Химера Герритсен Тесс

8

28 июля

Личное сообщение доктору Эмме Уотсон (МКС)

От Джека Маккаллума

Ты словно бриллиант в небе. Прошлой ночью я смотрел, как ты улетала. Махал тебе изо всех сил.

Этим утром Си-эн-эн назвала тебя госпожой Совершенство. «Женщина-астронавт умчала ввысь и не сломала ни ноготка», или что-то слащавое в том же духе. Вуди Эллис и Лерой Корнелл дали интервью, и оба сияли, словно гордые папаши. Мои поздравления. Ты – любимица Америки.

Экипаж Вэнса приземлился идеально. Эти кровопийцы, журналюги, так и кружили вокруг бедняги Билла, когда тот прибыл в Хьюстон. Я видел его мельком по телевизору – он выглядел так, словно постарел на двадцать лет. Похороны Дебби сегодня днем. Я буду там.

Завтра я отправляюсь под парусом на залив.

Эм, сегодня я получил документы, касающиеся развода, и буду откровенен: мне все это не нравится. Но с другой стороны, это и не должно нравиться, ведь так?

Как бы то ни было, их можно подписывать. Может, теперь, когда с этим покончено, мы снова будем друзьями. Как когда-то.

Джек

P. S. Хамфри – маленькая дрянь. С тебя новый диван.

Личное сообщение Джеку Маккаллуму

От Эммы Уотсон

Любимица Америки? Я тебя умоляю! Это как аттракцион под куполом цирка: все на Земле смотрят и ждут, когда я облажаюсь. И если это произойдет, я превращусь в экспонат номер один – все станут говорить: «Нужно было послать мужика». Терпеть этого не могу.

С другой стороны, мне здесь очень нравится. Как бы мне хотелось, чтобы ты увидел Землю из космоса! Когда я смотрю на нее и вижу, как она потрясающе красива, мне хочется образумить жителей Земли. Если бы люди смогли увидеть, какая она маленькая, хрупкая и одинокая в окружении холодного черного пространства, они стали бы больше заботиться о ней.

(Ах, ах, и она туда же – заводит душещипательные речи о нашей планете. Надо было послать мужчину.)

Рада сообщить, что тошнота прошла. Я ношусь из одного модуля в другой, почти не ощущая ее приступов. Хотя у меня до сих пор немного кружится голова, когда я вдруг мельком вижу в иллюминаторе Землю. Я тут же теряю ощущение верха и низа, и мне требуется время, чтобы восстановить прежние ориентиры. Я стараюсь тренироваться, но два часа ежедневно – это очень много, особенно когда столько дел. Десятки экспериментов, миллиард писем от Управления полезной нагрузки, и каждый ученый требует, чтобы именно его любимым проектом занялись в первую очередь. Со временем я буду все успевать. Но сегодня утром я чувствовала такую усталость, что проспала музыку, которую Хьюстон включает нам вместо будильника. А Лютер сказал, что нас будили вагнеровским «Полетом валькирий»!

Что касается завершения процедуры развода, мне тоже это не очень нравится. Но, Джек, по крайней мере, мы неплохо прожили все эти семь лет. Больше, чем многие другие пары. Я знаю, тебе хочется поскорей покончить с этим. Обещаю: я подпишу все бумаги, как только вернусь.

Продолжай махать мне.

Эм

P. S. Хамфри никогда не портил мою мебель. Чем ты его рассердил?

Эмма выключила и закрыла ноутбук. Ответ на личные электронные сообщения – последнее запланированное на сегодня дело. Она с нетерпением ждала ответа из дома, но упоминание о разводе больно задело ее. «Значит, Джек уже немного отошел, – подумала она. – Хочет, чтобы мы снова „были друзьями“».

Застегивая спальный мешок, Эмма злилась на мужа за то, как легко он воспринимает завершение брака. В начале бракоразводного процесса, когда они продолжали отчаянно ссориться, шумные стычки почему-то успокаивали ее. Но теперь конфликты закончились, Джек готов спокойно принять свершившийся факт. Ни боли, ни сожаления.

«А я все еще скучаю по тебе. И ненавижу себя за это».

Кеничи не решился будить Эмму. Он помедлил возле ее личной разделительной шторы в спальном отсеке, размышляя, стоит ли снова позвать ее. Дело было пустячное, и ему очень не хотелось тревожить Эмму. Она выглядела такой усталой за ужином, практически дремала с вилкой в руке. Без постоянного притяжения тело не падает, когда человек переходит в бессознательное состояние, голова не свисает вниз, а потому никто от этого не просыпается. Некоторые астронавты засыпали прямо во время работы по ремонту оборудования с инструментами в руке.

Решив не будить Эмму, японец вернулся в американский лабораторный модуль.

Кеничи всегда хватало пяти часов сна, и, пока остальные спали, он часто бродил по лабиринтам космической станции, проверяя свои эксперименты. Снимая показания, разглядывая. Когда экипаж спит, станция словно живет своей собственной жизнью. Становится самостоятельным существом, жужжит и щелкает, ее бортовые компьютеры управляют тысячью различных функций – электронные команды проносятся по проводам и схемам, словно по нервной системе. Проплывая по лабиринту переходов, Кеничи думал о человеческих руках, которые создавали каждый квадратный сантиметр этого сооружения. Электронщики и специалисты по металлу, формовщики, работавшие с пластиком. Стекольщики. Благодаря их работе сын фермера, выросший в горной японской деревушке, плывет на высоте триста пятьдесят километров над Землей.

Кеничи находился на борту станции уже месяц, но МКС не переставала удивлять его.

Он знал, что пробудет здесь недолго. Знал, что его организм несет потери: постоянная утечка кальция из костей, сокращение мышечной массы, снижение тонуса артерий и сердца, которым больше незачем противостоять силе земного притяжения. Каждое мгновение на борту МКС было драгоценным, и он не хотел терять ни минуты. Поэтому в отведенное для сна время он путешествовал по станции, задерживаясь у иллюминаторов и навещая животных в лаборатории.

Так он и обнаружил мертвую мышь.

Она плыла, вытянув застывшие лапки и раскрыв розовую пасть. Еще один самец. Четвертая мертвая мышь за шестнадцать дней.

Он убедился, что отсек с лабораторными животными функционирует нормально, что заданные значения температуры не нарушались и интенсивность потока воздуха остается прежней – двенадцать обновлений в час. Почему они умирают? Может, вода или пища заражены? Несколько месяцев назад на станции от ядовитых химикатов, просочившихся в водоснабжение отсека для животных, погибли десять крыс.

Грызун плавал в углу клетки. Остальные мыши-самцы сбились в кучку в противоположном ее конце, словно отстраняясь от трупа бывшего товарища. Казалось, они отчаянно пытаются держаться на расстоянии от него, цепляясь лапками за экран камеры. По другую сторону проволочного разделителя находились самки, которые тоже сбились в кучку. Все, кроме одной. Она дергалась в судорогах, медленно выписывая спираль в центре клетки, ее лапки бились, словно в припадке.

Еще одна заболела.

Кеничи продолжал наблюдать за ней, но тут самка сделала последний мучительный вздох и вдруг обмякла.

Остальные самки сбились еще плотнее, перепуганная масса спутанного белого меха. Нужно удалить трупы, пока инфекция – если это была она – не распространилась на других мышей.

Он присоединил отсек с мышами к исследовательской камере с перчатками и, надев их, продел руки через резиновые изоляторы. Потянувшись сначала в «мужскую» часть отсека, он вытащил труп и упаковал его в пластиковый пакет. Затем, открыв «женскую» половину, он потянулся за второй мертвой мышью. Когда Кеничи вынимал ее, возле его руки промелькнул какой-то белый комочек.

Одна из мышей проскочила в камеру с перчатками.

Японец схватил ее. И почти тотчас же отпустил, почувствовав острую боль от укуса. Зверек прокусил перчатку.

Кеничи тут же вытащил руки из камеры, быстро стянул перчатки и уставился на палец. На нем выступила капля крови; от неожиданности японец ощутил приступ тошноты. Он закрыл глаза, ругая себя за оплошность. Ничего страшного – всего лишь маленькая ранка. Праведная месть мыши за все те уколы, которые он сделал ее собратьям. Кеничи открыл глаза, но тошнота не проходила.

«Мне нужно отдохнуть», – решил он.

Японец отловил мышь и водворил ее обратно в клетку. Затем вытащил двух мертвых зверьков, упакованных в пластиковые пакеты, и положил в холодильник. Он разберется с этой проблемой завтра, когда ему станет лучше.

30 июля

– Эту мертвую мышь я нашел сегодня, – сообщил Кеничи. – Это шестая.

Эмма нахмурила брови, глядя на мышей в отсеке для животных. Они обитали в разделенной на две половинки клетке, самцов от самок отгораживала лишь проволочная сетка. Они дышали одним и тем же воздухом, ели одну и ту же пищу, пили одну и ту же воду. На «мужской» половине, вытянув окоченевшие лапки, плавала мертвая мышь. Остальные зверьки сбились в кучку в противоположном конце, карабкаясь на ширму, словно стараясь убежать.

– За семнадцать дней погибло шесть мышей? – спросила Эмма.

– Пять самцов и одна самка.

Эмма внимательно осмотрела оставшихся животных на предмет признаков болезни. Все они казались бодрыми, глаза блестели, из ноздрей не выделялось никакой слизи.

– Сначала давайте вытащим мертвую мышь, – предложила она. – Затем повнимательней осмотрим остальных.

Используя камеру с перчатками, она сунула руку в клетку и выловила трупик. Он уже окоченел – лапки застыли, позвоночник был неподвижен. Из приоткрытой пасти свешивался кончик тонкого розового язычка. Смерть лабораторных животных в космосе – обычное явление. Например, во время полета шаттла в 1998 году среди новорожденных крыс была зафиксирована почти стопроцентная смертность. Микрогравитация – чужеродное явление, и к ней адаптируются не все виды животных.

До запуска этих мышей проверяли на наличие бактерий, грибков и вирусов. Если это инфекция, то они заразились уже на борту МКС.

Эмма положила мертвую мышь в пластиковый мешок, сменила перчатки и полезла в клетку за живым зверьком. Мышь беспокойно дергалась, но признаков заболевания у нее не наблюдалось. Единственная ненормальность – порванное ухо, видимо, его надкусил кто-то из собратьев по клетке. Она перевернула мышь, чтобы осмотреть живот, и вдруг вскрикнула от удивления.

– Это самка, – сообщила она.

– Что?

– На «мужской» половине оказалась самка.

Кеничи наклонился поближе, чтобы через окошко камеры рассмотреть гениталии зверька. Это действительно была самка. От смущения он густо покраснел.

– Вчера вечером, – объяснил он, – она укусила меня. В спешке я сунул ее не туда.

Эмма сочувственно улыбнулась.

– Ну, самое страшное, что может случиться, – это незапланированный всплеск рождаемости.

Кеничи натянул перчатки и тоже вставил руки в камеру.

– Я совершил ошибку, – признал он, – я ее и исправлю.

Вместе они осмотрели остальных мышей в отсеке, но не обнаружили ничего подозрительного. Все зверьки казались вполне здоровыми.

– Это очень странно, – заметила Эмма. – Если мы имеем дело с заразным заболеванием, должны быть хоть какие-то свидетельства заражения…

– Уотсон! – раздалось по системе связи модуля.

– Я в лаборатории, Григгс, – ответила она.

– У тебя срочное сообщение от владельцев полезного груза.

– Сейчас посмотрю.

Она плотно закрыла отсек с животными и сказала Кеничи:

– Я проверю сообщение. А вы пока вытащите из холодильника мертвых мышей. Осмотрим их.

Он кивнул и поплыл к холодильнику.

С компьютера в лаборатории она открыла адресованное ей срочное сообщение.

Доктору Эмме Уотсон

От ведущего исследователя Хелен Кёниг

Тема: Эксперимент БКК № 23 (клеточная культура археон)

Сообщение: Немедленно прекратите эксперимент. Последние образцы, привезенные на «Атлантисе», свидетельствуют о грибковом заражении. Все клеточные культуры археон вместе с контейнерами, в которых они находятся, должны быть сожжены в электропечи на борту МКС, а пепел выброшен за борт.

Эмма прочитала сообщение на экране, а затем еще раз пробежала его глазами. Никогда прежде она не получала такого странного требования. Грибковое заражение не опасно. Сжигание культур казалось слишком суровой мерой. Ее мысли были настолько поглощены этим странным сообщением, что она забыла о Кеничи, который вынимал мертвых мышей из холодильника. Только услышав, как он удивленно ахнул, Эмма обернулась.

Сначала она увидела его пораженное лицо, забрызганное жидкой, отвратительно пахнувшей массой. Затем посмотрела на лопнувший пластиковый мешок. Кеничи в ужасе выпустил из рук пакет, и тот повис в воздухе между ними.

– Что это? – спросила она.

Сам не веря своим словам, он ответил:

– Мышь.

Но в пакете была уже не мышь, а разложившаяся ткань, гниющая масса из плоти и меха, из которой продолжали выделяться отвратительно пахнувшие капли.

«Биологическая опасность!»

Эмма метнулась к панели и нажала кнопку прекращения воздухообмена между модулями. Кеничи уже открыл стойку с аварийным комплектом и вытащил две маски. Одну он бросил Эмме, и она надела ее на лицо, закрыв нос и рот. Слова им были не нужны: оба астронавта знали, что необходимо.

Они быстро перекрыли люки в обоих концах модуля, изолировав лабораторию от остальных помещений станции. Затем Эмма вытащила мешок для биологически опасных материалов и осторожно двинулась к плавающему в воздухе пакету со сжиженной плотью. Поверхностное натяжение собрало жидкость в шар, и, если действовать осторожно, наверняка удастся поймать его в мешок, не расплескав содержимого. Эмма осторожно навела мешок на свободно плавающий образец и быстро закрыла. Она слышала, как Кеничи с облегчением вздохнул.

Опасность локализована.

– А в холодильник ничего не попало? – спросила Эмма.

– Нет, я тогда уже вытащил пакет. – Японец протер лицо спиртовым тампоном и подготовил его для дальнейшего уничтожения. – Этот пакет, он… знаете… вдруг лопнул. Как воздушный шарик.

Содержимое было под давлением, в процессе разложения выделились газы. Эмма посмотрела на дату смерти на этикетке. «Это невозможно», – поразилась она. Всего за пять дней труп превратился в черное пюре из гниющей плоти. На ощупь пакет был холодным, значит холодильник работал нормально. Несмотря на холод, что-то ускорило разложение. «Плотоядный стрептококк?» – гадала Эмма. Или другие, не менее разрушительные бактерии?

«Масса попала ему на лицо», – посмотрев на Кеничи, подумала Эмма.

– Нужно поговорить с ведущим исследователем, – сказала она. – С тем, кто послал этих мышей.

По тихоокеанскому времени было всего пять утра, но голос доктора Майкла Лумиса, ведущего исследователя по эксперименту «Зачатие и период беременности у мышей во время космического полета», казался бодрым и встревоженным. Он говорил с Эммой из Научно-исследовательского центра имени Эймса в Калифорнии. Она не видела его, но могла представить себе, как выглядит этот человек с гнусавым голосом – наверное, высокий и энергичный. Ученый, для которого пять утра – обычное рабочее время.

– Мы больше месяца наблюдали за этими животными, – сообщил Лумис. – Этот эксперимент почти не вызывает стресса у животных. Мы планировали соединить самцов и самок на следующей неделе в надежде, что они успешно спарятся и произойдет зачатие. Это исследование имеет важное прикладное значение для долговременных космических полетов. Для колонизации Вселенной. И вы наверняка понимаете, что гибель этих мышей – факт очень неприятный.

– Мы уже поместили культуры в термостат, – сказала Эмма. – Трупы мышей разлагались гораздо быстрее обычного. Основываясь на их состоянии, я думаю, что это, возможно, клостридии или стрептококковая инфекция.

– Такие опасные бактерии на станции? Это ведь серьезная проблема.

– Вот именно. Особенно в замкнутом пространстве вроде нашего. Мы все в зоне риска.

– А как насчет вскрытия мертвой мыши?

Эмма поколебалась.

– Мы способны справляться только с инфекцией второго уровня. А с более опасной – нет. Если это серьезный болезнетворный организм, я не могу подвергать риску заражения остальных животных. Или людей.

Повисла пауза. Затем Лумис произнес:

– Я понимаю. И полагаю, что придется согласиться с вами. Так, значит, вы уничтожите все трупы?

– И немедленно, – подтвердила Эмма.

31 июля

Впервые с момента прибытия на МКС Кеничи не мог заснуть. Он застегнул спальный мешок час назад, но так и не уснул, размышляя о загадке мертвых мышей. Хотя никто не произнес ни единого упрека, он все равно чувствовал ответственность за провал эксперимента. Он старался понять, что сделал не так. Возможно, игла, которой он брал кровь, была заражена, а может, в контейнере с мышами заданы неверные условия содержания? Мысли об ошибках, которые он мог совершить, не давали ему уснуть.

К тому же у него болела голова.

Дискомфорт возник тем же утром, все началось со слабого подрагивания глаза. В течение дня подрагивание переросло в пульсирующую боль, и теперь у него болело полголовы. Боль была несильная, ноющая.

Он расстегнул спальник. Заснуть все равно не получается, поэтому стоит проверить мышей.

Японец проплыл мимо отгороженного спального места Николая и двинулся через соединенные между собой модули на американскую часть станции. Но, оказавшись в лаборатории, он вдруг понял: не он один страдает бессонницей.

Из японской лаборатории, находившейся по соседству, доносились приглушенные голоса. Беззвучно пробравшись в Нод-2, он заглянул в открытый люк. И увидел Диану Эстес и Майкла Григгса; их руки и ноги сплелись, а губы слились в жарком поцелуе. Он остался незамеченным и, раскрасневшись от смущения, попятился назад.

И что теперь? Нужно оставить их наедине и вернуться в спальный отсек? «Это неправильно, – решил Кеничи с внезапным негодованием. – Я здесь для того, чтобы работать, чтобы выполнять свои обязанности».

Японец подплыл к отсеку, где содержались животные. Он нарочито шумел, открывая и закрывая ящики стеллажа. Через мгновение, как он и ожидал, появились смущенные Диана и Григгс. «И правильно, что смутились, – мысленно одобрил он, – особенно после того, чем они занимались».

– Возникла проблема с центрифугой, – соврала Диана. – Думаю, мы починили ее.

Кеничи только кивнул, даже виду не показав, что знает правду. Диана вела себя совершенно невозмутимо, и это поражало и злило японца. У Григгса, по крайней мере, был немного виноватый вид.

Кеничи смотрел, как они выплывают из лаборатории через люк. Затем снова переключил внимание на отсек с животными. И заглянул в клетку.

Еще одна мышь умерла. Самка.

1 августа

Диана Эстес, спокойно вытянув руку, ждала, когда затянется жгут, сжала и разжала ладонь несколько раз, чтобы показалась вена. Она не вздрагивала и не отворачивалась, когда игла прокалывала кожу. Она была так невозмутима, что могла даже понаблюдать, как берут кровь у коллег. По долгу службы астронавтов неоднократно кололи и обследовали. Во время предполетной подготовки они подвергались бесчисленным заборам крови, медицинским осмотрам и самым изощренным расспросам. Химический состав сыворотки их крови, результаты ЭКГ и количество клеток постоянно регистрировались для аэрокосмических физиологов. Они потели на бегущей дорожке с присоединенными к груди электродами; жидкости их организма проходили обработку; из кишечника брали пробы; обследовался каждый сантиметр кожи. Астронавты – не просто хорошо обученные специалисты, они – объекты исследований. Что-то вроде лабораторных крыс, которым, находясь на орбите, приходилось мириться со множеством довольно болезненных анализов.

Сегодня собирали пробы для анализов. Как врач экипажа, только Эмма умела обращаться с иглами и шприцами. Неудивительно, что при виде ее у некоторых членов экипажа невольно вырывался стон.

Но Диана просто вытянула руку, подставив ее под иглу. Ожидая, пока шприц не заполнится кровью, Эмма чувствовала, как эта женщина оценивает ее мастерство и технику. Если принцесса Диана – английская роза, шутили в Космическом центре Джонсона, то Диана Эстес – английская ледышка, астронавт, чье самообладание непоколебимо даже в разгар настоящей катастрофы.

Диана появилась на борту «Атлантиса» четыре года назад, тогда из строя вышел главный двигатель. Голоса командира и пилота шаттла, сохранившиеся в записи, звучали надрывно и тревожно – они с трудом направляли шаттл на трансатлантическую экстренную посадку. «Атлантис» несся к неуточненному месту посадки в Северной Африке, и только голос Дианы спокойно читал контрольную таблицу. Репутация невозмутимой ледышки закрепилась во многом благодаря телеметрическим показаниям. Во время того запуска фиксировались кровяное давление и пульс всех членов экипажа. У всех прочих сердечный ритм резко участился, у Дианы же едва достиг неторопливых девяноста шести ударов в минуту. «Это потому, что она не человек, – шутил Джек. – На самом деле она андроид. Первый в новой серии астронавтов НАСА».

Эмма была вынуждена признать, что в этой женщине есть что-то не совсем человеческое.

Диана взглянула на место прокола на своей руке, увидела, что кровотечение прекратилось, и спокойно вернулась к своим экспериментам по выращиванию белковых кристаллов. Она действительно была андроидно-идеальной – стройная, с длинными ногами и руками. За месяц, проведенный в космосе, ее безукоризненная кожа приобрела молочно-белый оттенок. Уровень ее интеллекта тоже оказался феноменальным, – во всяком случае, так рассказывал Джек, который тренировался вместе с Дианой, но так и не попал в экипаж ее шаттла.

До того как ее зачислили в отряд астронавтов, Диана получила докторскую степень по материаловедению и опубликовала более десятка исследовательских работ на тему цеолитов – кристаллических веществ, используемых для очистки нефти. Теперь она отвечала за исследования органических и неорганических кристаллов. На Земле на кристаллообразование влияет тяготение. В космосе, в условиях микрогравитации, образуются более крупные и замысловатые кристаллы, что позволяет полнее исследовать их структуру. На борту МКС в форме кристаллов были выращены сотни человеческих белков – от ангиотензина до хорионического гонадотропина. Это были важные фармацевтические исследования, способствующие разработке новых лекарств.

Закончив с Дианой, Эмма выплыла из Европейской космической лаборатории в жилой модуль, чтобы найти Майка Григгса.

– Ты следующий, – сказала она.

Он простонал и неохотно вытянул руку:

– Все во имя науки.

– На этот раз только одна пробирка, – сообщила Эмма, затягивая жгут.

– У нас так исколоты руки, что мы похожи на наркоманов.

Эмма легонько шлепнула Майка по внутренней стороне руки, чтобы показалась вена. Она посинела и набухла на его мускулистой руке, напоминая толстый шнур. Григгс следил за тем, чтобы оставаться в хорошей форме, – непростая задача, когда находишься на орбите. В космосе человеческий организм несет потери. Лица астронавтов становятся одутловатыми – опухают из-за изменений в жидкостях. Мышцы бедер и икр уменьшаются и в конце концов начинают напоминать костлявые и белые куриные ножки, торчащие из шорт. Работа казалась утомительной, а причин для раздражения было не счесть. Да к тому же нелегко эмоционально: в течение нескольких месяцев астронавты вынуждены находиться в замкнутом пространстве с другими членами экипажа, также переживающими стресс, редко моющимися и носящими грязную одежду.

Эмма протерла кожу спиртом и проткнула вену. Кровь брызнула в шприц. Она глянула на Майка и увидела, что тот отвернулся.

– Все в порядке?

– Да. Люблю искусных вампиров.

Эмма ослабила жгут и, вытащив иглу, услышала вздох облегчения.

– Теперь можешь позавтракать. Я у всех взяла кровь, кроме Кеничи. – Она оглядела отсек. – Где он?

– Сегодня я его еще не видел.

– Надеюсь, он не ел. А то наверняка сбил уровень глюкозы.

Николай, заканчивая завтрак и собираясь удалиться, сообщил:

– Он все еще спит.

– Странно, – удивился Григгс. – Он всегда просыпался раньше всех.

– Он плохо спал, – отозвался Николай. – Я слышал, что ночью его тошнило. Спросил, не нужна ли ему помощь, но он ответил, что нет.

– Я осмотрю его, – пообещала Эмма.

Она покинула отсек и направилась в российский служебный модуль, где спал Кеничи. Его личная разделительная штора была задернута.

– Кеничи! – позвала она.

Ответа не последовало.

– Кеничи!

Немного поколебавшись, она отодвинула штору и увидела его лицо.

С кроваво-красными глазами.

– О боже, – пробормотала она.