как об этом писал Николай Киселев спустя много лет:
Поручение военного совета бригады о выполнении правительственного задания мною было выполнено. Об этом мною было доложено бывшему в то время председателю Совмина БССР т. Крупене и секретарю ЦК КП(б)Б т. Калинину, которые знали о нашем переходе линии фронта и встретили нас около Торопца.
Группа бойцов и командиров, участвовавших со мной в этой операции, была направлена на отдых и для получения дальнейшего задания, а мне с моим заместителем т. Городищевым В. И. было поручено сопровождать выведенных из тыла мирных граждан до г. Уфы БАССР. Это задание мною также было выполнено. Об этом было доложено первому секретарю Башкирского обкома…
По прямому проводу секретаря обкома я был связан с начальником партизанского движения т. Пономаренко П. К., которому было также доложено о выполнении задания, и мы получили вызов в Москву. По приезде в Москву, мне была назначена встреча с т. Пономаренко П. К., но она не состоялась, так как его вызвал И. В. Сталин, и я доложил о выполнении задания его заместителю т. Эйдинову, а затем нач. отдела кадров партизанского движения т. Романову[177].
Готовясь к этой встрече, Николай Яковлевич написал соответствующий рапорт с кратким изложением истории перехода. Кроме того, у него было письмо к Пономаренко от спасенных белорусских евреев.
Партизаны из отряда Киселева, помогавшие ему в походе, после выполнения приказа были отправлены на отдых, некоторые – в действующую армию. Из Торопца Киселев с двумя партизанами сопровождали группу выведенных ими людей в эвакуацию в Башкирию. После отъезда ее в Среднюю Азию Киселева вызвали в Москву с докладом о выполнении задания партизанского командования.
Информация об удачном завершении перехода группы Киселева непосредственно отражена в двух документах, хранящихся в НАРБ, – в рапорте Киселева начальнику ЦШПД Пономаренко от 19.01.43 и в письме спасенных евреев к Пономаренко.
Рапорт Николая Киселева секретарю ЦК КП(б)Б Пантелеймону Пономаренко от 19 января 1943 года
Во время зверских погромов, устраиваемых гитлеровскими палачами, мирные жители г. Минска, Плещениц, Логойска, Долгинова, м. Кривичи, Княгинино и др. бежали в леса; раздетые и полуголодные, они ютились около действующих отрядов “Мститель”, “Борьба” и др. и мешали им работать.
Командование указанных отрядов 16 июня 1942 года поручило мне, во главе с пятеркой, собрать все семьи по лесам, а также и военнопленных, бежавших из фашистского плена, выделить боевую группу и создать отряд.
Это задание мною было выполнено. Затем моему отряду было поручено, чтобы не связывать руки действующим отрядам, пропитание собранных людей в количестве 218 человек, а также и вооружение молодого отряда.
Приближалась осень, люди были разутые и раздетые, кроме того, в числе собранных были 35 человек детей от 2 до 12 лет, старики и женщины.
Хозяйственные операции превратились уже в боевые. Приходилось с боем вырывать у немцев и полицаев минимальное количество продовольствия.
Что касается вооружения молодого отряда, то перед выходом на Большую землю я уже имел 1 ППД, 15 винтовок, столько же гранат и до 5 тысяч патронов. Однако заниматься хозяйственными операциями, чтобы прокормить собранных людей, нужно было ежедневно и в большом размере.
По Вашему указанию, командование вышеуказанных отрядов поручило мне вывести собранных людей на Большую землю.
Путь был труден и опасен. Несколько раз мы подвергались опасности, но сумели всегда выйти невредимыми, выведенные мною люди на Большую землю в количестве 218 человек из глубокого тыла врага. Спасением их жизни они обязаны Вам, товарищ Пономаренко.
Эти люди уполномочили меня от их имени выразить Вам искреннюю благодарность и пожелать долгих лет и плодотворной работы на благо нашей Родины и народа. Они также просили передать Вам, что, со своей стороны, они приложат все силы, чтобы оправдать Вашу заботу о них.
Прошу Вас принять эту искреннюю благодарность и пожелания 218 человек, которым Вы спасли жизнь.
Командир отряда, политрук Киселев
19.01.43 г[178].
При чтении этого рапорта бросается в глаза и вызывает удивление то, что в нем ни разу не встречаются слова “евреи” или “еврейское население”, которые Киселев употреблял в первом отчете от 25 декабря 1942 года, написанном сразу после выхода в тыл.
Вот отрывки из того отчета:
Глухими дорогами, тайными тропинками я добрался до м. Илия, где я встретил евреев и объяснил им цель своего движения. Они завели меня в один дом и объяснили, что мое шествие бесполезно…
И далее:
Выполнение задания военного совета отрядов по сбору еврейских семей, бежавших в леса во время зверских погромов…, еврейские семьи и одиночки, бежавшие в лес, скопились около отрядов и своими действиями мешали работать им[179].
В рапорте вместо “евреев” используются другие термины: “мирные жители”, “люди”. Даже цифра “218”, которая в других документах, написанных Киселевым, относится только к количеству выведенных им через линию фронта евреям, в рапорте представлена так:
…выведенные мною люди на Большую землю в количестве 218 человек из глубокого тыла врага. Спасением их жизни они обязаны Вам, товарищ Пономаренко[180].
Помощники Пономаренко понимали, что нельзя было их руководителю представлять два документа, столь по-разному информирующие об одном событии и отличающиеся в главном: в том, кого спасали по его рекомендации и за что его благодарят спасенные. Из рапорта следует, что спасали мирное белорусское население. Тогда как из благодарственного письма самих спасенных следует, что спасали только евреев, ведь в их письме указано то же число:
собрал нас по лесам и, с Вашего разрешения, перебросил через фронт на Большую землю в количестве 218 человек.
Как уже отмечалось, в письме Пономаренко 1942 года подпольным партийным организациям говорилось о необходимости помощи партизан мирному населению на оккупированных территориях. В письме не было упоминаний о спасении людей какой-либо конкретной национальности. Но военный совет “Мстителя”, стремившийся найти как можно быстрее любую возможность избавления от находившихся рядом с ними в лесах бежавших из гетто евреев – женщин, детей и стариков, увидел в письме партийного руководителя подсказку выхода из непростой ситуации. “Ведь еврейские семьи тоже – мирное население”, – скажет позже комиссар отряда Иван Тимчук, рассказывая об организации перехода под руководством Киселева[181].
Несомненно, что-то повлияло на Киселева, так как после отчета от 25 декабря 1942 года, в котором он несколько раз говорил о выводе через линию фронта именно евреев, прошло всего несколько недель: и вдруг возникли “мирные советские граждане”!
Возможно, помощники Пономаренко или руководители БШПД, зная отношение их руководителя к евреям (в основном негативное), подсказали Киселеву, что не следует писать в рапорте о национальности спасенных им людей.
Этот урок Киселев усвоил хорошо. В последующих обращениях к секретарю ЦК КП(б)Б Пономаренко, другим военным и партийным руководителям Белоруссии, которым Киселев будет писать до 1946 года по различным вопросам, связанным с его пребыванием в партизанах, он, как и в рапорте, обойдет неподобающее слово “евреи”.
При знакомстве с различными документами Киселева, написанными после января 1943 года, то есть после встречи в Москве с партийными и партизанскими руководителями Белоруссии, видно, как, характеризуя свою деятельность во время войны, все большее значение он придает работе в подполье, созданию партизанского отряда “Победа”, политико-просветительской работе среди партизан и т. п., а вывод евреев через линию фронта обозначается одной строкой, к тому же с формулировкой “мирные советские граждане”.
Этот документ написан рукой Николая Яковлевича, ведь это личный рапорт, адресованный Пономаренко. При встрече с Эйдиновым, заместителем Пономаренко, Киселев передал рапорт ему. Документ был направлен в военный отдел ЦК Компартии Белоруссии и принят этим отделом, что подтверждается стоящим на рапорте штампом штаба воинской части № 00133 с входящим № 121 и датой поступления – 26 января 1943 года[182].
Благодарственное письмо спасенных
Письмо спасенных находится в том же архивном деле, что и рапорт Киселева:
Мы, мирное, в основном еврейское, население Вилейской области местечек Долгиново, Бусловец и др., а также Минской области, Плещеницкого, Логойского и других районов, а также и самого города Минска, после ряда погромов, устраиваемых фашистскими палачами, лишились своих отцов и матерей, мужей и жен, сестер и братьев, а также и детей, бежали в леса и долгое время полуголодные и нагие искали себе пристанища. Много страданий и мучений перенесли мы, ожидая с каждым днем расправы палачей.
Но в такую трудную минуту Вы подали нам руку. По Вашему указанию партизанский отряд “Мститель” прислал к нам сталинского питомца Киселева Николая Яковлевича во главе с пятеркой партизан, который собрал нас по лесам и, с Вашего разрешения, перебросил через фронт на Большую землю в количестве 218 человек.
Труден и опасен был наш путь и потому, что среди нас есть старики по 74 года и дети от двух лет, в силу чего двигаться быстро, да особенно ночью, мы не могли. Однако, несмотря на это, политрук Киселев вывел нас на Большую землю, не бросая отстающих и слабых.
На всем протяжении, как к нам явился т. Киселев, мы чувствовали и чувствуем сейчас его большую заботу и считаем его своим отцом и просим представить т. Киселева к правительственной награде. Мы же, со своей стороны, отдадим все свои силы, чтобы принести пользу своей Родине.
Направляясь в Башкирскую АССР, мы даем Вам обязательство, что будем работать по-стахановски. А товарищи, которые ушли на передовую, обязались бить врага до последнего дыхания, не щадя своей жизни. Товарищи, которые еще пойдут на фронт, тоже обязуются отомстить врагу за своих родителей, сестер и братьев, а также и детей, которых зверски убили палачи[183].
Главная мысль письма – благодарность Пономаренко за то, что он прислал партизана Киселева с друзьями для спасения евреев из белорусских местечек от “неминуемой гибели”, и заверения в том, что они будут стараться “отдавать все силы, чтобы принести пользу своей Родине”. Кроме того, авторы письма обращаются с просьбой представить Киселева к правительственной награде.
Именно на эти слова необходимо обратить особое внимание. На первый взгляд эти слова закономерны, так как благодарность спасенных евреев Киселеву – безмерна. Однако текст всего письма, многие выражения, свойственные стилю документов, написанных самим Николаем Яковлевичем, не оставляют сомнений в том, что этот текст составлен им. И это также понятно. Ведь люди, от имени которых написано письмо, не знали в такой степени русский язык. Несомненно, что они были признательны Киселеву за саму идею и помощь в написании письма. Понятно и стремление Киселева, чтобы письмо представили руководству партизанского движения, которое, по мнению Киселева, и организовало переход. Он, хорошо знавший по прежней комсомольской работе официально-бюрократические приемы, существующие в советском и партийном аппарате, понимал, что наличие такого подтверждающего документа от евреев, приложенного к его рапорту, усилит воздействие на руководство.
Однако подобные действия не были продиктованы стремлением Николая Яковлевича сделать карьеру или получить незаслуженную награду. Эти качества не были свойственны Киселеву (что подтверждают письма ему от сослуживцев и друзей по партизанской борьбе). Проблема заключалась в другом.
Как известно, руководство партизанского отряда “Мститель”, отдавая приказ Киселеву о выводе большой группы евреев через линию фронта, пообещало за успешное выполнение приказа представить его к званию Героя Советского Союза. Киселев, человек, привыкший держать слово и отвечать за собственные поступки, был уверен, что руководство “Мстителя” выполнит свое обещание. Но уже после перехода линии фронта, когда он и комиссар группы Рогов встретились в Торопце с начальником БШПД, членом ЦК КП(б)Б Калининым, Киселев понял, что обещание вряд ли будет выполнено, во всяком случае, в данный момент. Кроме того, было обещано награждение других партизан, сопровождавших отряд и обеспечивавших безопасность евреев.
БШПД отметил отличное выполнение задания группой Киселева лишь приказом о награждении восьми партизан, в том числе Киселева и Рогова, денежными премиями. Приказ датирован 14 января 1943 года. Фактически с того времени в течение многих лет Николай Киселев будет “искать правду”, стремясь добиться решения командования о награждении. Необходимо отметить, что впоследствии шел разговор даже не о присуждении звания Героя, а о необходимости справедливой оценки сделанного Киселевым и его товарищами.
Забегая несколько вперед, отметим, что только в 1948 году у Киселева появилась первая и последняя достойная правительственная награда – орден Отечественной войны I степени. Остальные награды, полученные им, – медали различного достоинства.
Вернемся к документам, которые Киселев подготовил для встречи с Пономаренко.
Встреча не состоялась. Киселева принял заместитель Пономаренко, секретарь ЦК КП(б)Б Эйдинов, которому он и передал свой рапорт и письмо евреев.
Обнаружено было это письмо в Национальном архиве Республики Беларусь в документах партийного фонда, где находятся документы о взаимоотношении партизан и местного населения в годы войны. К сожалению, в материалах архивного дела хранится лишь копия письма, на которой нет подписей авторов и даты, хотя внизу письма указано: “Следуют подписи”. Возможно, в других архивных документах хранится и подлинник с подписями. Но в этом случае на копии, снятой с подлинника, остались бы и подписи. Как указано в тексте, письмо писалось во время движения железнодорожного состава в Башкирию. Можно предположить, что в условиях поездки письмо было рукописное, а подписи предполагалось собрать после приезда, на отпечатанном на пишущей машинке экземпляре. Возможно, по какой-то причине подписи собрать не удалось, и письмо передали в Центральный партизанский штаб в перепечатанном виде, но без подписей. Возникают сомнения в том, что письмо было принято официально – на документе нет резолюций или отметок о поступлении в канцелярию какой-либо организации. Скорее всего благодарственное письмо от евреев официально принято не было и сохранилось в архиве как документ, поступивший от Киселева вместе с его рапортом.
Этот факт может служить показателем того, что белорусское партийное и партизанское руководство не стремилось подтвердить, что перешедшие линию фронта люди были евреями. Ведь в 1942–1943 годах советское руководство не желало выделять евреев среди уничтоженного немецкими оккупантами мирного населения. В ином случае, говоря о спасении большой группы белорусских евреев, невольно пришлось бы признать их особое положение на оккупированных территориях. То есть факт поголовного уничтожения по национальному признаку. И мог возникнуть вопрос: “Почему подобное спасение людей, приговоренных немцами к уничтожению, не совершалось весь долгий период существования Суражских ворот?”
Эти соображения, видимо, подсказали белорусскому руководству следующий маневр: доложить “наверх”, что спасены и выведены с оккупированной врагом территории “мирные советские граждане”. Однако при этом должен был возникнуть вопрос: “Что им безусловно угрожало?”
Известно, что в середине 1942 года на оккупированной территории Белоруссии из числа мирных жителей лишь евреям и цыганам угрожало тотальное уничтожение, лишь их необходимо было спасать. Партизанское движение в тот период находилось на начальном этапе развития, отряды только формировались и не слишком докучали немцам. А те, в свою очередь, не видели в жителях деревень, помогающих партизанам, своих врагов и не сжигали их вместе с деревнями (как часто случалось позже).
Таким образом, в тот период не было безусловной необходимости спасать мирное население из белорусских деревень. А возможности для вывода еврейского населения через Суражские ворота существовали, но власти этой возможности не использовали.
Однако оказалось, что советское руководство все же дало информацию о переводе партизанами через линию фронта большой группы евреев. И где же? Ни больше ни меньше, как в тель-авивской газете “Давар” 27 января 1943 года[184]. К этому удивительному факту мы еще вернемся.
Отношение руководства партизанского движения к переходу. О награждении партизан
В январе 1943-го, перед запланированной встречей с Пономаренко, Киселев встречался в БШПД с руководителями разных отделов, после чего вышел приказ о награждении его и партизан его группы денежными премиями[185]. В этом приказе, кстати, четко и без околичностей указана причина награждения.
ПРИКАЗ ПО БЕЛОРУССКОМУ ШТАБУ ПАРТИЗАНСКОГО ДВИЖЕНИЯ
“14” января 1943 г. № 90/15 гор. Москва
За активные боевые действия против немецких оккупантов и выполнение задания командования по выводу из немецкого тыла 210 еврейских семей[186] наградить партизан из отряда “Мститель”:
1. Киселева Николая Яковлевича – 800 рублей.
2. Рогова Николая Ивановича – 800 рублей.
3. Банникова Василия Павловича – 600 рублей.
4. Городищева Виктора Ивановича – 600 рублей
5. Ильина Афанасия Петровича – 400 рублей.
6. Арсютина Ивана Андреевича – 400 рублей.
7. Блохина Ивана Фомича – 400 рублей.
8. Кокшарева Семена Степановича – 400 рублей.
Начальник Белорусского штаба партизанского движения
бригадный комиссар (П. КАЛИНИН).
Документ служит однозначным доказательством официального признания заслуг партизан за вывод большой группы евреев в советский тыл. Но оба руководителя перехода – и командир, и комиссар – не восприняли денежное вознаграждение как достойное и адекватное, соответствующее истинному значению выполненного приказа, фактически – подвига.
Еще при завершении перехода, как только Киселев и Рогов встретились в Торопце с руководством БШПД, возник вопрос о награждении партизан, добросовестно выполнивших труднейшую задачу, поставленную перед ними военным советом “Мстителя”. Но им сразу дали понять, что награждения не будет.
Тогда, в декабре 1942-го, комиссар группы Рогов обратился в ПВС с письмом, в котором, сообщая о выполнении группой партизан под руководством Киселева приказа военного совета, указал:
Задание это мы выполнили. Собрали мирное население, преимущественно еврейское, 218 человек, среди которых было детей от 9 месяцев до 14 лет 25 человек, были среди этой группы старики и старушки…
Когда это задание было выполнено, по заданию ЦК КП(б) Белоруссии, отряд “Мститель” направил нас этих людей вести через линию фронта с тыла противника на нашу территорию…
По сдаче людей нам было приказано сообщить об этом отряду и лучших людей представить к награде. Сообщить о выполнении данного задания мы сразу отряду не могли, так как нас всех с города Торопца отправили на пересыльный пункт в деревню Гольяново, а оттуда отправили в город Суздаль Ивановской области в спецлагерь НКВД для проверки как бывших в тылу противника, а в это время писать не разрешалось.
Порядок представления к наградам я не знаю, но сообщаю лиц, которые заслуживают награды за свою добросовестную работу по обеспечению сбора этих людей из лесов Белоруссии для концентрации их к отправке через линию фронта, за организацию работы на марше и за лучшее ведение работы по разведке на пути следования…[187]
На первой странице листа письма имеется штамп канцелярии ПВС со входящими датой и номером. Экземпляр письма Рогова, находящийся в архивном деле, написан на бумаге со штампом ЦШПД, а на одной из страниц имеется машинописная надпись: “Начальнику Белорусского штаба партизанского движения т. Калинину”. Это говорит о том, что письмо комиссара было отправлено из ПВС для ознакомления в ЦШПД и БШПД.
В БШПД быстро отреагировали на письмо, и 14 января 1943 года появился приказ о денежном награждении восьми партизан группы. В своем письме Рогов представляет в списке на награждение 12 партизан, и в нем нет фамилий командира и комиссара похода. Руководство БШПД решило наградить лишь 6 человек из списка, дополнив его Киселевым и Роговым. В список на награждение комиссар внес фамилию женщины-партизанки, разведчицы Баси Либерман, сопровождавшей группу, но в приказе БШПД среди партизан, отмеченных денежным вознаграждением, ее нет.
В Москве в БШПД Киселева ознакомили с письмом Рогова и с приказом о награждении. Несомненно, Николай Яковлевич понял взаимосвязь между этими документами, что не могло его не насторожить, ведь он не ожидал подобного отношения к их группе со стороны руководства БШПД. Напомним еще раз, что перед началом похода на военном совете отряда “Мститель” отправлявшие их через линию фронта твердо обещали при условии выполнения приказа отметить членов группы правительственными наградами и даже званием Героя Советского Союза.
Встреча Киселева с Пономаренко должна была состояться через несколько дней, и, возможно, Киселев надеялся на обсуждение вопроса о награждении участников группы при личной беседе. Но, как известно, встреча не состоялась, а беседы с заместителем Пономаренко Эйдиновым и начальником отдела кадров Романовым вопроса не решили.
Ответ Романова Николай Яковлевич впоследствии процитировал в одном из писем следующим образом:
Когда я поставил перед начальником отдела кадров тов. Романовым вопрос, что на меня имеется решение о представлении к награждению, то последний заявил, что нужно ждать материалов бригады и что, если по какой-либо причине они не поступят, то при освобождении тех районов, где я работал, материал на меня оформится заново и я буду представлен к награждению штабом партизанского движения[188].
Возможности продолжать в январе 1943-го заниматься проблемой награждения Киселев не имел. Давали знать о себе ранения и контузия, и вскоре, в конце января, Киселева направили в госпиталь, где он лечился до августа 1943-го. После завершения лечения его уволили из рядов Красной армии по состоянию здоровья. И следующие обращения о награждении относятся к 1944–1945 годам и продолжаются почти до конца 1940-х.
В то же время комиссар отряда Рогов, перешедший линию фронта в другой группе и без Киселева, продолжал писать в различные инстанции, настаивая на принятии решения о награждении партизан группы. В письме на имя Пономаренко в марте 1943-го он подробно описывает, что сделали партизаны отряда Киселева для спасения людей и вывода их через линию фронта, а также многочисленные обращения в БШПД.
Однако сколько бы командир и комиссар отряда и куда бы ни обращались, ответ был отрицательный:
Обращались в штаб партизанского движения Белоруссии несколько раз и результатов никаких не получили, за исключением только того, что часть товарищей, в том числе и нас, вознаградили денежной суммой от 400 до 800 рублей. Всех этих товарищей, я считаю, необходимо представить к правительственной награде, если, как уже говорит Штаб партизанского движения, нельзя представить к орденам. Так хотя представить к награждению медалями за проведенную работу[189].
Письмо секретарю ЦК КП(б) Белоруссии Рогов завершает просьбой ответить на вопросы о награждении:
Вот, т. секретарь, вся вкратце указанная работа, проделанная нами в тылу врага, и Ваше задание выполнено.
Прошу дать мне ответ на все мои эти вопросы, могут или нет быть награждены хотя бы медалями Союза ССР данные мной товарищи и кто их должен представить. В свой Штаб партизанской бригады я сообщить не могу, а в Штабе партизанского движения Белоруссии г. Москвы даже об этом не думают и не хотят слушать в отделе кадров. Правда, я там не был у самого капитана, так как не имею возможности, я с первых же дней попал в армию и сейчас нахожусь в части.
Адрес мой: полевая почта 249, часть 085[190].
В эти же дни, в январе 1943-го, находясь в БШПД, Киселев встретился с Серегиным, бывшим начальником штаба отряда “Мститель”, с которым он был хорошо знаком. По его просьбе Серегин написал характеристику, а подпись удостоверил начальник отдела кадров БШПД Романов. Это была первая характеристика, в которой перечислялось сделанное Николаем Яковлевичем во время пребывания в партизанах. Это единственный, вплоть до окончания войны, официальный документ, доказывающий участие Киселева в борьбе с врагом на оккупированной территории после побега из немецкого плена.
Сверхподозрительность сотрудников особых отделов партизанских штабов и органов госбезопасности была хорошо известна. И подобный документ имел большое значение для Николая Яковлевича. Лишь в 1945-м справку-характеристику Киселеву прислал бывший комиссар партизанской бригады “Народные мстители” Иван Тимчук.
Характеристика на политрука Киселева Николая Яковлевича, члена ВКП(б) с января 1940 года, п/б № 3331666
Тов. Киселев Н. Я. вступил в отряд в марте 1942 г. За время пребывания в отряде он активно участвовал в ряде боевых операций, в которых проявил мужество и стойкость в борьбе против фашистских бандитов. Кроме того, тов. Киселев выполнял ответственнейшие поручения штаба, как то: вооружение отряда, разведка перед боевыми операциями, агентурная разведка и др. Тов. Киселев связал со штабом бригады ряд отрядов, действующих самостоятельно, но не имевших связи с центром и ранее неизвестных ему.
По приказу командира отряда т. Киселев собрал по лесам мирных жителей (в основном еврейские семьи), бежавших в леса после зверских погромов, устраиваемых фашистскими варварами. Он также объединил группки военнопленных, красноармейцев, бежавших из немецкого плена и находившихся в лесах, которые занимались мародерством среди населения, чем вызывали большое недовольство крестьян и мешали работать отрядам. Из объединенных людей т. Киселев выделил боевую группу и создал отряд, командиром которого он стал до получения нового ответственного задания.
26 августа 1942 года т. Киселев получил приказание вывести собранных людей на Большую землю из глубокого тыла врага, и эту труднейшую задачу т. Киселев с честью выполнил. Помимо этого т. Киселев активно работал по оживлению партийно-комсомольской работы в Плещеницком районе, д. Малиновка, 1-е и 2-е Боброво, Большие и Малые Мистановичи и ряд др. Ильянского р-на, м. Илья и др. Он создал парторганизацию Плещеницкого р-на с центром во 2-м Боброве.
Тов. Киселев был организатором проведения массовой работы среди населения, провел целый ряд докладов и бесед в деревнях: М. Мистановичи, Б. Мистановичи, в 1-м и 2-м Боброве, Малиновке, Бубиничах и ряде др. – по вопросам краха молниеносной войны Гитлера против СССР, за срыв мобилизации молодежи на работу в Германию, полицию, за срыв хлебопоставок, мясопоставок и др.
Тов. Киселев всемерно боролся с расхлябанностью за высокую дисциплину и большевистскую бдительность, а также пользовался большим уважением и авторитетом среди товарищей.
Начальник штаба – капитан (Серегин)
Подпись начальника штаба, капитана Серегина – удостоверяю:
начальник отдела кадров штаба в/ч № 00133
старший батальонный комиссар (Романов)
16.01.43 г[191].
Киселеву же характеристика Серегина была тем более важна, что чуть ранее, 13 января, в кабинете старшего помощника начальника 2-го отдела БШПД Наума Коссого во время беседы возникли вопросы и подозрения, связанные с переходом группы через линию фронта (что, возможно, имело значение и для решения вопроса о награждении участников группы).
Читать бесплатно другие книги:
