Жена Вулицер Мег

Глава четвертая

А потом он стал королем. Случилось это быстро – такое всегда быстро случается: вот ты вытягиваешь лист из печатной машинки, теребишь губу и бормочешь «ненавижу себя, ненавижу себя», а уже через секунду в дверь стучится королевский глашатай и разворачивает свиток с объявлением о твоем восхождении на трон.

Его восхождение было прямым и стремительным; не было ни сомнений, ни колебаний, ни полуночных страхов, что иногда терзают молодых писателей, – что, если теперь все изменится? Что, если мы изменимся?

Джо хотел, чтобы все изменилось, и я тоже этого хотела. Мне надоело жить в грязи, надоело питаться яичным супом из китайской забегаловки. Мужчинам нужны достижения, что-то, за что можно зацепиться, чем можно гордиться, иначе все неудачи, которые когда-либо случались с ними в жизни, будут вечно их преследовать – двойки по математике, преждевременные эякуляции, робкие упреки мягкого и печального отца-сапожника, чье лицо уже почти забылось в вихре времени. Непроданный роман лишь пополнил бы список этих неудач.

Невероятно успешный роман, напротив, был чем-то прекрасным, и мы с Джо прыгали от счастья, хлопали друг друга по спине, ныряли в постель, выбегали на улицу и ни о чем не могли говорить, кроме книги, и Джо, и рецензий, и «будущего», представлявшегося нам неким облачным коридором. Зимой 1958 года мы переехали из комнаты в «Уэверли-Армз» в настоящую квартиру с отдельной ванной, высокими потолками и широкой паркетной доской, в квартиру, как нельзя лучше подходящую для успешного молодого писателя.

Писателям нужен свет. Они вечно об этом толкуют – без света они вянут, как комнатные растения. Можно подумать, что с окнами на юг они начнут писать совсем иначе. Писателям нужен свет, а в нашей квартире на Чарльз-стрит его было много: был у нас и свет, и отопление, и впервые за все время, что мы были вместе, постоянный источник дохода. Мы ходили на все книжные мероприятия, литературные чтения и ужины, куда нас приглашали, пили вино и заводили новых друзей. Я уже не жалела, что бросила колледж. Мы жили в свое удовольствие. Качество нашей жизни так сильно изменилось из-за даров, что пролились на Джо: иногда мне казалось, что это корона, иногда – что это ключ, ключ в большой мир важных писателей. Этим миром правили мужчины; они пировали и пили до поздней ночи, лишь изредка отвлекаясь, чтобы взойти на сцену и произнести речь.

Последнее нравилось Джо больше всего. Я наблюдала за ним со стороны, нервно улыбаясь, а он взбегал на все сцены, сжимая в руках свой первый роман, который и привел его туда. Устраивая чтения в ту пору, он часто в точности повторял то, что было на чтениях вчера; он планировал и расписывал все свое выступление вплоть до шуток и якобы импровизированных комментариев, даже ритуальный глоток воды делал по расписанию.

Однажды в Нью-Йорке в тот первый год Джо должен был выступать где-то, кажется, в культурном центре «Уай» на Девяносто второй улице, хотя точно не помню; все большие залы смешались в моей голове в одну громадную аудиторию с тысячами рядов кресел. Но я запомнила, что на мне было голубое бархатное платье и я была не накрашена, а волосы убраны назад и перевязаны лентой. То было одно из первых чтений Джо, и от волнения меня даже затошнило и вырвало в унитаз в женском туалете; мне стало так стыдно, что я долго не выходила из кабинки. Стояла на коленях на полу и слушала, как две женщины у раковин говорили о Джо.

– Ничего лучше «Грецкого ореха» я в этом году не читала. Слышала, он очень хороший чтец, – сказала одна. – Элиза на прошлой неделе ходила на его чтения.

– О да, – ответила вторая, – а еще он очень хорошенький. Так бы и съела его, как мороженое.

– Но нельзя же. Он женат, – заметила первая.

– И что? – ответила вторая, и они рассмеялись.

Тут я заставила себя выйти из кабинки и распахнула дверь, как бандит из вестерна, врывающийся в салун. Но женщины не обратили на меня внимания. Я не представляла для них угрозы – я в своем бледном тонком пальто, красивая и анемичная. Я выглядела как женщина, которая уже нашла себе мужчину по душе; они же по-прежнему искали и наслаждались жизнью.

Одна из них была смуглой, с оливковой кожей и блестящими прямыми длинными волосами. Вторая – белокожей, веснушчатой, с огромной грудью. Я так и представила ее соски, два розовых поросячьих рыльца, смотрящих в радостное лицо Джо.

Какую из них он бы выбрал? Мне почему-то было важно понять это сейчас, важно знать, какой типаж ему нравится, чтобы в будущем я могла бы помешать ему, отвлечь его, не дать заглядеться на идеал.

Я заговорила с ними, хотя, конечно, это было глупо. – Знаете, – сказала я, – я очень рада, что вам понравился роман Джо.

– Что? – воскликнула первая.

– О боже, – пробормотала вторая.

– Погодите, вы – жена Джозефа Каслмана? – спросила смуглая.

– Да.

– Он просто чудо! – выпалила светленькая. – Вы, наверно, очень им гордитесь.

– Да, – ответила я и вымыла руки. Из крана хлынул кипяток, но я руки не отдернула. Мне словно хотелось обжечься на глазах у этих двух молодок.

– Он сейчас что-то пишет? – спросила смуглая.

– Да, – кивнула я. – Второй роман.

– Здорово, – сказала светленькая. – А мы вот очень рады, что пришли на чтения.

Они ушли, и даже дверь за ними не успела закрыться, как я услышала их шушуканье и смех. Тогда я поняла, что мне предстоит; поняла, что женщины будут бросаться на него, как лемминги в пропасть, обуреваемые не жаждой смерти, а жаждой любви. Очаровательные лемминги, хлопающие ресничками и пытающиеся расстегнуть его ширинку своими острыми коготками. Я знала это, потому что сама была такой же, а до меня наверняка были другие. Я просто полагала, совершенно безосновательно, что Джо научился отказывать другим леммингам, бережно отцеплять их коготки со своей рубашки. Я надеялась, что отныне он всегда будет отказывать им, потому что теперь у него была я, а я от всех отличалась.

Взойдя на сцену, Джо прочел первую главу «Грецкого ореха», в которой Майкл Денбольд, учитель литературы в небольшом женском колледже в Коннектикуте, встречался с Сьюзан Лоу, своей самой многообещающей студенткой; у них завязывалась бурная сексуальная связь, и в итоге Майкл бросал свою жену Дейдру, спятившую керамистку, и новорожденного сына. На наклонной кафедре перед ним лежала раскрытая книга; он то и дело пил воду, потому что отвык так много говорить и от волнения у него пересохло во рту, поэтому речь его часто прерывалась сухими покашливаниями, и он лакал воду, как козленок.

Зрители внимали каждому его слову и действительно готовы были его съесть, как сказала та девушка. Все юноши в аудитории мечтали стать на него похожими и вернулись домой в тот день, пообещав себе начать работу над собственным романом. Женщины же жаждали отхватить себе его кусочек – край рукава, кончик пальца, кусочек густой брови, что-нибудь, что можно было бы оставить себе навсегда. Они им восхищались и мечтали, чтобы он сидел за печатной машинкой в их квартирах и курил сигареты в их кроватях, чтобы он ложился на них как ни в чем не бывало, легко, как ложился на меня.

Я сидела в первом ряду и держала портфель с его книгами и конспектами, с гордостью слушала его слова, слегка кривилась, когда он читал строчку, которая мне не нравилась, и с наслаждением ерзала в кресле, услышав ту, что мне нравилась. «Это его портфель!» – хотелось объявить мне всем сидевшим вокруг, особенно женщинам из дамского туалета, и, обращаясь к последним, добавить – «а вы идите в задницу со своими глазенками и осиными талиями». После того, как Джо представили, он вскочил и побежал по ступеням на сцену, счастливый и взбудораженный, как в тот первый день занятий в колледже Смит; теперь, впрочем, было в нем что-то еще, некая чрезмерная искристость, которая показалась бы неуместной, если бы он не был так знаменит.

Позже на приеме смуглая и светленькая встали от него по обе стороны, а я смотрела, как глаза у него шныряют от одной к другой, как он сжимает в руке бокал с напитком, слегка прогибает спину, приосанивается. Хэл Уэллман, мой босс, а теперь и редактор Джо, стоял рядом, наблюдал, как я смотрю на Джо, а через некоторое время мягко произнес:

– Не переживай из-за них.

– Правда? – повернулась я к нему.

– Правда, – ответил Хэл. Он устал; сутулый краснолицый здоровяк, которому еще надо было успеть на поезд на Центральный вокзал. – Его сейчас распирает от гордости за самого себя. Любой на его месте чувствовал бы то же самое.

Мы стояли рядом, смотрели на Джо и двух девушек; светленькая достала экземпляр «Грецкого ореха» и попросила Джо его подписать. Смуглая достала ручку, а потом Джо, видимо, сказал что-то очень смешное; смугленькая разинула рот и чуть ли не завизжала от смеха, а светленькая зажала рот руками.

– И все же зрелище не очень приятное, – сказала я Хэлу.

– Согласен, – ответил он. – Совсем не приятное. А знаешь что, Джоан? Давай-ка раздобудем тебе большой бокал вина.

До конца приема Хэл был со мной рядом. Мы пили вино, наблюдали за Джо и иронично комментировали его поведение. Наконец Хэл взглянул на часы и сказал, что ему пора на поезд.

Джо и Хэл будут работать вместе несколько десятилетий; вместе они сменят три издательства, а потом Хэл умрет от кровоизлияния в мозг прямо в своем кабинете, упав лицом на ворох нечитанных рукописей. Но пока я в нем нуждалась, Хэл был со мной рядом на всех приемах и защищал меня от смутной угрозы, что всегда присутствовала в зале.

В тот вечер в «Уай» после чтений, приема и небольшого ужина в соседнем французском ресторане мы с Джо вернулись в нашу новую квартиру в Виллидж пьяные; нас даже слегка мутило. Изо рта пахло чесноком, а вина мы выпили столько, что слышали, как оно плещется в наших желудках при каждом шаге. Мы упали на кровать бок о бок, не прикасаясь друг к другу.

– Знаешь что? – сказал он. – Я – знаменитость.

– О да.

– Но я не чувствую себя знаменитостью, – продолжал он. – Я – по-прежнему я. И ничем эти чтения не отличаются от занятий английским с глупыми девчонками. Входишь в аудиторию, и все смотрят тебе в рот. Все то же самое.

– Я была не глупой девчонкой.

– Нет, вовсе нет, – я уловила снисходительность в его тоне. Он откинулся на спину – сытый, пьяный, он наслаждался своей славой, слушал резвый топот ее копыт. Я подумала о тех двух девушках, темненькой и светленькой, о том, как они интересовались им и он интересовался ими.

– Что такое? – спросил он.

– Ничего, – ответила я. В последующие годы я не раз буду отвечать так на его расспросы, за исключением тех случаев, когда сама начну обвинять его в предательстве и плакать. Это «ничего» станет моей мантрой. Ничего не случилось; все хорошо. А если плохо, я сама виновата. Я же сама захотела связать с ним свою жизнь, с ним и его тараканами. Я его себе потребовала и вот, пожалуйста, получила. Они с Кэрол официально оформили развод, когда «Грецкий орех» отдали в редактуру; мы поженились перед самой публикацией.

Осенью в специальном материале «Лайф», посвященном новым многообещающим писателям, Джо отвели целую страницу. Рядом с портретами Хрущева, Эйзенхауэра и его жены Мэйми, репортажем о сборе персиков в южных штатах и фотографиями молодежи, отплясывающей очередной модный танец, о котором завтра никто уже не вспомнит, красовалось фото Джо. Он шел по улице с сигаретой в руке и хмурым лицом, видимо, означающим погруженность в размышления. На другой фотографии Джо и еще один писатель, которого сняли со спины, беседовали в таверне «Белая лошадь».

«Грецкий орех» был написан в лихорадке, с пеной у рта, как пишутся только первые романы; как ни старайся, впоследствии уже бесполезно пытаться повторить рецепт, воссоздать вереницу бессонных ночей и заставить слова литься водопадом. Когда роман был закончен, мы пошли праздновать в «Гранд Тичино», и на следующий день я стянула рукопись толстой резинкой и взяла ее на работу в «Боуэр и Лидс». Краснея и мямля, я положила рукопись на стол Хэла Уэллмана и сказала, что ему стоит взглянуть; кто автор, я не уточнила.

Вечером Хэл унес рукопись домой. Я представила, как он несет ее подмышкой, садясь в поезд до Рая [22], снимает резинку, устраивается поудобнее на сиденье и читает. Представила его в гостиной его дома, тюдоровского особняка – он сидел в шезлонге с бокалом в руке. Дети тянули его за руки, пытались стащить на пол и заставить поиграть с ними в коняшки, но он не поддавался. «Грецкий орех» оказался слишком притягательным, песнь неизвестного автора – девственника от литературы – манила, как песнь сирен.

Неизвестных писателей отличает особое сияние, поверхностный слой, остающийся на пальцах, когда касаешься страниц. Как пыльца с крыльев мотылька. У неизвестного писателя еще есть шанс удивить, оглушить грубой силой своей гениальности. Он может стать кем угодно, кем захотите. Джо был превосходным образцом этой породы, а книга его – ясной и четкой; в ней чувствовалась уверенность и продуманность. А еще он был красив и вечно взъерошен, его глаза всегда выглядели усталыми; журналисты иногда это замечали, и он рассказывал, что не спит ночами. Уставший, печальный, мудрый. Мудрый – мне никогда не нравилось это слово, его использовали к месту и не к месту; как будто уставшие успешные люди имели тайный доступ к высшей истине.

Хэл Уэллман, кажется, считал Джо именно таким. Он прочел рукопись в первый же вечер дома, сказал, что не смог остановиться, почувствовал, что должен читать дальше, что бросать нельзя – роман его заворожил. В нескольких местах он даже рассмеялся вслух своим грубым лающим смехом, и миссис Уэллман выбежала из кухни, испугавшись, что муж подавился.

И вот Хэл, не зная, что речь о мужчине, с которым мы вместе живем, предложил купить книгу за две с половиной тысячи долларов. Потом я призналась, откуда у меня рукопись, но Хэл ничего не сказал, и роман опубликовали следующей осенью. Тут я могла бы сказать, что удивилась, что все прошло так гладко, но на самом деле ничего удивительного в этом не было. Я знала, что это хороший роман, насколько может быть хорошей исповедь в художественной прозе. Я же читала помойную кучу; читала «Мужество, укажи мне путь» и «Секрет миссис Дингл»; но я читала и книги, которые выходили в «Боуэр и Лидс», и хотя некоторые из них были действительно потрясающие – «мощные и волнующие», дежурная фраза, которую мы, ассистенты редакторов, писали на всех клапанах суперобложек, – многие навевали тоску и с самого начала были обречены оказаться в корзине уцененных товаров. Мы издавали военные драмы про Вторую мировую и Корейскую войны и меланхоличные женские размышления о природе любви; детские книги с успокаивающими колыбельными и глянцевые альбомы с фотографиями Марокко и прочих экзотических мест, которым суждено было лежать на чьем-то кофейном столике рядом с вазочкой мятных конфет. Но «Грецкий орех» отличался от всех.

Вскоре книга вышла – Хэл внес лишь небольшие правки – и Джо прославился вмиг, стал взбегать на сцены и пить воду, стоя за кафедрами. Меня повысили и обещали однажды сделать редактором, но несмотря на это, Джо стал настаивать, чтобы я уволилась.

– Уходи, – сказал он, когда в печать ушел четвертый тираж «Ореха». – Зачем тебе там оставаться? Зарплата маленькая, а престижа никакого.

Мне, в общем-то, и не хотелось оставаться в этом офисе, где мужчины чувствовали себя королями, а женщины были гейшами, за исключением одной влиятельной редакторши, Эдит Тэнсли – та была похожа на ястреба и на всех наводила страх, и на женщин, и на мужчин. Мужчины часто собирались в кабинете кого-нибудь из редакторов; я слышала их смех и ощущала исходящее от них силовое поле – им было приятно находиться вместе в замкнутом пространстве. Теперь они ко мне подобрели; иначе и быть не могло, ведь именно я открыла им «Грецкий орех». Ко мне теперь полагалось относиться с особым уважением; ни одна ассистентка прежде не пользовалась такой привилегией, хотя к уважению по-прежнему примешивалась насмешка, а я упорно не понимала юмора.

– Доброе утро, Джоан, – подмигивал мне Боб Лавджой, – как там наш вундеркинд?

– У Джо все в порядке.

– Передавай привет. Скажи, все ждут с нетерпением его следующей книги. Смотри не умотай его!

В конце концов я уволилась, и хотя другие ассистентки устроили мне прощальный прием и говорили, что будут скучать, я ушла с облегчением. Отныне я держалась поближе к дому, поближе к нему; отныне мы могли делиться радостью, безграничным восторгом и любовью друг к другу. Кэрол никогда не была частью того, что Джо считал важным; она даже не читала его рассказы, жаловался он, говорила, что художественная литература – «не ее».

– А я даже не припомню, было ли что-то «ее», – сказал он. – Разве что боулинг. Но ты – ты, слава богу, не такая.

Я стала женой. Эта роль сперва мне понравилась; я почувствовала силу, которая к ней прилагается, силу, которую многие почему-то не замечают, но она есть. Вот вам мой совет – хотите наладить контакт с важным человеком? Лучше всего втереться в доверие к его жене. Вечером в постели перед сном жена может как бы невзначай упомянуть ваше имя. И скоро вас пригласят в дом важного человека. Возможно, тот не обратит на вас внимания и будет стоять в углу в окружении поклонников и травить байки уверенным тоном, но вы по крайней мере окажетесь с ним в одной комнате, заступите за невидимый бархатный шнур.

Джо часто хвастался, что в нашем браке я – центральная нервная система.

– Без Джоан, – пафосно заявлял он, когда мы собирались и пили с друзьями, – я так и остался бы никем. Маленькой сморщенной креветкой в креветочном коктейле.

– Ох, брось, – говорила я. – Не слушайте его, он ненормальный.

– Нет, нет, она держит меня в форме, – продолжал он, – и оберегает от всего мира. Она – моя дисциплина, мой кнут, моя лучшая половина. Мужья совсем не ценят жен, а надо бы.

Подразумевалось, что он-то меня ценит. И тогда, наверно, так и было. Я не знала ни одного писателя, который хотел бы, чтобы жена все время находилась рядом. Другие писатели, с которыми Джо постепенно сошелся, – круг уверенных в себе мужчин, которые жаждали его общества и заманивали его к себе, как и всех незнакомых литературных самцов, – вечно отмахивались от своих женщин.

У Льва Бреснера, который тогда еще был испуганным молодым эмигрантом, неуверенно изъяснявшимся по-английски, что, впрочем, не помешало его автобиографическим рассказам о жизни в лагерях смерти регулярно появляться на страницах журналов, была молодая жена, приехавшая с ним из Европы, – Тоша, миниатюрная женщина с черными волосами, стянутыми в пучок. Те мужчины, что любят тощих женщин, нашли бы ее сексуальной: ее хотелось сначала накормить горячим обедом и лишь потом уложить в кровать.

Тоша сопровождала Льва на мероприятия крайне редко, лишь когда требовалось присутствие жен или спутниц. Тогда Бреснеры приходили на приемы и коктейли вместе. Но на литературных чтениях она не появлялась никогда, и после Лев мог спокойно пойти в бар, пить и спорить с другими мужчинами.

Если бы Тоша была там, она бы тянула его за рукав и ныла: «Лев, Лев, ну пойдем уже домой, пожалуйста».

Почему женщинам вечно хочется домой, а мужчинам хочется остаться? Наверное, потому, что если уйти, лучше сохранишься. Те, кто остаются, по сути, говорят: я бессмертен, мне не надо спать, отдыхать, есть, дышать. Могу хоть всю ночь торчать в этом баре с этими людьми, болтать без умолку и выпить столько пива, что живот раздуется и изо рта будет невыносимо нести перегаром, зато мне не придется думать о том, что это чудесное потрясающее время должно закончиться.

Джо хотел, чтобы я была рядом. Он нуждался во мне и до чтений, и во время, и после. Много лет спустя критик Натаниэль Боун напишет в биографическом очерке о Джо:

В ранний и самый плодотворный период карьеры Каслмана его вторая жена Джоан всегда была рядом.

«Она была очень тихая», – вспоминает Лев Бреснер. «Ее молчаливость казалась загадочной, но ее присутствие действовало бодряще. Джо был нервным, а она – очень спокойной».

Другой писатель, пожелавший остаться анонимным, отмечает что Каслман всегда предпочитал держаться рядом с женой, за исключением случаев, когда «выходил на охоту».

Читая эти строки сейчас, я по-прежнему злюсь, представляя молодого Джо, выходящего на охоту, таящегося по углам и высматривающего красивых женщин. Порой ему вовсе не приходилось охотиться; они сами к нему приходили, а он не противился. Разумеется, это была правда, и я, наверное, всегда знала, что это часть сделки, – с того самого момента, как в его кабинете в колледже Смит наши колени соприкоснулись.

Его развод, как ни странно, прошел без осложнений; поскольку Джо нечего было предложить Кэрол – ни денег, ни собственности, ведь даже дом на Бэнкрофт-роуд был съемным – ей нечего было ему предъявить. Конечно, из жестокости она могла бы вынудить его выплачивать им с Фэнни самые большие алименты, но это было не в ее стиле. Вместо этого она прекратила с ним все контакты. У Кэрол была семья в Калифорнии, в Сосалито, причем небедная; они готовы были поддержать и ее, и ее ребенка. Денег у Джо она брать не стала, просто забрала дочь. А Джо, несмотря на всю любовь к малышке, несмотря на все его вздохи и монологи об отцовстве и родничке на макушке ребенка, отпустил Фэнни.

Сначала он упрямился. Потребовал составить график посещений в письменном виде; заявил, что хочет быть отцом. Его несчастье, по всей видимости, радовало Кэрол; та звонила ему в Нью-Йорк и донимала его, говорила, что Фэнни меняется день ото дня, как в научно-популярных фильмах, которые показывают школьникам, – там цветок распускается в ускоренной съемке. Она говорила, что Фэнни становится похожей на него, что она смышлена не по годам, что она потрясающая, и она, Кэрол, намерена сделать так, чтобы малышка забыла об отце, который участвовал в ее создании.

– Не будь такой стервой, Кэрол, – подслушала я однажды их разговор. – Ты ей жизнь испортишь.

А Кэрол наверняка ответила, хоть я и не слышала:

– Нет, Джо, ты уже это сделал.

В конце концов он перестал с ней спорить. Отступил, уступил ей все, что осталось от их неудачного брака. Фэнни увезли в Сосалито, и навещать ее стало сложно, хотя однажды много лет спустя он все же заехал, когда был в Калифорнии в рекламном туре. В другой раз мы собрали целую коробку с игрушками и отправили в Калифорнию, но ответа не последовало. Одно время Джо посылал письма; на некоторые Кэрол даже коротко отвечала, другие игнорировала, и через некоторое время Джо утратил интерес. При упоминании имени Фэнни он вздыхал все реже. Она превратилась в призрака, встала в один ряд с мертвыми в галерее потерянных оплакиваемых душ: властной матери, меланхоличного отца.

Джо до сих пор считал, что его первый брак не удался главным образом по вине Кэрол. Свою вину он считал незначительной. Его версия событий была такой: после рождения ребенка Кэрол перестала заниматься с ним сексом и не начала даже спустя несколько месяцев, когда швы после эпизиотомии зажили и для отказа не осталось медицинских причин.

– Я боюсь, что ты меня разорвешь, – сказала она ему в постели.

– Ты с ума сошла, – ответил он, но войти не успел – он только начал располагаться сверху, оба пытались устроиться поудобнее, он коснулся ее своей мошонкой, и она оттолкнула его и заплакала.

– Я не мог сделать тебе больно, – сказал он. – Я даже не приблизился толком. В чем дело?

Но Кэрол могла только плакать, а потом, к ее облегчению, ребенок тоже заплакал, и ни о каком сексе уже не могло быть и речи. Слава богу, подумала Кэрол. Блин, подумал Джо и еще долго лежал и злился, думал, почему больше ее не привлекает и зачем женщины так поступают, меняют правила, питают необъяснимую неприязнь. Ведь ее реакция могла объясняться только одним: неприязнью. Она не желала к нему прикасаться, не желала, чтобы он прижимался к ней, оставлял на ней свой запах и следы от щетины на щеках, не желала вставать из позы эмбриона, в которой пребывала с момента рождения Фэнни.

А он не хотел оставлять все, как есть, позволять ей замыкаться и следовать сценарию типичного преподавательского брака.

– Господи, Кэрол, – убеждал ее он, – ничего с тобой не случится.

Но она по-прежнему отказывалась, утверждала, что не готова к прикосновениям и не хочет удовлетворять еще и его потребности – хватит ей ребенка, которого нужно кормить каждые пару часов. Когда наконец он проявил настойчивость, она завыла от боли, словно он втыкал в нее вилы, и он почувствовал себя насильником, убийцей. После той ночи он больше не пытался; прошло время, он совсем от нее отвернулся и повернулся ко мне, а я отказывать не стала; швов у меня не было, я не боялась, что они разойдутся, и страха тоже не было, и колебаний.

Мы поженились в ратуше. Пригласили лишь мою подругу по колледжу Лору и Мэри Крой, ассистентку редактора из «Боуэр и Лидс»; с его стороны были Лев Бреснер, с которым они недавно подружились, и поэт Гарри Джеклин. О Кэрол он больше не вспоминал, как, полагаю, и о Фэнни. Он хотел нового ребенка, параллельного, которого смог бы научиться ценить и любить.

Поначалу беременность будет сущим мучением, предупредил меня он. Но он ошибался. Не было никаких мучений, лишь ощущение набухания и смещения центра тяжести, впрочем, вполне терпимое. Меня тем временем занимали вопросы: кем будет этот ребенок? Мальчиком или девочкой? Станет ли передовым ученым? В родильной палате ныне закрытой больницы Флауэр на Пятой авеню я дышала и тужилась; я зачем-то выбрала так называемые естественные роды, предпочтя их гораздо более притягательной сумеречной дреме. Чтоб вы сдохли, доктор Ламаз [23], думала я, пыхтя на родовом столе и представляя элегантного поджарого француза в безупречно сидящем костюме, курящего «Голуаз». Джо сидел в столовой, ел и читал. Помню, когда его позвали взглянуть на новорожденную Сюзанну, на подбородке у него был мазок кетчупа, а подмышкой – свернутый номер «Таймс».

Но он любил нашу малышку больше всего на свете; он всех наших детей любил, и я знала, что когда-то он так же горячо любил и Фэнни. Я постаралась забыть о том, как быстро перегорела его любовь к первому ребенку; притворилась, что это отклонение от правила. Мы укладывали малышку Сюзанну на нашу кровать и вместе пели ей любовные песенки, каждый по куплету, меняли в песне слова, надеясь рассмешить друг друга. Таким образом мы словно убеждались, что ребенок никогда не встанет между нами, не повредит нашему браку, сексуальным отношениям и нежности.

Джо любил хватать детей за щиколотки и подвешивать вниз головой, а еще сажал их на плечи и шел по улице, а малыши держали его за волосы. Меня пугало его беспечное, свободное с ними обращение; я-то все время боялась, что они грохнутся и умрут, раскроят череп о тротуар. Он хотел видеть их у себя на плечах; я – у себя на груди.

Когда я кормила, мне казалось, что ничего больше в мире не существует. В эти моменты меня не заботило, что я не сделала карьеру и для всего мира я никто. Я была кормящей мамой и больше никем быть не хотела. Поначалу Джо нравилось смотреть на меня в эти моменты, это зрелище волновало и трогало его, но прошло несколько месяцев, и он начал язвить. «Надеюсь, ты не собираешься кормить их вечно», – говорил он, или: «Возможно, я ошибаюсь, но, кажется, доктор Спок советовал отлучать от груди до аспирантуры. Учебе может помешать». И я отлучала детей от груди, хотя не будь этих комментариев, сделала бы это намного позже.

Потом, когда дети вышли из младенческого возраста, Джо немного успокоился. Ночью теперь нас никто не будил, а еще он, видимо, почувствовал, что дети все стали впитывать, что он уже может оставить на них свой отпечаток. Когда друзья приходили в гости, они с Сюзанной разыгрывали показательные номера.

– Ну-ка, Сьюзи, – говорил он, когда двухлетняя Сюзанна заходила в гостиную, – принеси мне с книжной полки самую распиаренную пустышку.

Сьюзи уверенно шла к книжному шкафу и доставала «Нагие и мертвые»; все покатывались со смеху.

Но Джо продолжал.

– А теперь скажи, Сьюзи, почему это пустышка?

– Потому сто ее автол – индюк надютий, – отвечала Сьюзи, и все снова хохотали, но на этом представление не кончалось.

– Индюк надютий, говоришь? Как вам такая рецензия, мистер Норман Мейлер? А теперь покажи книгу, которую считаешь абсолютным шедевром.

Сьюзи снова шла к шкафу и выискивала знакомый ярко-красный корешок; водила глазками по полке, пока не находила его, а потом вытягивала своими маленькими пухлыми пальчиками, тянула сильно, ведь книги на полке стояли очень плотно друг к другу. Повернувшись к собравшимся, она демонстрировала им обложку «Грецкого ореха», все смеялись, а она краснела. Она понимала, что делает что-то хорошее, что-то, что помогало ей завоевать любовь отца, хотя что именно – даже не догадывалась.

Мне же в этот момент хотелось защитить ее от него, броситься к ней, подхватить ее на руки и сказать Джо, чтобы не использовал ее таким образом, что это приведет лишь к несчастью. Но все бы решили, что я ненормальная мамаша, которая слишком опекает своего ребенка и хочет разрушить хрупкий контакт между дочерью и отцом. Поэтому я лишь улыбалась и кивала, сидя в уголке. Джо целовал Сюзанну в чистую шелковистую макушку, пахнущую фруктовым шампунем, и отправлял прочь.

– А они вообще существуют, хорошие отцы? – спросила как-то Сюзанна, когда уже была подростком. – Как в телесериалах – отцы, которые ходят на работу, приходят домой и всегда готовы поддержать, – понимаешь, о чем я?

Мы сидели и плели браслеты из шнура; тогда мы часто это делали. Занятие это было долгое и успокаивающее; мы переплетали длинные скользкие шнуры, делая из них браслеты, которые потом можно было подарить друзьям, сестре, брату, даже мне и Джо. Тот с самодовольной гордостью носил браслет несколько часов; яркая косичка сияла на его волосатом запястье, но даже тогда Сюзанна понимала всю иронию происходящего – Джо нравилось расхаживать в браслете, который она подарила, потому что он хотел продемонстрировать всем, как его любит дочь. Иногда казалось, сама абстрактная роль обожаемого отца нравилась ему куда больше роли конкретного отца этих конкретных детей.

– Не знаю, милая, – отвечала я, стыдясь, что выбрала не того отца, который был ей нужен. Я крайне редко встречала таких идеальных отцов: ласковых, но сильных, не чудовищ, но и не астматиков в кардиганах на пуговицах. Существовали ли хорошие отцы в том поколении? Да, конечно, но большинство мужчин все же занимались чем-то другим, не отцовством – выпивали в барах, курили, играли в бильярд, слушали джаз. Вечно искали чего-то; им принадлежал весь мир, и они этим пользовались, смотрели по сторонам.

Мы наняли няню с проживанием, пока дети были еще маленькие, а мы были очень заняты. Ее звали Мелинда, она была совсем юной, училась в Американской академии драматического искусства и всегда выглядела так, будто позировала, будто весь мир был аптекой «Швабс» [24] и голливудский продюсер мог в любой момент подойти к ней и предложить роль в кино.

Джо запал на Мелинду, но я поняла это не сразу, не осознала сначала всей серьезности происходящего. Однако я уверена, что через несколько недель после ее появления у нас дома они переспали на чердаке, куда я ненавидела подниматься из-за мышей. Маленькие твердые мышиные какашки валялись на полу, как визитные карточки, но белье и покрывало на старой кровати всегда оставались чистыми – а может, ни ему, ни Мелинде не было дела до мышей, что шныряли вокруг и оставляли после себя дерьмо, так сильно они были увлечены друг другом.

Я догадалась обо всем не сразу; обычно, когда Мелинда находилась в доме, работа над романами шла полным ходом. Вокруг царил хаос, но жизнь пребывала в равновесии. Дети кричали, устраивали беспорядок, любили, чтобы им давали задания. Одна из девочек висела на моей ноге, другая тащила мешок с мукой и требовала, чтобы мы делали папье-маше. Сюзанна хотела плести браслеты, Элис – играть в волейбол, Дэвид – сидеть в темной комнате с аккумулятором и двумя кусками медной проволоки. Мне хотелось проводить с ними как можно больше времени, но времени никогда не хватало.

Иногда ко мне подходил Джо и говорил:

– Пойдем.

– Куда?

– Охотиться и собирать.

Это значило, что он собирался искать идеи для рассказа или романа, а я должна была идти с ним. Я целовала детей и неохотно прощалась.

– А ты не можешь остаться? – плакали они. – Тебе обязательно надо идти?

– Да, обязательно, – кричал Джо, хватал меня за руку, и мы выходили на вечернюю улицу. Он, видимо, считал, что идеи растут на тротуаре, как грибы. – Все с ними будет в порядке, – говорил он, махнув рукой на наш дом.

– Я знаю, – отвечала я. – И все же…

– «И все же», – повторял он. – Хочешь, чтобы это написали на твоей могиле? «И все же»? Пойдем.

Он был прав; без нас с детьми ничего бы не случилось, как не случалось днем, когда мы были заняты. Обычно мы заходили в «Белую лошадь»; там Джо всегда воодушевлялся, потому что его узнавали и всегда было с кем обсудить других писателей, другие книги и обострение ситуации во Вьетнаме. Ходили мы и в «Фолк Сити», и в джазовые клубы, слушали поэтесс, выступавших у микрофонов, – гроздья браслетов на их запястьях гремели, как мелочь в кармане, и зрители внимали их дрожащим голосам.

Однажды Джо сказал, что хочет, чтобы во втором романе была сцена с проституткой.

– Это скучно, – ответила я. – Проститутки все одинаковые. У всех одна история: отец-распутник, грунтовая дорога, тупиковая жизнь.

– Если хорошо проработать персонаж, он не будет скучным, – возразил он, и тогда я поняла, что он хочет сходить к проститутке «в исследовательских целях» и просит моего разрешения. Сексом он с ней заниматься не будет, просто задаст ей несколько вопросов и попытается понять, каково это – быть женщиной, промышляющей таким ремеслом. Проститутку надо было изобразить реалистично, иначе эта часть романа получилась бы бульварной и пошлой.

– Ты можешь пойти со мной, Джоан, – сказал он. – На самом деле, я даже хочу, чтобы ты пошла со мной.

И я пошла; надела свое тонкое светло-голубое пальто, взяла маленькую сумочку и пошла. Мы поднялись по лестнице небольшого многоквартирного дома у реки Гудзон; подул ветерок и принес вонь с помойки. Встречу устроил друг Джо, писатель и кутила, с которым он познакомился в «Белой лошади». Проститутку звали Бренда; она была в укороченных брюках и мужской рубашке, светлые волосы уложены в ракушку. Она села в кресло и спросила:

– Так что вы хотите знать? – Ногти у нее на ногах в открытых сандалиях были покрыты молочно-белым лаком.

– Как ты начала работать, Бренда? – спросил Джо, решив сразу перейти на «ты».

Бренда помолчала и закурила.

– Моя сестра Анита этим занималась, – ответила она, – и у нее всегда были деньги на новую одежду и все прочее. У нашей матери никогда лишних денег не было, она шила нам платья сама – с такими пышными рукавами-буфами, я их терпеть не могла. Мне хотелось большего, а у Аниты все было. Она приходила домой, приносила красивые платья и туфельки с ремешками, и мне тоже хотелось иметь такую одежду и такие туфли. Она сказала – делай как я, вот я и сделала. Поначалу мне не понравилось – у некоторых мужиков волосы на спине росли, пахло от них чесноком и чем похуже. Но потом я научилась лежать и в уме составлять списки – списки дел, которыми надо потом заняться, или вещей, которые хочу потом купить. Платья, туфли, чулки. Я перечисляла все это в уме, и очень скоро раздавался этот звук – ну, знаете, – и я понимала, что он кончил, я могу встать и идти своей дорогой.

– А беременность? – вдруг спросила я, представив, как сперматозоиды этих мужиков с волосатыми спинами и чесночным дыханием беспечно пускаются в плавание. Джо благодарно кивнул, когда я об этом спросила, – ему-то такое даже в голову бы не пришло.

– Были у меня три случая, – ответила Бренда, – и пришлось предпринимать меры, понимаете? У одной девушки есть знакомый врач в Джерси-Сити, все к нему и ходят. В первый раз было столько крови, что доктор Том перепугался, что она не остановится и велел мне ехать в скорую и сказать, что я сама это сделала вешалкой. Но я отказалась уходить, и, слава богу, скоро кровотечение прекратилось.

Все время, пока она говорила, Джо делал заметки в маленьком блокноте на пружине. Он фиксировал все, как репортер, не верил, что писатель вспомнит все необходимое, когда придет время переносить это на бумагу, что мастерство позволит удержать и сохранить все детали. У него все было записано – что люди говорили, как были одеты, где у них родинки. Однажды в китайском ресторане при нас поссорилась парочка; он и это записал.

Бренда в итоге стала Вандой, хрупкой, болезненной проституткой из «Сверхурочных», второго романа Джо. Потом он встречался с ней еще раз; я во второй раз идти отказалась. Наверное, я догадывалась, что он хотел с ней переспать, хотя он гневно отрицал бы это, если бы я спросила. Я представила Джо и ее, сексапильную, но все равно какую-то убогую, дешевую, представила, как она откидывает голову, чтобы не испортить свою аккуратную прическу. Она не станет растопыривать пальцы ног с ногтями, окрашенными в глянцево-молочный цвет, как обычно делают люди при оргазме, потому что никакого оргазма не будет – ни с клиентами, ни в принципе. Заправляя рубашку в брюки, Джо будет уверять себя, что все это в исследовательских целях; он будет повторять это про себя, спускаясь по лестнице и слыша шипение жарящихся на сковородке котлет в других квартирах и приглушенные голоса. И несмотря на то, что секс с Брендой не принесет ему радости и скоро забудется, он получит от него странный энергетический заряд.

Мужчины, у которых есть все, очень прожорливы. Их аппетит невозможно утолить, они целиком состоят из одного большого рта и урчащего желудка. Джо охотился, рыскал в поисках добычи, как верно заметил критик Натаниэль Боун; я знала об этом и знала, что другие тоже в курсе; они, правда, считали, что мне ничего не известно. Наши друзья смотрели на меня с жалостью, считали невинной и доверчивой. А я, зная обо всем и ничего не предпринимая, ощущала лишь, что у меня становилось больше власти. Да и что я могла предпринять? Пару раз мы ссорились из-за измен; я обвиняла, он все отрицал, потом мы обо всем забывали и жили дальше.

Я сопровождала его повсюду, когда он просил. Задавала вопросы людям, с которыми мы встречались, а он делал записи. За годы мы делали это много раз: расспрашивали не только проститутку Бренду, но и рыбака в порту, продавца пылесосов, который потом стал Миком Биком из короткого и не самого успешного романа Джо «Мы были едва знакомы», опубликованного в середине семидесятых. Все это время мы платили няням, хотя когда Сюзанне исполнилось тринадцать, присматривать за младшими детьми стала она.

Тоша, жена Льва Бреснера, тщедушная женщина с номером, вытатуированным на запястье, и блестящими черными глазами-оливками, как у чихуахуа, не могла взять в толк, зачем я позволяю себя «втягивать», как она выразилась. Ей только хотелось, чтобы ее оставили в покое, чтобы она могла пойти куда-нибудь с подругами – в универмаг и на ланч, где можно сесть в окружении пакетов с покупками и смеяться.

– Мужчины! – восклицала она. – Не обижайся, Джоан, но как ты их выносишь? Они только и умеют, что языком болтать, и никогда не затыкаются.

Она была права; день и ночь они болтали, словно внутри у них был огромный свиток бумаги, который разматывался через рот. Сколько в них было высокомерия! Как они были уверены в себе, даже когда ошибались! Почему женщины не могли быть такими? (Впрочем, через несколько лет, когда феминизм набрал обороты, женщины тоже стали болтать и болтали даже громче мужчин, курили одну за другой, собирались в гостиных и сравнивали впечатления о ручных вибраторах и тяготах домашнего труда.)

Я могла бы стать, как Джо, если бы захотела. Могла бы расхаживать с важным видом, быть агрессивной и мечтательной, полной идей, рисоваться, кричать «взгляните на меня», как жужжащая неоновая вывеска. Я могла бы стать Джо в женском обличье и тогда никто не любил бы меня; я казалась бы всем отвратительной. А может, напротив, ослепила бы всех своей эрудицией, харизмой, связями с влиятельными людьми. Но я не была Мэри Маккарти и Лиллиан Хеллман. Я не нуждалась во внимании; когда на меня смотрели, я нервничала, тушевалась и вздыхала с облегчением, когда прожектор обращался к Джо.

– А как же твое творчество? – заботливо спрашивали меня те немногие, кто знал, что когда-то и я писала хорошие студенческие рассказы и мы с Джо, вообще-то, встретились на уроках литературного мастерства.

– О, я больше не пишу, – отвечала я.

– Джоан очень занята, – добавлял Джо, – она нянчит мое эго. – Все смеялись, Джо вскользь упоминал благотворительную деятельность, которой я занималась в свободное время. В конце семидесятых я начала сотрудничать с организацией помощи беженцам «Поддержка беженцев Эгейского региона». Жены наших друзей, бывало, просили, чтобы я прочла свои студенческие работы, но я отвечала отказом, говорила, что все они незрелые и если сейчас я начну перечитывать их, то ужаснусь.

То, что я писала в колледже, не могло сравниться с мужской литературой. Мужская проза растекалась по страницам вальяжно, раскинув ноги и руки, как человек, который принял ванну, побрился и теперь позевывал и потягивался. Мужчины придумывали собственные слова: «фалломатериализм», «эротектоника». Они писали о себе и даже не заботились о том, чтобы изменить автобиографические детали. Зачем? Они не боялись своих альтер эго; не боялись они и своих эго. Мир же принадлежал им, и все, что в мире, тоже им принадлежало.

Я же не владела в этом мире ничем; никто не преподнес мне его на блюдечке. Я не хотела быть «сочиняющей дамочкой», акварелисткой слова; не хотела я становиться и безумной теткой, бой-бабой, с которой никто не желал связываться. Я не хотела превратиться в Элейн Мозелл – она сама меня от этого предостерегла. Она болтала громче всех и была одинока, а потом о ней все забыли.

Я не могла представить, кто сможет полюбить громкоголосую писательницу. Что за мужчина останется с ней и не испугается ее чрезмерности, ее гнева, ее духа, ее таланта? Кто он, этот призрачный муж, муж, который ничего не боится и при этом сам силен и привлекателен? Может, такой и прятался где-то под камнем и изредка выползал на свет божий, чтобы отпраздновать очередную грандиозную идею своей гениальной жены, но потом неизменно возвращался в тень.

Грандиозные идеи Джо завели нас далеко. Однажды в середине шестидесятых я поехала с ним во Вьетнам. Группа писателей и репортеров отправилась в Сайгон в инфотур по региону; Джо тоже пригласили. Большинство авторов ехали с заданием от газеты или журнала; в то время редакторы все еще пожимали плечами и говорили: «Конечно, почему нет, поезжай и напиши длинную статью; не экономь слова». Но Джо никогда не умел писать о войнах. Войны – Корейская, Вторая мировая, а потом и война во Вьетнаме – упоминались в его книгах лишь постольку-поскольку; никто из его героев не продвинулся дальше учебки. Один из них, Майкл Денбольд из «Грецкого ореха», случайно выстрелил себе в ногу на учениях, прямо как Джо. Огнестрельное оружие вызывало у его героев и страх, и восторг. Чувствуя в своей ладони тяжелый металл, они испытывали отвращение и волнение; пульс учащался и возникало чувство беспомощности. Те же чувства – любовь и страх – они впоследствии испытывали, держа на руках своих младенцев.

Краткий армейский опыт во время Корейской войны вызвал у Джо лишь неловкость; описывая войну в своих книгах, он тоже чувствовал себя неловко. Он прочел о войне все, что только можно, был знаком и с радикальными, и с крайне левыми взглядами, ходил на антивоенные митинги и демонстрации, где однажды его даже чуть не затоптали, но его герои, хоть и тревожились о том, когда закончится война в Юго-Восточной Азии, не думали об этом постоянно.

Как и все наши знакомые, мы поддерживали антивоенные протесты. Подписывали петиции, работали в комитетах, приводили детей в штаб-квартиры этих комитетов, звонили, печатали письма. Печатали листовки на мимеографе, пачкались с ног до головы фиолетовыми чернилами, и в комнате пахло, как в классе. Ездили в округ Колумбия, подолгу стоя в пробке, которая, казалось, окаменела, законсервировалась. Дети орали на заднем сиденье; мы везли их в колясках по парку Нэшнл-Молл, раскрасневшись от жары, они умоляли купить им сока, а Джо был среди тех, кто поднимался на трибуны и кричал в трескучий микрофон.

Но когда мы впервые отправились во Вьетнам, тот еще казался незнакомым – новая пугающая тема, которую еще только предстояло изучить, пройти краткий курс географии, и Джо нуждался во мне; вот я и поехала. Дети остались у подруги Элис в развеселой большой семье художников; те просто приняли их к себе, даже не заметив особо пополнения в численности своего зверинца, а мы с Джо поспешили на рейс «Эйр Франс». «Все с ними будет в порядке», – сказал Джо, вечная его отцовская присказка, ни на чем не основанная, кроме неприятия потенциальной катастрофы. Мы не успели опомниться, как уже стояли на взлетно-посадочной полосе в Бангкоке, где у нас была пересадка. Я повязала платок на голову, надела большие солнечные очки – типичный облик жены того времени.

С нами летели и другие женщины, и мы держались вместе; только одна, журналистка, предпочла компанию мужчин, стояла с ними и оживленно разговаривала, хоть я и не слышала ее слов за стрекотом вертолетных лопастей, ревом грузовых самолетов и грузовиков службы доставки, колесивших по взлетному полю. Журналистку звали Ли; она была серьезна и умна, и ее, казалось, совершенно не заботило, что в мире мужчин она имеет статус меньшинства.

У меня была воображаемая шкатулка, которую я хранила под кроватью и доставала лишь изредка; в этой шкатулке лежали Мэри Маккарти, Лиллиан Хеллман, Карсон Маккаллерс, а теперь туда добавилась журналистка Ли. Стоило открыть крышку, и их головы выскакивали оттуда, как болванчики на пружинах, смеялись надо мной, напоминали о своем существовании, о том, что женщины иногда тоже достигают значительных высот в литературе, строят внушительную карьеру, и если бы я попробовала, тоже бы смогла. Но вместо этого я стояла с женами в платках, и все мы держались так, как привыкли, – скрестив руки на груди и перекинув сумочки через плечо, а глазки наши стреляли влево и вправо, следя за мужьями.

Я не должна здесь стоять, хотелось закричать мне, я не такая, как они! Я хотела стоять рядом с Ли и чувствовать себя уверенно в этой чужой непонятной стране. Но мужчины и знаменитая журналистка оказались по одну сторону, а жены – по другую. Мы стояли, разговаривали и придерживали платки, которые срывало ветром. Голова Ли была непокрыта, черные волосы развевались.

Вскоре мы прилетели в Сайгон и высадились прямиком на окутанной смогом центральной улице; слева и справа тянулись дешевые бары и ночные клубы, прямо на улице с тележек торговали часами, сигаретами и хлопушками в ярких бумажных обертках – они напомнили мне ириски, что продавали на пляже в Атлантик-Сити. Мимо проезжали велорикши и везли своих одиноких пассажиров по зловонным улицам мимо ресторанов всех кухонь мира. Я представила грязные тесные кухоньки этих ресторанов с черными закопченными кастрюлями на плите и сморщенных вьетнамских старушек, размешивающих мутный бульон непонятного происхождения. Стоял февраль, жара, лютовали москиты, мои нейлоновые чулки липли к ногам. Нас должен был встретить автобус, но он опаздывал; мы, американцы, сбились в кучку, и вскоре нас окружили дети, которые клянчили деньги и весело предлагали нашим мужчинам «дёсево потлахаться». Джо отгонял их с неловкой усмешкой, но они возвращались, тянули мужчин за рукава и брючины.

На следующий день наша журналистская группа пролетела на вертолетах над деревьями и зелеными полями и направилась в западную часть города. Я села с Джо, Ли и ее мужем Рэймондом, тоже журналистом, но не таким известным, как его жена; мы были в тропических шлемах, защитных наушниках и солнечных очках, и мне казалось, что вертолет – тот же велорикша, только он везет своих привилегированных пассажиров по воздуху над грязью и суетой. Маленькие самолетики постоянно ныряли вниз, бросали бомбы в листву и снова взмывали вверх. Джо, Ли и Рэймонд что-то записывали в блокнотах и с видом знатоков обсуждали Вьетконг, хотя все мы на самом деле были туристами и впитывали все, что видели вокруг, чтобы потом вернуться в Штаты и только делать вид, что все знаем.

Нас повели на экскурсию по лагерю беженцев в Кам-Чау, который считался временным; тамошняя грязь потрясала. В кучах мусора и отходов рыскали свиньи в поисках чего-нибудь съедобного. В хижине рожала женщина и беспрестанно кричала; медик, которого к ней приставили, все спрашивал, есть ли у нас стерилизованная вода. «Прошу вас, пожалуйста», – умолял он, но воды у нас не было. Наш разговор напоминал диалог из абсурдистской драмы:

– Вода! Вода! Стерилизованная вода!

– Нет, у нас нет воды.

– Вода! Вода! Стерилизованная вода!

– Нет, у нас нет воды.