Жена Вулицер Мег
– Ты же никогда не жаловалась, – заметил он. – Раньше ты была довольна.
– Это было давно.
– Да, довольна и рада, – продолжал он. – Ты же сама говорила, как это волнительно. Быть частью всего этого. Потом ты постарела, и вдруг тебя все перестало устраивать. Ты стала как те вздорные старухи в ресторанах: заберите. Мне не нравится. Наверно, дело в этой премии, – заметил он. – Вот что тебя доконало, да? Вот что подтолкнуло к действию? Ты поняла, что, когда я умру, меня запомнят и даже будут думать обо мне, пусть всего две минуты, несмотря на то, что мой сын меня ненавидит, дочери считают никудышным отцом, а жена говорит, что хочет от меня уйти.
– А неужели тебе не интересно, почему? – спросила я. – Или ты считаешь, что все это с тобой просто случается, а ты невинный наблюдатель?
– Нет, я такого никогда не говорил.
– Ты никогда не был близок с детьми, – сказала я. – Даже сейчас. Их отец выигрывает Хельсинкскую премию и не хочет, чтобы они приезжали.
– А тебе не приходило в голову, почему я не хочу, чтобы они смотрели на это, не хочу видеть, как они смотрят?
– Нет, – ответила я, – не приходило.
– Так может, стоит задуматься.
– Ты для меня загадка, Джо, – сказала я. – Никогда не понимала, как тебе все это удается.
– Ясно, – ответил Джо, лег на спину и ненадолго закрыл глаза. – Хочу напомнить, что никто не заставлял тебя становиться моей спутницей, Джоан, и оставаться со мной всю жизнь, – добавил он.
– Что ты имеешь в виду под словом «заставлял»? – спросила я. – Ты был таким, каким был; ты привык требовать и получать. А я – у меня ничего не было, я восхищалась тобой. По сути, я была жалкой. – Он не попытался возразить, и я зачем-то сказала: – Я ходила в бар с Натаниэлем Боуном.
Джо уставился на меня, потом кивнул. – Понял. Это он тебя обработал, верно? Что он тебе наплел? Уходите от него, Джоан. Живите наконец своей жизнью! Вы достойны лучшего. Он свинья, этот ваш муж, он даже не разрешил мне написать его авторизованную биографию, не дал свое благословение!
– Ничего такого он не говорил, – ответила я.
Жар окутал меня со всех сторон. Мне казалось, что я упаду в обморок, растаю, начну разлагаться. Наконец я присела на деревянную скамью напротив Джо, и так мы и сидели в этой крошечной комнате – раскрасневшиеся, злые, упертые. Я плеснула воды на груду камней, и между нами выросла стена пара.
– Вот, – сказал Джо в тот день в «Уэверли-Армз» в 1956 году. – Прочти, пожалуйста.
Он опустил мою руку на стопку листков, что напечатал в тот день, когда я ходила к родителям. Я, как положено, заахала и заохала, изображая энтузиазм и удивление, а потом села на кровать и прочла двадцать одну страницу «Грецкого ореха» – первую главу, написанную в лихорадочном порыве. Он сидел напротив и смотрел, как я читаю.
– Джо, ты меня нервируешь, – сказала я, – прошу, прекрати. – Но я лишь пыталась выиграть время; я была в панике, хотя читала всего три минуты.
Наконец я вытурила его за дверь, и он пошел гулять по Гринвич-Виллидж один; пройдясь по Бликер-стрит, зашел в магазин грампластинок, встал в кабинке и стал слушать Джанго Рейнхардта. Наконец он не выдержал, так не терпелось ему узнать мое мнение, и вернулся в отель.
– Ну что? – спросил он с порога.
Я давно дочитала. Рукопись лежала на кровати текстом вниз, а я курила. Я думала о письмах с отказами, которые он получал из литературных журналов, даже маленьких, о которых никто не знал. «Попробуйте прислать другой рассказ», – было написано в них быстрым почерком, как будто у него было сколько угодно времени сочинять другие рассказы, как будто кто-то обеспечивал его финансовые нужды, пока он пробовал и пробовал.
– Слушай, – проговорила я, почти плача, – ты просил меня ответить честно, и я отвечу, – хотя потом, задумавшись, я поняла, что он не просил меня быть честной; я сама это додумала. Я помолчала немного и продолжала: – Мне очень-очень жаль, Джо. Но мне не понравилось. – Я прищурилась и откинула голову, словно у меня вдруг заболел зуб. – Твои герои какие-то неживые, – тихо добавила я. – Я хотела, чтобы мне понравилось, больше всего на свете, поверь, и там же описано начало наших отношений, значит, во мне оно должно откликаться? Заставлять меня заново пережить все эмоции, что я переживала тогда? Например, в том эпизоде, где Сьюзан идет в квартиру профессора Мукерджи якобы покормить кота, и они с Майклом Денболдом впервые вместе спят? Я тогда подумала – кто эти люди, я их совсем не знаю. Не обижайся, Джо, но у тебя не вышло оживить их.
Он весь ссутулился и присел рядом.
– Но как же «В воскресенье у молочника выходной»? – сердито произнес он. – Написано похоже. А рассказ тебе понравился.
Я посмотрела в пол, потеребила покрывало с катышками. – Я соврала, – шепотом призналась я. – Прости. Я просто не знала, что сказать.
– Знаешь что – к черту это все, – выпалил Джо, встал и произнес: – Ничего не выйдет.
– Что не выйдет?
– У нас с тобой ничего не выйдет. Наши отношения. Эта жизнь. Я больше так не могу.
– Джо, – ответила я, – если мне не понравился твой роман, это не значит…
– Значит! – воскликнул он. – Что мне прикажешь делать – быть твоим мальчиком на побегушках? Сидеть здесь, стирать и готовить жаркое, пока ты становишься литературной сенсацией?
Кажется, в этот момент я заплакала.
– Но наши отношения не целиком завязаны на литературе, – пролепетала я. – У нас есть другое, есть другие вещи…
– Ох, да заткнись ты, Джоан, – процедил Джо. – Просто заткнись. Чем больше болтаешь, тем хуже.
– Джо, послушай, – проговорила я, – я колледж ради тебя бросила. Я знаю, наши чувства настоящие. Вспомни, что ты чувствовал.
– Я уже не помню, – капризно ответил он.
Он взял пачку сигарет и стал курить одну за другой, пытаясь успокоиться. Бросать меня сегодня вовсе необязательно, понял он; можно еще подумать, все обмозговать. Ведь куда ему было податься – не в Нортгемптон же к своей озлобленной жене Кэрол и орущему младенцу, раскрасневшемуся, как свекла? Не в колледж же, где он больше никому не нужен?
Через некоторое время он взял злосчастную рукопись, протянул мне и произнес:
– Ладно. Я готов признать, что где-то ошибся. Покажи мне, что не так с текстом. Я готов выслушать.
– Правда?
– Правда.
Мы сели, разложив перед собой страницы, и я указала на очевидную нескладность некоторых строк и все места, где можно было бы сказать лучше. Я видела все очень ясно, словно неудачные абзацы были подчеркнуты старательной студенткой. Я сама когда-то была такой студенткой, читала романы к уроку литературы и замечала повествовательную нить, мастерство и нюансы, умелое наложение скрытых смыслов. Что хотел сказать автор? Мы всегда задавали себе этот вопрос, хотя спрашивать было бессмысленно. Никто не мог узнать, что хотел сказать автор; никто не смог бы проникнуть в запутанные плотные хитросплетения умов писателей девятнадцатого века, которых мы изучали. А даже если бы и смог, это было бы неважно, потому что книга становилась телом, умом, нутром писателя. А сам писатель – или, реже, писательница, одна из сестер Бронте в чепчике или Остин, свысока наблюдавшая за общественными нравами, – был лишь оболочкой, сухой шелухой, ни на что больше не годной.
Только хорошие книги продолжали читать спустя много лет. Только книги, громко заявлявшие о себе. И не было в итоге большой разницы, кто их написал. Я любила книги как вещи, как шкатулки с драгоценностями и сами драгоценности. И мне хотелось превратить рукопись Джо во что-то, что я смогла бы полюбить, поэтому я зашла очень осторожно.
– Я бы написала так, – сказала я. – Ты не я, конечно, поэтому можешь не обращать внимания на мои замечания, – я взяла карандаш и начала тихонько вычеркивать слова и подписывать новые, и стоило мне написать их, как становилось ясно, что мои слова намного лучше – противоядие его неудачным строкам. Я все вычеркивала и вычеркивала, и наконец лист сплошь испещрили мои черные пометки. Закончив, я перепечатала все на печатной машинке Джо; господи, думала я, я даже печатаю лучше, чем он. Я сидела и стучала на машинке, как бойкая секретарша, и слова отпечатывались на бумаге, словно надиктованные невидимым начальником. Я печатала их, как будто они были моими; это ничем не отличалось от написания рассказов для курса литературного мастерства в колледже Смит, только теперь сцены были длиннее, диалоги можно было при желании сделать более эмоциональными, а описания чуть затянуть, но все же не слишком, ведь я знала, что краткость – сестра таланта. Меня так учил профессор Каслман. Закончив, я молча протянула ему рукопись, но очень волновалась, скрывала радость, гордость и тщеславие, грозившие прорваться наружу, если я не буду осторожна.
Позже тем вечером, успокоившись, мы пошли прогуляться по окрестностям и зашли в светлую маленькую итальянскую кондитерскую за пирогом из каштанов, нарезанным на маленькие квадратики – мы оба его любили.
– Я совсем запутался из-за того, что творится в моей жизни, – сказал он. – Если я не могу написать приличный роман, если меня не опубликуют, мне конец, Джоан.
– Не конец.
– Нет, конец.
Он рассказал, что всегда мечтал быть писателем, с тех пор, как мальчишкой ходил в Бруклинскую публичную библиотеку, чтобы сбежать от бабского царства в квартире; там он, безотцовщина, сидел среди стопок книг и читал романы. Вспоминая об этом, он почти плакал. Отвернулся, сжав губы, стараясь держать себя в руках.
– Отец всегда был рядом, каждый день, а потом вдруг его не стало. И все.
Джо сказал, что нуждается в моей помощи. Соглашусь ли я ему помочь? Только с одним романом; он расскажет мне все, чему был свидетелем, чему научился или просто почувствовал, а я запишу это своими словами. А рассказать ему было о чем; его голова и жизнь полнились впечатлениями.
– А потом, после этой книги, – сказал он, – ты напишешь свою. Роман. И он будет потрясающий.
Мне тогда это показалось разумным: помогу ему всего один раз, просто сяду и скажу ему, как лучше все описать, чтобы было не так плохо. Проведу курс по литературному мастерству, если угодно, и тогда ему уже больше не понадобится моя помощь и я смогу писать свое, как он и обещал. Он станет писателем и останется со мной; мы переедем из «Уэверли-Армз» в более приличное место.
В доме в Нортгемптоне, откуда ему пришлось съехать, у Джо были горы любимых романов; он мог цитировать целые отрывки из них с закрытыми глазами, знал наизусть строки, написанные этими талантливыми людьми, чья проза била прямо в сердце, – такими как Джеймс Джойс, чьи произведения каждый раз вызывали у него любовное томление. Но он никогда не стал бы частью этого братства, равным этим мужчинам, упакованным в аккуратные томики в бумажных обложках; студенты колледжей и мечтательные любители литературы не стали бы носить его повсюду с собой подмышкой. Он лишь выглядел, как писатель, и вел себя, как писатель; он уважал литературу и хотел стать великим писателем, но все это не имело никакого смысла, если ему, по его собственному выражению, было «нечего предъявить». Если бы он продолжил в том же духе один, ему всю свою жизнь суждено было публиковаться в журналах типа «Кариатиды», крошечных, напечатанных в чьем-то подвале на дешевой бумаге. «Попробуйте прислать другой рассказ! Попробуйте прислать другой рассказ!» – пищали письма с отказами насмешливыми мышиными голосами.
Я помогу ему всего с одним романом – «Грецкий орех». Я придам ему нужную форму, буду работать каждый вечер, возвращаясь из «Боуэр и Лидс». Я поступлю благородно; я нас спасу. Мы оба не желали жизни, наполненной отупляющей рутиной, сонной жизни университетских сотрудников; мы не хотели быть мужем и женой, наряжающимися на вечеринку для преподавательского состава снежным вечером под звуки «Юга Тихого океана». Он уже жил такой жизнью, я видела ее вблизи. Я могла бы даже написать об этом, если нужно. Первые романы всегда отчасти автобиографические, а этот – не что иное, как подробная история первого брака Джо и нашего любовного треугольника – Джо, я, отверженная Кэрол.
– Только один раз, – повторил он.
«Только один раз» – эти слова ничего не значили. «Грецкий орех» был слишком большим романом, и все получилось слишком замечательно; жизнь распахнула перед нами двери, Джо стал таким спокойным и счастливым, а в моей голове звучало предупреждение Элейн Мозелл. Действительно, в то время никому не пришло бы в голову пытаться стать писательницей и отвоевывать себе место в мире, где женщин не уважали, разве что изредка, если те были невероятно талантливыми, красивыми и имели связи с важными мужчинами, как Мэри Маккарти; или, чаще, если они казались пустыми и невыразительными, когда от них хорошо пахло и они расхаживали перед вами в изящном нижнем белье с оборочками. Женщины могли быть ослепительно красивыми и могли быть собственностью; когда они становились писательницами, их труды тоже становились собственностью – точные миниатюры, часто описывавшие определенный маленький уголок мира, но не весь мир. Только мужчинам принадлежал весь мир, и Джо тоже мог стать одним из таких мужчин; ему-то никогда ничего не будет угрожать, и меня он никогда не оставит. А для меня это тоже будет удивительная возможность – я все увижу его глазами, вместе с ним отправлюсь в это путешествие. Я была робкой, во мне не было смелости, я не хотела становиться первопроходчицей. Я была скромной. Мне хотелось чего-то добиться, но я стыдилась своих амбиций. Я была всего лишь девочкой и ощущала себя девочкой, хотя презирала это чувство. Это началось в 1950-е; потом настали шестидесятые, и к тому времени у нас с Джо наладился распорядок, система, определенный ритм и стиль, образ жизни.
Дети росли по большей части с нянями, которые очень нам помогали. Мне постоянно приходилось отдавать детей няням, как всем работающим матерям, и это чуть не свело меня с ума. Они плакали, когда няня их уносила, в отчаянии тянули ко мне свои ручонки, как будто их тащили на электрический стул. Недостатка в нянях не было, хотя иногда нам с Джо приходилось запираться в комнате, а дети колотили в дверь и что-то требовали от нас.
– Сосредоточься, Джоани, – говорил он. – У нас много работы.
Он подкидывал мне сюжеты, рассказывал случаи и дисциплинировал меня, заставлял сидеть вместе с ним в кабинете. Он лежал на кровати, а я сидела за его печатной машинкой. Мы обменивались идеями; он рассказывал байки из тренировочного лагеря, где побывал перед войной в Корее, байки о доме, в котором вырос, об окружавших его женщинах, своей большой розовощекой матери, бабушке и тетках. Иногда я забиралась в кровать и ложилась поперек него, твердила, что я устала, что больше не могу и не понимаю, каково это – быть мужчиной; что я себя исчерпала, но он всегда успокаивал меня и говорил, что все объяснит.
– И кто же тогда я? – спрашивала я.
– Считай себя моим переводчиком, – отвечал он.
Вначале я всегда писала медленно – по одной-две страницы в день вечером, когда возвращалась из «Боуэр и Лидс». Джо раздражался.
– Я понимаю, что не вправе жаловаться, – начинал он.
– Вот именно, – отвечала я.
– Но не могла бы ты, как говорится, подбросить в огонь дровишек? – просил он.
– «Подбросить в огонь дровишек»? Кто так говорит? Хорошо, что не ты это пишешь.
Он стоял за моей спиной и растирал мне плечи. Когда я начинала понимать, куда движется сюжет, уже после того, как мы с Джо все обсудили вечером в кровати и я посидела и подумала, как решить ту или иную сюжетную неувязку, работа шла быстрее и свободнее, и я могла напечатать много страниц подряд. Я ушла с работы и полностью посвятила себя писательству. Обмен веществ у меня тогда работал на полную катушку, и мне не надо было ни останавливаться, ни отдыхать, ни даже есть слишком часто. Джо варил нам кофе, бегал за сигаретами и с радостью возился со мной, пока не был готов черновой вариант рукописи. Тогда я отдавала ему черновик, он садился за машинку и ритуально перепечатывал его начисто. Он сидел и причесывал рукопись, вносил почти незаметные изменения, но главным образом делал это, чтобы познакомиться с прозой, узнать ее и увериться в том, что она принадлежит ему.
Первую книгу он посвятил мне. «Джоан, моей удивительной музе», – напечатал он на титульном листе, хотя я потом шутки ради добавила в конце: «Джоан, моей удивительной музе, от Джоан». Ему это показалось несмешным, и он порвал страницу, словно избавляясь от улики.
Через несколько месяцев, когда рукопись шла в работу, я отходила в сторонку; Джо сам просматривал финальные правки с красным карандашом. Он делал это с удовольствием, обложившись листами с текстом и поставив пластинку Моцарта; он так же с удовольствием обсуждал надпись на суперобложке. Что-что, а надпись на суперобложке Джо мог сочинить; он идеально подходил на роль автора краткого содержания.
Сначала я всегда первой бросалась читать все рецензии, а потом передавала ему. Мы улюлюкали от счастья и визжали от удовольствия. Наши друзья радовались за Джо, хотя Лора Зонненгард, кажется, что-то заподозрила.
– Ты же помогаешь ему писать, да? – спросила она.
– Ну, в каком-то роде, наверно, да, – ответила я. – Я стараюсь его поддерживать. А что?
– Просто эти книги совсем на него не похожи, – призналась она. – Они такие… вдумчивые, что ли. Не хочу никого обидеть, ты же знаешь, Джо мне очень нравится.
И наши дети подозревали, каждый по-своему. Девочки больше помалкивали, хотя Элис иногда озвучивала свои тревоги.
– Мам, ты как будто делаешь за него всю работу, – сказала она однажды, когда ей было лет шестнадцать.
– Я просто редактирую, Элис, – спокойно ответила я.
– Да ладно, мам, не ври. Знаешь же, меня не обманешь. Мой детектор лжи уже сигналит красными лампочками. Вранье! Вранье! Вранье!
В ее возрасте она уже переросла подростковую зацикленность на себе и начала замечать происходящее вокруг; вместе с тем в ее возрасте все, что непосредственно не касалось ее и ее друзей, вызывало у нее лишь поверхностный интерес.
– Мне кажется, ты берешь на себя всю тяжелую работу, мам, – продолжала она. – А он только сидит, стрижет ногти и ест свой зефир.
Я зашлась притворным смехом.
– Что за странная мысль, – сказала я. – Я делаю всю работу за вашего отца? Зачем? Кто вообще на такое пойдет?
Она взглянула на меня и пожала плечами.
– Ты.
– И зачем мне это?
– Понятия не имею, – ответила она.
– Что ж, дорогая моя, это неправда, – ответила я. – Твой отец очень талантлив.
А вот Сюзанне, похоже, было все равно; она вообще не интересовалась отцовскими книгами, и если бы их написали двенадцать обезьянок со степенью магистра с курсов писательского мастерства Айовы, она бы и бровью не повела. Сюзанна не вмешивалась, поздравляла его, когда книги выходили, но к конкретным романам редко проявляла интерес. Я даже думаю, она их не читала, хотя делала вид, что читала.
А вот Дэвид, напротив, был глубоко увлечен литературой; книги поглощали его настолько, что в детстве прочитанная перед сном книга могла вызвать у него страшные кошмары, и он просыпался в ужасе и кричал. Он никогда не говорил со мной о работе Джо напрямую, но в конце концов правда все равно выплыла наружу. Это случилось тем вечером, когда я была на встрече книжного клуба у Лоис Акерман. О этот кошмарный вечер! Мы сидели и беззаботно обсуждали Генри Джеймса и его методы повествования, а тем временем в нашем доме Дэвид, который временно жил у нас, потому что его квартиру затопило, бесшумно спустился по лестнице в гостиную, где сидел Джо и слушал джаз. Он приставил к горлу Джо нож для мяса. Джо отпрянул.
– Не шевелись, жирный урод, – процедил Дэвид, стоявший у него за спиной.
– Дэвид, – еле слышно прошептал Джо, – что тебе нужно?
– Хочу, чтобы ты во всем признался, – сказал Дэвид.
Как гром среди ясного неба. Что стало причиной?
– И в чем же? Что я, по-твоему, такого сделал?
– Сам знаешь.
– Если я был не идеальным отцом, прошу меня простить.
– Что ты сделал с мамой, – прервал его Дэвид.
– С твоей мамой все в порядке. Она в книжном клубе.
– Ничего не в порядке, – возразил Дэвид. – Все эти годы она была твоей рабыней!
– Ой, ну хватит. Что ты несешь? Твоя мать счастлива.
– Ей кажется, что она счастлива. Ты запудрил ей мозги.
Тут Джо даже немного прослезился.
– Я люблю тебя, Дэвид, – сказал он. – Мы ходили в горы, помнишь? На гору Кардиган. Помнишь, тот ручей, где было много маленьких рыбок, сотни, и ты хотел, чтобы мы их все сосчитали? – Дэвида это не тронуло. – Знаешь что, – продолжал Джо: – давай прямо сейчас позвоним маме на ее книжное собрание и попросим приехать, ладно?
– Ладно, – ответил Дэвид.
Они позвонили Лоис Акерман, и хотя я не знала, в чем дело, я очень встревожилась и помчалась домой. Скоро я была уже дома; Джо и Дэвид мерили шагами гостиную и смотрели друг друга со взаимным недоверием; Дэвид по-прежнему держал в руках нож для мяса, хотя Джо он отпустил. Джо же играл роль славного папочки, беспомощного тюфяка, мягкотелого и добродушного.
– Дорогой, что случилось? – спросила я Дэвида. Тот покрылся болезненной испариной; мальчик, которого мы когда-то отвозили в Уэслианский университет на фургоне, полном вещей; там был и чемодан, и большие простыни, и мини-холодильник, где, я думала, он будет хранить колу, пиво, арахисовое масло и прочее, что едят мальчики, но тот так и стоял пустым с распахнутой дверью, как взломанный сейф.
– У него спроси, – ответил Дэвид.
– Он хочет меня убить, – выпалил Джо. – Он приставил нож мне к горлу.
– Отдай мне нож, – велела я сыну. – Это хороший нож для мяса. Из набора. – Я импровизировала, но, к моему удивлению, он просто отдал мне нож. – Спасибо, – сказала я. – Теперь мы можем сесть?
Мы сели в гостиной под картинками из справочника Одюбона; птицы смотрели на нас пустыми глазами, и Дэвид произнес:
– Я всегда знал, что он чудовище, монстр, который не умеет держать член в штанах. Он превратил тебя в свою служанку.
– Я не намерен сидеть здесь и выслушивать этот бред, – взорвался Джо. – Потому что это бред, ясно? Бред сумасшедшего. – Я промолчала. – Ты что, Джоан, даже не вмешаешься?
– Хорошо. Это бред, – сказала я, и Дэвид, прищурившись, уставился на меня. Он хотел, чтобы я сказала правду, верил, что я скажу правду; я легонько кивнула ему, и он, кажется, немного расслабился. – Полный бред. Я твоему отцу не служанка. Я его жена. Мы партнеры. Как и в любой другой паре. – Это была полная чушь; мне самой было стыдно это говорить. Но что еще я могла сделать? Рассказать все как есть? Пусть узнает, что его подозрения оправданы? Я не могла; я должна была быть его матерью. Он уже вырос, но все еще оставался хрупким и незрелым. Его нужно было защищать от его собственных страхов. Кто-то должен был сказать, что бояться нечего.
– Так ты не пишешь за него его книги? – спросил Дэвид.
– Нет, – ответила я. – Нет, конечно.
– Я тебе не верю, – сказал Дэвид, но, кажется, засомневался. Он все смотрел на меня, точно хотел, чтобы я подсказала ему, как себя вести.
– Я не могу заставить тебя себе поверить, – мягко ответила я. – Ты сам должен решить, во что верить. – Он, кажется, готов был разрыдаться. А я взяла его голову в свои руки, и эта голова, полная стилизованных картинок из комиксов, голова, где все было разделено на кадры, а слова вырывались из уст персонажей в виде маленьких облачков с надписями, прижалась ко мне, к моему плечу и краю моей груди, этой покатой выпуклости, с помощью которой женщины успокаивают мужчин и детей. – Все у меня в порядке, Дэвид. Правда, – сказала я. – Никто меня не притесняет.
Дэвид не понимал, что в первые годы у нас с Джо все было не просто в порядке; нам было весело. Я радовалась хорошим отзывам. У меня обнаружился тайный талант, и секретность удваивала удовольствие. Джо был ко мне добр, он действительно любил меня, а поскольку в самом начале написания каждого романа мы общались очень тесно, ему могло и вправду казаться, что он – автор, причем единственный. Он, наверное, нашел способ убедить себя в этом, потому что если бы он этого не сделал, его жизнь стала бы невыносимой. Позже были ночи, когда он бродил по дому, курил и сокрушался: «Как же мне совестно, что мы все это затеяли». Но он никогда не называл «это» по имени, всегда говорил косвенно, как будто в нашем доме стояли жучки, и в итоге мне приходилось его успокаивать, а потом я сама забывала, что это меня надо утешать, не его.
Короче, у нас наладился распорядок, это случилось вроде бы постепенно, а вроде и быстро, и через некоторое время уже не казалось странным; вместе мы просидели в этих комнатах много лет – я за печатной машинкой, он на кровати. Позже я пересела за «мак» с его маленьким смайликом на экране, а Джо – за тренажер в отчаянной попытке накачать оплывший пресс.
А потом пошли трещинки. Он начал изменять, причем в открытую; пресс он качал не для меня, а для других женщин. Измены начались скоро, почти сразу после выхода первой книги; я знала о них и не верила, потому что, когда думала о том, что для него сделала, мне казалось, должна быть какая-то взаимность.
И тем не менее, вот список любовниц Джо (частичный):
Наша няня Мелинда.
Проститутка Бренда.
Несколько женщин с литературных чтений (по всей стране).
Мерри Чеслин.
Две пиарщицы, обеих звали Дженнифер (вот так совпадение).
Увлеченная читательница, написавшая ему письмо, а потом приехавшая издалека специально, чтобы с ним встретиться.
Девушка из бакалейной лавки в Китайском квартале.
Продюсерша экранизации «Сверхурочных» – провального фильма 1976 года с Джеймсом Кааном и Жаклин Биссет.
Я старалась не обращать внимания. Мне ни разу не пришло в голову сказать: контролируй свои позывы. Считай, что это твоя часть сделки.
Контролируй свои позывы. Но разве мужчины на это способны? А может, способны, но мы просто не требуем этого от них? Я пыталась заставить Джо раз в несколько лет, вызывала на откровенный разговор, требовала, но он отвечал туманно, извинялся, а то и все отрицал, настаивал, что я все выдумала, и тогда я решала, что лучше вообще эту тему не форсировать. Что, если он меня бросит? Этого-то я точно не хотела, так зачем терзать его, если он неспособен измениться?
– Заведи любовника, – предложила моя подруга Лора – та после развода спала со всеми подряд и получала от этого огромное удовольствие, пока не заразилась генитальным герпесом от одного специалиста по городскому планированию. Однако меня мужчины не интересовали; я и с Джо-то еле справлялась.
Большинство мужчин нашего с Джо поколения спали с женщинами, с которыми не состояли в браке; это было своего рода обязательное требование, по крайней мере в молодости. Если ты мужчина и пропадаешь на работе, согнувшись в три погибели над печатной машинкой, тебе нужен отдых, развлечение. К любовницам относились как к пинг-понгу, покеру, купанию в речке. Простите, жены, говорили нам мужья, но вы никогда этого не поймете, поэтому мы даже объяснять не станем. Просто не мешайте нам. Никакого длительного ущерба браку не будет; другое дело, если нам действительно придется себя контролировать, держать наши неуправляемые потребности в узде.
Он делился со мной сюжетами для романов, любопытными сексуальными историями, и мы притворялись, что это просто плод его богатого и беспокойного воображения.
– Что, если у мужа будет роман с молодой продавщицей из бакалейной лавки в Китайском квартале? – говорил он о герое. – У которой он покупает бадьян?
– Хорошо, – кивала я, – расскажи.
И он рассказывал, почему этот герой решался на этот роман и как он себя при этом чувствовал – этот неидеальный мужской персонаж, которого мы придумали; а я потом описывала его без осуждения, выражала все, что он мне рассказал, потоком слов, берущихся непонятно откуда, одному Богу известно откуда – в ответе за эти слова была то ли история моей жизни, то ли мое образование, то ли моя центральная нервная система и доля мозга, отвечающая за воображение. И все это время я сидела за его письменным столом с каменным лицом.
Он сидел на кровати и смотрел, как я печатаю, кивал, слушая быстрый стрекот молоточков, будто слушал джаз. Он так сильно меня любил; его любовь не ослабевала. Я чувствовала его благодарность каждую минуту каждого дня, по крайней мере, первое время. Я действительно была его второй половиной, его лучшей половиной, и все эти годы ни дня не проходило, чтобы я не помнила об этом.
Стены президентского номера отеля «Хельсинки Интерконтиненталь» хоть и толстые, но не настолько, чтобы сквозь них не просочились звуки скандала, который мы с Джо устроили в этих огромных покоях. Гости снизу наверняка слышали, как мы ругались на рассвете, хотя вряд ли кто-нибудь понял, что именно слышал, так как мы говорили быстро, отчаянно и по-английски.
Мы вышли из сауны и вернулись в спальню, все еще розовые и перегревшиеся – он в полотенце, я в промокшей ночной рубашке.
– Если ты была так несчастна, несчастна настолько, что хотела уйти, – сказал он, – почему мне не сказала: «Я больше не могу»? Я бы придумал, как поступить.
– И что бы ты придумал? – спросила я.
– Не знаю, – ответил Джо. – Но мы же женаты. Это что-то да значит! У нас есть дети, и замечательные внуки, и недвижимость, и пенсионные планы, и друзья, которых мы знаем всю жизнь, которые скоро один за другим начнут умирать, и где ты будешь тогда? Где, Джоан? Будешь жить одна в какой-то квартире? Строить из себя храбрую? Ты этого хочешь? Мне в это верится с трудом. – Он уговаривал меня остаться; это так редко случалось за эти годы, я даже удивилась. – Брак – это двое людей, заключающих выгодную сделку, – продолжил он более спокойным тоном. – Я предложил что-то от себя, ты – что-то от себя. Возможно, обмен был неравным.
– Неравным, – согласилась я. – Это был худший обмен в мире, а я на него согласилась. Надо было мне самой взяться за дело, не спешить, выждать немного, дождаться момента, когда все в мире начнет меняться. Но разве что-то сильно изменилось? Всех по-прежнему интересует лишь внутренний мир мужчин. Даже женщин он интересует. Мужчины выигрывают каждый раз. В их руках власть. Оглянись, включи телевизор; они заседают в Конгрессе с их безвкусными галстуками и зачесанными набок волосинками, лоснящимися, как водоросли…
– Джоан, – прервал меня Джо, – я не плохой человек.
– Нет, не плохой. Ты большой ребенок, вот кто ты.
Он кивнул.
– С этим спорить не стану. – Он покачал головой и тихо добавил: – Я просто уже не хочу оставаться один. Не могу даже представить, как это – жить одному.
Но я-то знала, что он сможет о себе позаботиться, даже если ради этого ему придется питаться одной консервированной ветчиной, кругляшами бри, рагу с щедрой добавкой вина и обедами, которыми его будут угощать издатели, агенты или комитеты различных премий. Он не нуждался в моем физическом, телесном присутствии, ведь рядом с ним по-прежнему будет полно молодых женщин, с восхищением взирающих на его располневшее тело. Меня он хотел видеть только за компьютером, склонившейся над клавиатурой и печатающей тексты.
– Хватит, Джо, – услышала я свой голос. – Ты привыкнешь жить один. Я ведь привыкла. – Я менее сердито добавила: – Ты не пропадешь.
Он сел на кровать и облокотился на подушку; кажется, до него только что дошло, что я действительно собираюсь уйти от него по возвращении в Нью-Йорк, что это не спектакль.
– Ответь мне на вопрос, – наконец проговорил он, – что именно ты рассказала Натаниэлю Боуну?
– Ничего, чего тебе стоило бы бояться, – заверила я его.
– Вот и хорошо, – ответил он. – А то я уж решил, что ты выболтала ему что-нибудь, и теперь пути назад нет.
Мы замолчали, и я задумалась, а стоило ли вообще уходить от Джо. Заметит ли он разницу? Он никогда не опубликует новый роман; ну и что? У него их и так достаточно; его чествуют в Хельсинки, говорят – вы отлично потрудились, теперь можете торжественно уйти на покой. Может, он наконец понял, что пора бы? Жаждать других похвал от мира – уже алчность. Я поняла, что даже сейчас ему немного стыдно за себя. Может, он это имел в виду, когда просил задуматься, почему ему не хотелось, чтобы Элис и Сюзанна приехали в Финляндию? Это был слишком большой приз, такой большой, что он не смог бы посмотреть им в глаза. Он бы стыдился себя.
Возможно, он всегда немного себя стыдился. Но раньше это ничего не меняло, да и теперь вряд ли изменит. Джо хотел идти вперед, и чтобы так продолжалось вечно, а я шагала рядом.
– А знаешь, мне, наверно, придется рассказать Боуну рано или поздно, – сказала я после недолгой паузы.
– Что? – спросил Джо. – Джоан, не забудь: мне уже много лет, и я тебе не враг. Это же я!
Я вспомнила Джо молодым, с темными кудряшками и густыми волосами на груди, и снова поразилась перемене в нем, тому, как он растолстел – и я ведь приложила к этому руку. Он весь обмяк, как зефир, и я тоже обмякла; мы прожили вместе хорошую мягкую жизнь, а теперь она почти подошла к концу.
– Да, думаю, Боуну следует обо всем узнать, – сказала я, встала и зашла в гардеробную, где стоял огромный комод. Сейчас я оденусь, решила я, и пойду повидаться с Натаниэлем; приду к нему в номер, разбужу его и поговорю с ним, а он даже понять не успеет, что творится.
Я достала из ящика бюстгальтер, и тут рука Джо опустилась на мое плечо, и он повернул меня к себе.
– Брось, это безумие, – сказал он. – Не подвергай нас такому испытанию. Я знаю, ты просто хочешь меня напугать. И у тебя хорошо получается.
– Прекрати, – выпалила я и натянула лифчик. Дрожащими руками застегнула застежку. – Боун остановился на шестом этаже, сказал, в каком номере; сейчас я сяду с ним, выпью и велю достать блокнот, а потом все ему расскажу, потому что не хочу больше быть таким человеком – женщиной, которую я сама презираю. Я хорошая писательница, Джо, очень хорошая. Знаешь, насколько я хороша? Я даже выиграла Хельсинкскую премию по литературе!
Тут он не выдержал. Я шагнула вперед и собиралась пройти мимо него, но он толкнул меня к комоду. Комод из светлого дерева вздрогнул, но не пошатнулся; в этой комнате все было построено для королевских особ, для тех, кому нужна была прочная мебель, крепкая, как вековые дубы. Я оттолкнула его – несильно, как девчонка, обеими руками.
Он упал на кровать, и вдруг его плечи как-то странно изогнулись, он стиснул челюсти и произнес:
– Черт, Джоан.
Он произнес это в точности, как тогда, в «Клешне краба», когда у него случился сердечный приступ – тот же напряженный голос, та же отрывистая интонация.
– Джо, – сказала я, – с тобой все в порядке? – Он не ответил. – Помогите! – закричала я. – Кто-нибудь, помогите! – Но мой голос звучал очень тонко, а стены нашего номера были толстыми, как у крепости.
– Сейчас, сейчас, – бормотала я в ужасе и бросилась звонить администраторам; в трубке послышался протяжный европейский гудок. Я закричала; ответивший мне человек был спокоен и уверен, и я знала, что с минуты на минуту приедут парамедики и сделают Джо сердечно-легочную реанимацию, будут вдувать ему в рот свое холодное снежное дыхание. Но до тех пор придется это делать мне, ведь он, кажется, перестал дышать, хотя я в этом сомневалась, слишком паниковала, чтобы мыслить ясно. Я встала перед ним на колени, как Лев Бреснер тогда в том морском ресторане, расположила ладони на грудной клетке нужным образом и с силой нажала, прижалась губами к его губам и с силой выдохнула.
В чрезвычайных ситуациях положено запрокинуть подбородок, пальцем очистить дыхательные пути и с силой вдохнуть воздух в рот пострадавшего, пытаясь припомнить правильную последовательность из руководства по сердечно-легочной реанимации, подобрать нужный взламываемый код. Я же не могла припомнить ничего, чему научилась так давно, и лишь толкала его в грудь и дула, дула, дула ему в рот.
Все это выглядело так, будто мы с ним разговаривали на особом языке или выполняли странный ритуал, подобно тому, как эскимосы при встрече трутся носами – по крайней мере, если верить детским россказням. Мои дочери так здоровались: вставали вплотную друг к другу нос к носу и мотали головами из стороны в сторону, ощущая трение, и соприкосновение кожи, и волнение, всегда сопровождающее контакт двух отдельных тел. И вот я спустя все эти годы сидела на коленях над Джо Каслманом, откинув ему голову, он с раскрытым ртом и я – последнее супружеское прощание.
Глава седьмая
Умереть в чужой стране – все равно что родиться: растерянность, непонятный язык, беготня, суета, и в центре всего этого – еле теплящийся огонь человека, который умирает. Они долго его реанимировали, эти неустанные финны, и хотя он совсем не реагировал, я держала его за руку и постоянно повторяла, что он будет жить. Кто-то надел ему кислородную маску; его темные глаза погасли, и я попыталась притянуть его к себе, удержать, оставить здесь.
Смерть подтвердили не в номере отеля, а позже в приемном покое ближайшей больницы Ловисо; молодой врач, похожий на второстепенного героя пьесы Ибсена, вынул из ушей стетоскоп, задрожавший, как пальмовая ветвь на ветру, и произнес: «Миссис Каслман, к сожалению, все кончено».
Я была потрясена и раздавлена, мой голос надломился, и я заплакала на узкой груди врача. Он не пытался меня остановить, и через некоторое время – прошло довольно много времени – я сама перестала. Джо лежал на столе; к нему по-прежнему были присоединены провода. Спящий Гулливер – недвижимый, дремлющий, неуклюжий и огромный; смотреть на это было невыносимо. Мучительно. Мертвый человек – это ничто; все из него уходит, все, что когда-то составляло его сущность. В конце концов вошли две медсестры и тихо сняли провода; резиновые присоски с хлопком отсоединились. Я сидела рядом с Джо на жестком стуле и боялась к нему прикоснуться; его тело c диаграммой розовых кружков казалось каким-то ободранным. Мы провели вместе еще несколько минут, неловкие, смирившиеся и жалкие в своем одиночестве, бок о бок, как часто бывало в последние годы нашего брака.
На следующий день, оформив все бумаги, связанные со смертью, наплакавшись так, что глаза не открывались, а потом поспав с помощью маленьких голубых таблеточек, которые дал мне доктор в больнице, я навсегда уехала из Финляндии. Тело Джо лежало в простом временном гробу в грузовом отсеке, а я сжимала в руках мятый комок мокрых бумажных салфеток. В аэропорт Хельсинки-Вантаа меня сопроводили потрясенные представители Финской литературной академии, хоть я и сказала, что это необязательно, ведь со мной была делегация из издательства и литературного агентства Джо. Все, казалось, боялись завести со мной сколько-нибудь долгий разговор; агент Джо Ирвин Клэй старался не смотреть мне в глаза. Меня проводили в VIP-зал, договорились о ранней посадке в самолет, чтобы я не столкнулась с репортерами, которые уже тихонько собирались поблизости. Когда я попрощалась с представителями Финской академии, Теуво Халонен вдруг заплакал, и пришлось его увести, чтобы он еще сильнее меня не расстроил.
Рядом со мной в самолете сидела печальная, немного похожая на бульдога дама из академии по имени Кирсти Салонен. В ее задачи входило проводить меня до Нью-Йорка, хоть я и сказала, что со мной все будет в порядке. Если бы я нуждалась в обществе, села бы рядом с Ирвином; но в Финской академии настояли, что кто-то должен меня проводить, и я, как ни странно, была им благодарна. Миссис Салонен похлопывала меня по руке и шептала заботливые, по-матерински ласковые слова. Она тихо говорила о том, как важно сейчас проявлять к себе заботу и, со временем, позволить окружающим заботиться обо мне. Заговорила и о Боге, и о том, что мне нужно постараться больше спать.
– Миссис Салонен, можно личный вопрос? – вдруг спросила я, и она кивнула. – Вы замужем?
– О да, – ответила она. – Мы с мужем недавно праздновали юбилей, двадцать семь лет. – Она порылась в сумочке и достала фотографию худощавого мужчины в рубашке с коротким рукавом; на нагрудный карман крепилась ручка. – Эрик – инженер-химик, – продолжала она. – Спокойный человек, всегда всем доволен. У нас дача в Турку; любим туда ездить.
А вы согласились бы стать моей женой, хотелось спросить мне? Заботиться обо мне сейчас, как заботитесь об Эрике, инженере-химике?
Я была хорошей женой, по большей части. Джо жил в комфорте и безопасности, был окружен заботой; он вечно где-то пропадал – выступал с лекциями, жестикулировал, занимался непристойностями с женщинами, ел жирную пищу, пил, читал, разбрасывал по дому раскрытые книги обложками вверх, книги с корешками, погнувшимися от сильной любви. Поздно вечером или днем он рассказывал мне о том, что с ним случилось, или делился пришедшими ему в голову идеями, а я складывала их на хранение и доставала и пускала в дело, когда приходило время; пройдя мою тепловую обработку и остыв, история Джо превращалась во что-то новое, но узнаваемое. Во что-то, что было моим, но оставалось и его тоже, хотя бы отчасти. Конечно, это было несправедливо, всегда несправедливо, с самого первого дня. Но справедливости я и не хотела.
Поспать: вот чего я хотела сейчас. Перелет был долгий, я откинула спинку кресла и представила Джо в детстве на похоронах отца. Когда умер его отец, в нем что-то сломалось и так никогда и не восстановилось. А может, то была просто отговорка, ведь многие мальчики растут без отцов и пишут сильную проникновенную прозу, нередко посвященную теме утраты. Джо никогда так не умел; не было в нем природного дара, а этот дар нельзя внедрить, как микрочип, свиной клапан или чудо.
Вдруг я увидела темноволосую стюардессу, ту самую, что обслуживала нас с Джо на пути в Финляндию, пышногрудую, что наклонялась над ним со своими ароматными телесами и корзинкой печенья и ненадолго привлекла его внимание. Будь она рядом с ним в минуты, когда он умирал, смогла бы его спасти? Его всегда тянуло к женщинам, но вместе с тем он совершенно ими не интересовался; противоречие, из-за которого его эрекция была скорее ленивой – бессмысленный воздушный шарик, потребность обладать женщиной, немедленно сменяющаяся потребностью скорее сбежать от нее, выйти в мир, бродить там и думать о простых вещах, что любят мужчины вроде Джо Каслмана, – о вкусе непрожаренного стейка с горкой жареного лука, мшистом запахе выдержанного односолодового виски, идеальной повести, написанной гением в Дублине почти сто лет назад.
– Миссис Каслман, соболезную вашей утрате, – произнесла официантка, склонившись надо мной с подносом канапе. Я поблагодарила ее, и мы с Кирсти Салонен стали молча жевать мягкое тесто. Затем подали обед, и мы съели его, выпили вина и откинулись на кресла в преддверии долгого полета.
Прошло много часов, и наконец настал момент, неминуемо наступающий в ходе любого трансатлантического перелета – путешественники впадают в своего рода неглубокий сон, глаза под веками бегают, но сны не способны проникнуть сквозь бесконечно очищаемый воздух над их склоненными или запрокинутыми головами. Миссис Салонен спала рядом, ее голова наклонилась, пожалуй, слишком близко ко мне, будто мы были парой, влюбленными, летевшими через Атлантический океан. Если бы она увидела, как близко склонилась ко мне, то смутилась бы, отодвинулась и пробормотала извинения, но под толстым слоем формальности часто скрывалось побуждение любить, и я бы это увидела.
Если бы Джо остался жив, то сейчас сидел бы рядом и не спал. Ему было бы скучно и беспокойно, он теребил бы толстый мягкий подлокотник. Я бы уснула, а он оставался на страже, не терял бдительность. Я вспомнила, как в день нашей встречи в колледже Смит он прочел вслух заключительные абзацы «Мертвых», слова настолько запоминающиеся, что любой, кто их читал или слышал, ненадолго погружался в молчание. Что за человек мог написать такое? Ни я, ни Джо так не умели; даже пробовать не стоило. Мы лишь качали головами в изумлении. Потом однажды мы заговорили, что-то шевельнулось внутри, и мы оказались в постели профессора Танаки. Так началась наша жизнь. Долго ли, коротко ли, эта жизнь привела нас сюда, к кульминации, к самой печальной сцене, к развязке.
Свет во всем самолете выключили; лишь над моим сиденьем горела лампа, отбрасывая желтый сноп света на меня и краешек волос Кирсти Салонен. Я почти уснула, но вдруг краем сознания уловила, что кто-то стоит надо мной и что-то говорит.
– Джоан.
Я подняла голову и, вздрогнув, увидела Натаниэля Боуна. Его поездка тоже закончилась; он возвращался домой.
– Натаниэль, – сказала я, – не знала, что мы летим одним самолетом.
– Да, я в самом хвосте. В третьем классе, – прошептал он. – Надеюсь, вы не против, что я подошел. Вам, наверно, сейчас хочется побыть в одиночестве.
– Я не против, – ответила я.
– Послушайте… Боже, мне так жаль Джо. Напишу вам письмо с соболезнованиями, когда прилетим. Уже начал сочинять. Я потрясен, Джоан. Потрясен.
– Спасибо, – ответила я. Кирсти на соседнем кресле зашевелилась и на миг открыла глаза.
Я повернулась к Натаниэлю.
– Здесь нельзя разговаривать, – сказала я. – Давайте пойдем на ваше место.
Он горячо закивал, я встала, и мы прошли по проходу, раздвинули снежно-голубые шторки из ткани «Маримекко», отделяющие салон первого класса в носовой части самолета от более многочисленной группы пассажиров бизнес-класса, которые лежали на креслах и спали. Все эти пассажиры и впрямь походили на бизнесменов; они лежали, ослабив галстуки и сдвинув их в сторону, повернувшись к проходящим в профиль и закрыв глаза; ноутбуки покоились на выдвижных столиках или на коленях, и они цеплялись за них, как дети за плюшевых мишек. Мы раздвинули следующие шторки и вошли в салон экономического класса, пропахший дурным дыханием пассажиров – длинный, громадный салон с кармашками темноты и света, где сидели целые семьи по четверо в ряду с раскрытыми пачками чипсов на коленях; те шуршали, а пассажиры ворочались медленно, как поросята на вертеле, под маленькими квадратиками пледов, которые ничего не прикрывали; иногда ревел младенец, и уставшая мать укачивала его и пела ему финскую колыбельную. Сам проход был завален мусором, будто тут пронесся ураган. Я наступила на газету, потом на женскую туфлю.
На предпоследнем ряду крепко спал сосед Натаниэля, заняв и половину соседнего кресла, и поскольку кресла через проход тоже были заняты, мы встали в самом конце самолете, у туалетов и металлической тележки с напитками.
– Кто вас встречает в аэропорту Кеннеди? – спросил он.
– Дочери.
Я позвонила Сюзанне и Элис из больницы, и их голоса даже издали, даже в сопровождении неизбежных телефонных помех, казались такими одинокими. Такими печальными.
Читать бесплатно другие книги:
