Химера Герритсен Тесс

19

13 августа

Они собрались в доме Джека и сразу же опустили все шторы на окнах. Они не решились встретиться в Космическом центре Джонсона, где их наверняка заметили бы. Внезапный перехват военными операций НАСА так поразил их, что они не знали, с чего начать. Для ситуаций такого рода не существовало ни инструкций, ни плана аварийных мероприятий. Джек пригласил лишь немногих, но все собравшиеся были ведущими специалистами НАСА: Тодд Катлер, Гордон Оби, руководители полетами Вуди Эллис и Рэнди Карпентер, а также Лиз Джанни из Управления полезной нагрузки.

Кто-то позвонил в дверь, и все напряглись.

– Это он, – сказал Джек и открыл дверь.

В комнату вошел доктор Эли Петрович из Директората по бионаукам НАСА. У него в руке была сумка с ноутбуком. Петрович был худым, хрупким человеком, который последние два года боролся с лимфомой. Было видно, что эту войну он проигрывает. Волос на голове почти не осталось, если не считать нескольких жидких белых прядей. Кожа, обтягивавшая скулы и подбородок, походила на желтый пергамент. Но глаза Эли горели неутомимым любопытством ученого.

– Есть? – спросил Джек.

Петрович кивнул и похлопал по сумке. На его лице улыбка выглядела жутко – казалось, будто улыбается череп.

– В ВИМИИЗе согласились поделиться некоторыми сведениями.

– Некоторыми?

– Не всеми. Большая часть генома остается засекреченной. У нас только части цепочки с большими пробелами. Но и по ним видно, что ситуация серьезная.

Он поставил ноутбук на обеденный стол и открыл его. Когда все собрались, Петрович загрузил компьютер и вставил дискету.

На экране начали появляться данные, строчка за строчкой, на вид – случайные буквы, мелькавшие с головокружительной скоростью. Это не было похоже на текст; буквы не складывались в слова, они представляли собой какой-то код. Одни и те же четыре буквы – А, Т, G и С – появлялись снова и снова в разных сочетаниях. Это были нуклеотиды: аденин, тимин, гуанин и цитозин. Строительные блоки, из которых состоит ДНК. Цепочка букв была геномом, химической программой живого организма.

– Вот она, их Химера, – пояснил Петрович. – Организм, который убил Кеничи Хираи.

– Что это за штука такая, хи-мер-ра? – спросил Рэнди Карпентер. – Я о ней постоянно слышу. Может, объясните нам, тупым инженерам?

– Конечно, – кивнул Петрович. – И нет причины считать себя тупым. За пределами молекулярной биологии этот термин используется нечасто. Слово пришло из Древней Греции. Химера – это мифологическое чудовище, которое считалось непобедимым. Огнедышащее существо с головой льва, туловищем козы и хвостом дракона. В конечном итоге ее убил герой по имени Беллерофонт. Это была не совсем честная битва, потому что герой схитрил. Он оседлал крылатого коня Пегаса и, поднявшись вверх, выпустил стрелы в Химеру.

– Интересный миф, – нетерпеливо прервал его Карпентер, – но в чем суть?

– Греческая Химера была странным существом, состоявшим из трех разных животных – льва, козы и дракона, соединенных воедино. И это как раз то, что мы наблюдаем здесь, в этой хромосоме. Существо не менее странное, чем то, которое убил Беллерофонт. Это биологическая Химера, ДНК которой соединила по крайней мере три неродственных вида.

– Можете назвать эти виды? – спросил Карпентер.

Петрович кивнул:

– На протяжении многих лет ученые всего мира собирали коллекцию генных последовательностей различных видов – от вирусов до слонов. Сбор этих данных – процесс медленный и утомительный. Десятилетия ушли только на то, чтобы проанализировать геном человека. Так что, как вы можете представить, существует немало видов, секвенирование которых – то есть определение нуклеотидной последовательности – еще не было произведено. Большие участки генома этой Химеры невозможно идентифицировать – таких сведений в существующей коллекции просто нет. Но здесь у меня то, что мы смогли определить.

Петрович кликнул по ярлыку «видовые соответствия». На экране появилось:

Mus musculis (мышь обыкновенная)

Rana pipiens (леопардовая лягушка)

Homo sapiens

– Этот организм частично мышь, частично земноводное. А частично – человек. – Он помолчал. – В некоторой степени, – добавил он, – мы его враги.

В комнате воцарилась тишина.

– Какой из наших генов попал в эту хромосому? – тихо спросил Джек. – Какая часть Химеры – человеческая?

– Интересный вопрос, – проговорил Петрович, кивая в знак одобрения. – Он заслуживает интересного ответа. Вы и доктор Катлер поймете значение этого списка.

Он принялся набирать что-то. На экране появилось:

Амилаза

Липаза

Фосфолипаза А

Трипсин

Химотрипсин

Эластаза

Энтерокиназа

– Боже мой, – пробормотал Тодд Катлер. – Это же пищеварительные ферменты.

«Цель этого организма – сожрать своего хозяина, – подумал Джек. – Он использует эти ферменты, чтобы переварить наши внутренности, превращая мышцы, органы и соединительные ткани в отвратительно пахнущую жижу».

– Джилл Хьюитт говорила нам, что тело Хираи разложилось, – сказал Рэнди Карпентер. – Я думал, у нее галлюцинации.

– Этот организм – результат биоинженерии! – внезапно воскликнул Джек. – Кто-то состряпал эту штуку в лаборатории. Взял бактерию или вирус и пересадил гены из других видов, чтобы она стала более эффективным убийцей.

– Но какую бактерию? Какой вирус? – спросил Петрович. – Вот в чем загадка. Без дальнейшего исследования этого генома мы не сможем определить, с какого вида все началось. В ВИМИИЗе отказались продемонстрировать большую и самую важную часть хромосомы этого организма. Ту часть, которая идентифицирует убийцу. – Он посмотрел на Джека. – Вы единственный из всех присутствующих, кто видел патологию на вскрытии.

– Только мельком. Они вытолкали меня из зала так быстро, что я едва успел разглядеть. Но то, что видел, походило на цисты размером с жемчужину, они сидели на сине-зеленой матрице. Их обнаружили в грудной клетке и брюшной полости Мерсера. В черепе Хьюитт. Ничего подобного я раньше не видел.

– Это могли быть гидатиды? – поинтересовался Петрович.

– Что это? – спросил Вуди.

– Болезнетворные организмы – ленточные черви эхинококки в личиночной стадии. Они вызывают образование цист в печени и легких. Да и вообще в любом органе.

– Думаете, это паразиты?

Джек покачал головой.

– Гидатидам требуется много времени, чтобы развиться. Годы, а не дни. Не думаю, что это паразиты.

– Может, это и не цисты вовсе, – предположил Тодд. – Может, это споры. Или плесневый гриб. Например, аспергилл. Или криптококк.

Вмешалась Лиз Джанни из Управления полезной нагрузки:

– Экипаж сообщал о проблеме с грибковым заражением. Один из экспериментов пришлось уничтожить из-за чрезмерного разрастания.

– Какой эксперимент? – заинтересовался Тодд.

– Мне нужно проверить. Помню, что это была какая-то клеточная культура.

– Но простое грибковое заражение не может объяснить эти смерти, – возразил Петрович. – Помните, в «Мире» все время находили грибок, и никто от этого не умер. – Он посмотрел на экран компьютера. – Глядя на этот геном, можно сазать, что мы столкнулись с совершенно новой биологической формой. Я согласен с Джеком. Ее создали искусственно.

– Значит, это биотерроризм, – подытожил Вуди Эллис. – Кто-то организовал диверсию на станции. Видимо, организм попал туда вместе с другим грузом.

Лиз Джанни категорично покачала головой. Энергичная и напористая, она всегда решительно выступала на любом собрании; ее речь и теперь прозвучала абсолютно уверенно:

– Весь полезный груз проходит контроль безопасности. Существуют отчеты об опасности, трехступенчатые анализы всех приспособлений для хранения. Поверьте, до такой степени опасный эксперимент не мог бы попасть на станцию.

– Если, конечно, вы знаете, что он опасный, – сказал Эллис.

– Конечно мы знаем!

– А что, если правила безопасности были нарушены? – предположил Джек. – Большинство экспериментальных грузов поступает прямо от исследователей – самих ученых. Откуда нам знать, какая система безопасности действует у них. Вдруг в какой-нибудь лаборатории числится террорист? Что, если они подменили бактериальную культуру в последний момент? Мы об этом узнаем?

Впервые Лиз казалась растерянной:

– Такая ситуация… маловероятна.

– Но возможна.

Хотя она и не признала подобную возможность, во взгляде Лиз мелькнуло смятение.

– Мы с пристрастием расспрашиваем всех исследователей, – сообщила она. – Всех ученых, которые посылают эксперименты на станцию. Если они пренебрегают безопасностью, черт подери, я все об этом узнаю.

«Это уж наверняка», – подумал Джек. Как и остальные присутствовавшие мужчины, он немного боялся Лиз Джанни.

– Остался еще один вопрос, – заметил Гордон Оби, заговоривший впервые за все это время. Как всегда, он оставался Сфинксом: слушал, не комментируя, молча обрабатывая информацию. – Вопрос – зачем? Зачем кому-то понадобилось организовывать диверсию на станции? Неужели мы вызываем у кого-то недовольство? У какого-нибудь фанатика, испытывающего ненависть к новейшим технологиям?

– Биологический вариант Юнабомбера,[40] – подсказал Тодд Катлер.

– Тогда почему бы просто не выпустить этот организм в Космическом центре Джонсона и не покончить со всей нашей инфраструктурой? Это легче и гораздо логичнее.

– У фанатиков нет логики, – заметил Катлер.

– Логика есть у всех, включая фанатиков, – возразил Гордон, – если, конечно, знать мотивы их поведения. Именно это меня беспокоит. Именно поэтому я задумался, действительно ли мы столкнулись с диверсией.

– А с чем еще, если не с диверсией? – удивился Джек.

– Есть другая версия. Не менее страшная, – сказал Гордон, и его тревожный взгляд обратился к Джеку. – Ошибка.

Доктор Айзек Роман бежал по коридору, с ужасом думая о том, что ему предстоит увидеть; сигнал его пейджера не умолкал. Он отключил его и открыл дверь, ведущую в отделение высшей защиты. Он не стал входить в палату, он стоял у смотрового окна и наблюдал за тем кошмаром, что творился внутри.

Доктор Натан Хелсингер бился в конвульсиях на залитом кровью полу; красные потеки были видны и на стенах. Две медсестры и врач в скафандрах пытались предотвратить травмы, но судороги были такие, что удержать больного было невозможно. Он дернул ногой, задев медсестру, и та упала, заскользив по залитому кровью бетонному полу.

Роман нажал кнопку внутренней связи:

– Скафандр! Вы не повредили его?

Женщина медленно поднялась на ноги, и Роман заметил ужас на ее лице. Она осмотрела перчатки, рукава, затем стык между скафандром и шлангом, подающим воздух.

– Нет, – сказала она, облегченно всхлипнув. – Не порвала.

Кровь брызнула на окно. Роман отпрянул, когда яркие капли потекли по стеклу. Хелсингер бился головой об пол, его спина то расслаблялась, то выгибалась. Опистотонус. Роман только однажды видел такую неестественную позу у отравленного стрихнином – тело выгибалось, словно натянутый лук. У Хелсингера начался новый спазм, и он снова ударился головой о бетон. Кровь брызнула на лицевые панели обеих медсестер.

– Отойдите! – приказал Роман по внутренней связи.

– Он убьется! – возразил врач.

– Я не хочу, чтобы кто-нибудь еще заразился.

– Если мы не сдержим эти приступы…

– Вам его не спасти. Сейчас же отойдите в сторону. А то сами поранитесь.

Медсестры неохотно отступили. Спустя некоторое время к ним присоединился и врач. Глядя на жуткую сцену, они стояли молча и неподвижно.

Снова начались конвульсии – голова Хелсингера запрокинулась и ударилась об пол. Кожа – словно треснувшая по швам одежда. Лужа крови превратилась в озеро.

– Боже, посмотрите на его глаза! – закричала одна из медсестер.

Они были выпучены и походили на два гигантских шара. «Травматический проптоз», – подумал Роман. Глазные яблоки сместились вперед из-за сильнейшего внутричерепного давления, до предела отодвинув веки.

Приступы продолжались, не ослабевая; голова билась об пол. Осколки костей отлетали к смотровому окну. Казалось, больной пытается раскроить себе череп, высвободить находившееся внутри нечто.

Еще один удар. Снова в смотровое окно полетели осколки костей и капли крови.

Должно быть, он уже умер. Почему приступы продолжаются?

Но агония Хелсингера продолжалась – так бьется и мечется обезглавленная курица. Голова приподнялась над полом, спина выгнулась вперед, словно пружина, а затем распрямилась. Шея резко отклонилась назад. Раздался треск, и череп раскололся, словно яйцо. Полетели осколки костей. Серое вещество залило смотровое окно.

Роман отшатнулся, ахнув от неожиданности, к горлу подступила тошнота. Он опустил голову, пытаясь совладать с собой и побороть дурноту, которая грозила погрузить зрение во мрак.

Обливаясь потом и дрожа, доктор поднял голову, чтобы еще раз взглянуть в смотровое окно.

Натан Хелсингер затих. То, что осталось от его головы, покоилось в луже крови. Ее было так много, что Роман не сразу смог отвести взгляд от большой алой лужи. Затем он перевел глаза на лицо Хелсингера. На сине-зеленую массу, которая, дрожа, проступила у него на лбу. Цисты.

«Химера».

14 августа

«– Что случилось, в чем дело?

– Ухо… У меня в ухе…

– Болит? Ухо болит? Посмотри на меня!

– Оно пробирается глубже! Вытащите его! Уберите его!»

Научный консультант Совета национальной безопасности Джаред Профитт выключил магнитофон и посмотрел на сидевших за столом людей. На их лицах был написан ужас.

– То, что произошло с Николаем Руденко, не просто декомпрессия, – произнес он. – Поэтому мы пошли на такие меры, и я просил вас держаться до конца. Слишком многое поставлено на карту. Пока мы не узнаем об этом организме больше – как он размножается, как заражает, – мы не можем позволить астронавтам вернуться на Землю.

Ответом была оглушающая тишина. Даже администратор НАСА Лерой Корнелл, который открыл собрание гневным протестом по поводу захвата агентства, утратил дар речи.

Первым вопрос задал президент:

– Что же мы знаем об этом организме?

– Доктор Айзек Роман из ВИМИИЗа может ответить на ваш вопрос лучше меня, – ответил Профитт и кивнул Роману.

Тот сидел не за столом, а в стороне, поэтому его никто не замечал. Доктор, высокий седеющий человек с усталым взглядом, встал, чтобы его видели.

– Боюсь, новости у меня нехорошие, – начал он. – Мы вводили Химеру большому количеству различных млекопитающих, включая собак и паукообразных обезьян. Все они погибали за девяносто шесть часов. Коэффициент смертности – сто процентов.

– И нет лечения? Ничего не помогает? – удивился министр обороны.

– Ничего. И это страшно. Но есть новости и похуже.

Все затихли, страх исказил лица присутствующих. Разве может быть хуже?

– Мы сделали повторный ДНК-анализ самого последнего поколения яиц, собранных из тел погибших обезьян. У Химеры появился новый кластер генов, характерный для Ateles geoffroyi. Паукообразной обезьяны.

Президент побледнел. И посмотрел на Профитта:

– Я вс правильно понял?

– Поразительно, – сказал Профитт. – Проходя через нового «хозяина», организм дает новое поколение и, похоже, добавляет новую ДНК. Он обладает умением опережать нас на несколько шагов, потому что приобретает новые гены и способности, которых у него не было раньше.

– Как, черт возьми, он это делает? – поразился генерал Мори из Объединения начальников штабов. – Организм, добавляющий новые гены? Постоянно перестраивающий самого себя? Это невозможно.

– Это возможно, сэр, – возразил Роман. – В действительности подобный процесс происходит в природе. Бактерии часто делятся друг с другом генами, используя в качестве агентов вирусы. Так им удается быстро выработать устойчивость к антибиотикам. Они распространяют гены, отвечающие за сопротивляемость, добавляя новые участки ДНК к своим хромосомам. Как и все в природе, они используют любые средства для выживания. Для сохранения собственного вида. Этот организм занимается тем же самым. – Он прошел к столу, туда, где лежал увеличенный микроснимок. – На этой фотографии видны клетки, напоминающие крошечные гранулы. Это сгустки вирусов-помощников. Агентов, которые проникают в клетки «хозяина», атакуют ДНК и по возвращении в Химеру приносят с собой частички генетического материала. Добавляя новые гены, новое оружие в свой арсенал. – Роман посмотрел на президента. – Этот организм готов к тому, чтобы выжить в любой среде. Для этого ему нужно атаковать ДНК местной фауны.

Президент помрачнел еще больше:

– Значит, он продолжает меняться. Эволюционировать.

За столом началось беспокойное бормотание. Собравшиеся обменивались испуганными взглядами.

– А что там заразившийся врач? – поинтересовалась дама из Пентагона. – Тот, что на карантине высшей защиты в ВИМИИЗе? Он жив?

Роман замолчал, в его взгляде мелькнула боль.

– Доктор Хелсингер умер прошлой ночью. Я был свидетелем его конца, и это… ужасная смерть. У него начались такие сильные судороги, что мы побоялись сдерживать его: он мог бы повредить чей-нибудь скафандр и заразить кого-нибудь. Таких приступов я еще не видел. Казалось, нейроны в его мозгу решили устроить электрическую бурю. Он сломал поручни кровати. Взял и выломал их из корпуса. Скатился с матраса и начал… начал биться головой об пол. Так сильно, что мы… – Роман с трудом сглотнул. – Мы слышали, как треснул его череп. Кровь разбрызгивалась повсюду. Он продолжал биться головой об пол, словно хотел ее расколоть и избавиться наконец от внутреннего давления. Травма только ухудшила его состояние – началось кровоизлияние в мозг. В конце концов внутричерепное давление возросло так, что глаза вылезли из орбит, словно у персонажа мультфильма. Или у животного, раздавленного автомобилем. – Он глубоко вздохнул. – Так, – тихо добавил он, – наступила смерть.

– Теперь вы понимаете, с какой эпидемической угрозой мы столкнулись, – снова заговорил Профитт. – Вот почему нельзя проявлять слабость или беспечность. Или чувствительность.

В зале снова повисла тишина. Все смотрели на президента. Все с надеждой ждали недвусмысленного решения.

Но он крутанулся на кресле и уставился в окно.

– Когда-то я хотел стать астронавтом, – грустно признался он.

«Как и все мы, – подумал Профитт. – Какой ребенок не мечтал полететь в космос на ракете?»

– Я присутствовал при запуске шаттла с Джоном Гленном на борту, – сказал президент. – И я плакал. Как и все. Черт возьми, я плакал, как ребенок. Потому что гордился им. Гордился нашей страной. Гордился тем, что я человек… – Он помолчал. Глубоко вздохнул и вытер рукой глаза. – Как, черт возьми, я могу приговорить этих людей к смерти?

Профитт и Роман обменялись грустными взглядами.

– У нас нет выбора, сэр, – ответил Профитт. – Пять жизней против бог знает скольких здесь, на Земле.

– Они герои. Настоящие герои. А мы хотим, чтобы они умерли там, наверху.

– Вероятней всего, господин президент, что мы в любом случае не сможем их спасти, – проговорил Роман. – Скорее всего, они уже заразились. Или скоро заразятся.

– Но может быть, кое-кто еще не заразился?

– Мы не знаем. Нам известно только, что Руденко уже болен. Мы полагаем, он заразился, когда надел скафандр для выхода в открытый космос. Если вы помните, десять дней назад астронавта Хираи обнаружили в судорогах в шлюзовом модуле. Именно тогда организм оказался на скафандре.

– Почему до сих пор не заболели остальные? Почему только Руденко?

– Наши исследования показали, что организму требуется инкубационный период, чтобы достигнуть инфекционной стадии. Мы думаем, что наиболее заразным он становится в момент, когда «хозяин» погибает, и после гибели, когда организм покидает труп. Но мы не можем сказать об этом с уверенностью. У нас нет права на ошибку. Мы вынуждены считать носителями всех.

– Тогда держите их на карантине высшей защиты, пока не выясните. Но, по крайней мере, верните их домой.

– Сэр, именно в этом и заключается опасность, – настаивал Профитт. – В том, что они вернутся на Землю. Корабль аварийного спасения – не шаттл, который можно направить на специальную посадочную полосу. Им придется возвращаться на корабле, которым трудно управлять, проще говоря, это отсек, оснащенный парашютами. А если что-то пойдет не так? Если спускаемый аппарат развалится на части в атмосфере или разобьется во время посадки? Организм окажется в воздухе. Ветер разнесет его повсюду! К тому моменту у него в геноме будет так много человеческой ДНК, что мы не сможем победить его. Он будет слишком походить на нас. Любое лекарство, которое мы попытаемся использовать против него, будет убивать и нас. – Профитт замолчал, чтобы до присутствующих дошла суть его слов. – Мы не можем позволить эмоциям влиять на наши решения. Особенно когда на карту поставлено так много.

– Господин президент, – вмешался Лерой Корнелл, – при всем своем уважении не могу не отметить: с политической точки зрения это пагубная мера. Народ не позволит героям умереть в космосе.

– Политика беспокоит нас сейчас меньше всего! – возразил Профитт. – Наша первоочередная забота – здоровье людей!