Блондинка в бетоне Коннелли Майкл

Глава пятнадцатая

– Мне нужна отсрочка.

– Что?

– Вы должны добиться, чтобы слушание дела было отложено. Скажите об этом судье.

– О чем, вашу мать, вы вообще говорите, Босх?

Босх и Белк сидели за столом защиты, ожидая, когда начнется утреннее заседание суда. Переговаривались они громким шепотом, и когда Белк выругался, Босх подумал, что это прозвучало несколько неестественно, словно у шестиклассника, пытающегося подражать восьмикласснику.

– Я говорю о том, что вчерашний свидетель, Вечорек, оказался прав.

– В чем?

– Я имею в виду алиби, Белк. Алиби в отношении одиннадцатой жертвы. Черч не…

– Минутку! – взвизгнул Белк. И тихим шепотом добавил: – Если вы собираетесь признаться мне, что убили не того, кого надо, я не хочу этого слышать, Босх. Уже слишком поздно.

И он обратился к своим записям.

– Да послушайте вы меня, Белк! Черт побери, я не собираюсь ни в чем признаваться. Я взял кого надо, но мы кое-что упустили. Я имею в виду второго. Там было двое убийц. Черч убил девять женщин – тех девять, которых мы связали с ним с помощью найденной косметики. Другие две и та, что недавно найдена в бетоне, убиты кем-то другим. Вы должны остановить это дело, пока мы в точности не поймем, что именно происходит. Если это вылезет на суде, второй убийца – последователь Кукольника – будет знать, насколько близко мы к нему подобрались.

Белк отшвырнул ручку, и та скатилась на пол, но он не стал вставать, чтобы ее поднять.

– Я как раз собираюсь сказать вам о том, что происходит, Босх. Останавливаться мы не будем. Если бы даже я захотел это сделать, то, вероятно, не смог бы – судья у нее в руках. Все, что ей нужно сделать, – всего лишь возразить, и никаких споров, никаких отсрочек. Так что я даже поднимать этот вопрос не буду. Вы должны кое-что понять, Босх, – это же суд! В вашем нынешнем мире властвует именно он, а вовсе не вы. Не надейтесь, что процесс будет прерываться всякий раз, когда вам нужно будет сменить свою версию…

– Вы закончили?

– Да, я закончил.

– Белк, я понимаю все, что вы только что сказали. Но ведь нужно же защитить расследование. Есть еще один тип, который убивает людей. А если Чандлер вытащит сюда меня или Эдгара и начнет задавать вопросы, убийца прочтет об этом и будет знать обо всем, что у нас есть. И тогда мы никогда его не возьмем. Вы этого хотите?

– Босх, моя обязанность – выиграть это дело. Если таким образом это подрывает ваши…

– Ну конечно, но разве вы сами не хотите узнать истину, Белк? Я думаю, что мы близки к разгадке. Отложите процесс до следующей недели, и к тому времени нам все станет ясно. Мы сможем прийти сюда и стереть в порошок Мани Чандлер.

Устав бороться с Белком, Босх откинулся назад, подальше от своего адвоката.

– Скажите, Босх, сколько времени вы служите копом? – не глядя на него, спросил Белк. – Лет двадцать?

Он почти угадал. Но Босх ничего не ответил, зная, что сейчас последует.

– И вы тут сидите и разглагольствуете об истине и тому подобном? Когда вы в последний раз видели правдивый полицейский отчет? Когда вы в последний раз давали подлинную информацию, запрашивая ордер на обыск? Так что не говорите мне о правде. Хотите правды – отправляйтесь к священнику или к кому-нибудь в этом роде. Я не знаю, куда надо идти за правдой, но в любом случае не сюда. После двадцати лет службы вы должны понимать, что истина не имеет ничего общего с тем, что здесь происходит. То же самое касается и справедливости. Это просто слова из книжки, которую я читал в прошлой жизни.

Отвернувшись, Белк достал из кармана рубашки другую ручку.

– Ладно, Белк, вы все правильно сказали. Но послушайте, как это будет выглядеть, когда вылезет наружу. Оно будет выходить кусками и кусочками и будет выглядеть очень скверно. Чандлер как раз на этом специализируется. Это будет выглядеть так, будто я застрелил не того парня.

Игнорируя его, Белк что-то писал в своем блокноте.

– Вы дурак! Она же поймает нас с вами на эту удочку! Вы пытаетесь убедить меня, будто судья держит ее за задницу, но ведь мы оба знаем, что вам просто далеко до ее уровня работы. В последний раз прошу – добейтесь отсрочки.

Встав, Белк обошел вокруг стола, чтобы поднять упавшую ручку. Выпрямившись, он поправил галстук и запонки и опять сел.

– Вы ведь просто боитесь ее, не так ли, Босх? – не глядя на него, сказал он. – Не хотите стоять там, когда эта п… начнет задавать вопросы. Вопросы, которые могут показать, кто вы есть на самом деле, – вы просто коп, которому нравится убивать людей. – Повернувшись, он посмотрел на Босха. – Так вот, теперь уже слишком поздно. Твое время пришло, и пути назад нет. Никаких отсрочек. Вперед и с песней!

– Пошел ты, Белк! – встав, сказал Гарри. – Я ухожу.

– Как это мило! – воскликнул Белк. – Все вы, ребята, такие. Вы кого-то убиваете, а потом приходите сюда и думаете, что раз вы носите этот значок, значит, у вас есть некое божественное право делать все, что угодно. Этот значок дает вам ощущение безграничной власти.

Подойдя к телефонам, Босх позвонил Эдгару. Тот снял трубку уже после первого гудка.

– Ночью я получил твое сообщение.

– Ага. Ну вот и все. Я вышел из игры. Сегодня утром сюда пришли из ООУ и забрали мою папку. Еще они кружили вокруг твоего стола, но ничего не взяли.

– А кто был?

– Шихан и Опельт. Ты их знаешь?

– Да, они неплохие ребята. Ты приедешь сюда по повестке?

– Да, я должен быть там к десяти.

Дверь в зал заседаний номер четыре внезапно отворилась; выглянул помощник судебного пристава и поманил Босха внутрь.

Вернувшись в зал заседаний, Босх обнаружил, что Чандлер стоит возле трибуны, а судья что-то говорит. Присяжных на месте еще не было.

– А как насчет других свидетелей? – спросил судья.

– Ваша честь, мои сотрудники извещают этих людей о том, что им не надо являться.

– Ну хорошо. Мистер Белк, вы готовы продолжить?

Белк прошел мимо своего подзащитного, даже не взглянув на него.

– Ваша честь, поскольку это так неожиданно, я хотел бы просить о получасовом перерыве, чтобы я мог проконсультироваться со своим клиентом. После этого мы будем готовы продолжить.

– Отлично, мы как раз собирались это сделать. Перерыв на полчаса. После этого все стороны должны сюда вернуться. А вы, мистер Босх? Надеюсь, в следующий раз, когда я начну, вы уже будете на месте. Мне не хочется гонять приставов по коридорам, когда ответчик знает, где и во сколько он должен быть.

Босх ничего не ответил.

– Простите, ваша честь, – извинился за него Белк.

Когда судья покинул свое место, все встали, и Белк сказал:

– Пойдемте, там дальше по коридору есть комнаты для совещания адвокатов с клиентами.

– А что случилось?

– Пойдемте.

В тот момент, когда они вышли из зала, туда как раз входил Бреммер с блокнотом и ручкой в руках.

– Эй, что здесь происходит?

– Не знаю, – ответил Босх. – Получасовой перерыв.

– Гарри, мне нужно с тобой поговорить.

– Потом.

– Это важно.

В конце коридора, возле туалетов, находилось несколько конференц-залов – каждый размером не больше комнаты для допросов в голливудском участке. Войдя в один из них, Босх с Белком сели по обе стороны серого стола.

– Что случилось? – спросил Босх.

– Ваша героиня решила закончить представление доказательств.

– Чандлер решила закончить, не вызвав даже меня?

Босху это казалось полной бессмыслицей.

– А зачем? – спросил он.

– Она весьма прозорлива. Это очень тонкий ход.

– Почему?

– Судите сами. Сейчас она в отличной форме. Если она закончит сегодня и отправит дело присяжным, кто выиграет? Конечно, она. Видите ли, она прекрасно понимает, что вы будете защищать то, что сделали. Как я вам уже говорил, с вами мы или выиграем, или проиграем. Вы или вгоните мяч прямо ей в глотку, или пропустите его. Она это знает, так что если она вас вызовет, то сначала вопросы будет задавать она, а потом подача будет за мной – и я начну подавать легкие мячи, чтобы вы их наверняка отбили. Теперь она это переиграла. За мной выбор – не вызывать вас вовсе и проиграть это дело, либо вызвать вас и тем самым подставиться. Очень проницательно.

– И что же вы собираетесь делать?

– Вызвать вас.

– А как насчет отсрочки?

– Какой отсрочки?

Босх кивнул. В этом отношении ничего не изменилось. Отсрочки не будет. Он понял, что действовал неправильно. Он зашел к Белку не с той стороны. Нужно было попытаться убедить Белка в том, что просьба об отсрочке – это его собственная идея. Тогда бы это сработало. Теперь же Босх начал нервничать: это неприятное ощущение возникало у него в тех случаях, когда он сталкивался с неизвестностью. Именно так он себя чувствовал, когда впервые спускался во вьетконговский туннель. Страх черной розой расцветал у него в груди.

– У нас двадцать пять минут, – сказал Белк. – Давайте забудем об отсрочках и попытаемся продумать, как должны выглядеть ваши показания. Я собираюсь провести вас по определенной дорожке. Присяжные будут следовать за вами. Но помните – вам нельзя спешить, иначе они отстанут. Ладно?

– У нас двадцать минут, – поправил его Босх. – Перед тем как я займу место для дачи показаний, мне нужно будет выйти покурить.

Белк продолжал говорить так, словно ничего не услышал.

– И помните, Босх, речь может идти о миллионах долларов. Пусть это не ваши деньги, но речь может идти о вашей карьере.

– Какой еще карьере?

Когда через двадцать минут Босх вышел из комнаты для совещаний, снаружи его поджидал Бреммер.

– Ну что, все услышал? – спросил его Гарри.

Пройдя мимо него, он направился к лифту. Бреммер не отставал.

– Нет, парень, я не подслушивал, я просто тебя ждал. Послушай, что происходит с этим новым делом? Эдгар ничего мне не рассказал. Вы установили ее личность или нет?

– Да, установили.

– И кто же она?

– Этим делом я не занимаюсь и ничего о нем сказать не могу. Кроме того, как только я тебе об этом сообщу, ты же побежишь к Мани Чандлер, ведь так?

Бреммер даже остановился.

– Что? О чем это ты говоришь?

Но тут же снова ускорил шаг и, догнав Босха, прошептал:

– Послушай, Гарри, ты один из моих главных источников, и я никогда не стану так тебя подводить. Если она получает какую-то закрытую информацию, поищи кого-нибудь другого, а я здесь ни при чем.

Обвинив репортера, Босх сразу почувствовал себя неловко – у него не было никаких доказательств.

– Ты уверен? Значит, я ошибаюсь?

– Полностью. Я слишком тебя ценю и не стал бы этого делать.

– Ну ладно.

Это было почти извинением.

– Так что ты можешь мне сказать о личности жертвы?

– Ничего. Этим делом я все равно не занимаюсь. Попробуй что-нибудь узнать в ООУ.

– Оно в ООУ? Они забрали его у Эдгара?

Войдя в лифт, Босх обернулся и кивнул. Бреммер за ним не последовал.

Когда Босх появился на лестнице, Мани Чандлер была уже там и курила. Закурив сигарету, Босх посмотрел на нее.

– Сюрприз, сюрприз! – сказал он.

– Что?

– Я имею в виду конец представления доказательств.

– Это сюрприз только для Балка, – сказала она. – Любой другой юрист понял бы это заранее. Мне почти жаль вас, Босх. Почти, но не совсем. При защите гражданских прав шансы на победу всегда сомнительны, но когда выступаешь против городской прокуратуры, категории игроков сразу меняются. Эти ребята любят Балка, они не могут оставить его вне игры… Если бы ваш адвокат кормился от выигрыша, он бы сразу похудел. А так он все равно получает чек от города, независимо от того, выиграет он или проиграет.

То, что она говорила, разумеется, было правильно, хотя и давно известно. Босх улыбнулся. Он не знал, как себя вести. Ему нравилась Мани Чандлер. Насчет него она ошибалась, но все равно она ему нравилась. Возможно, из-за ее упорства, а возможно, из-за того, что ее гнев – пусть направленный не в ту сторону – был таким искренним.

А возможно, еще и из-за того, что она не боялась разговаривать с ним вне заседания. Он видел, как старательно избегает Белк контактов с семьей Черча. Во время перерыва он остается за столом защиты до тех пор, пока не убедится, что они наверняка вышли из зала и вошли в лифт. А вот Чандлер в такие игры не играла. Она была более открытым игроком.

Босх полагал, что это было похоже на рукопожатие двух боксеров перед гонгом.

– Я говорил недавно с Томми Фарадеем, – решил он сменить тему. – Теперь он Томми Фарауэй. Я спросил его, что случилось, но он не ответил. Он только сказал, что свершилось правосудие – что бы это ни означало.

Чандлер выдохнула длинную струю дыма, но некоторое время ничего не говорила. Босх посмотрел на часы. Оставалось еще три минуты.

– Помните дело Гальтона? – спросила она. – Оно касалось гражданских прав – излишнего применения силы.

Фамилия пострадавшего была знакома Босху, но он никак не мог выделить его из тех случаев излишнего применения силы, о которых он слышал или знал.

– Это связано с собакой, да?

– Да. Андре Гальтон. Это было еще до Родни Кинга, когда подавляющее большинство жителей этого города не верило, что их полицейские постоянно творят чудовищные злоупотребления. Гальтон был черным; он ехал на машине с просроченной штрафной квитанцией через Студио-Сити, когда один коп решил его остановить.

Он не сделал ничего плохого, не находился в розыске, просто просрочил на месяц оплату штрафа. И тем не менее он попытался скрыться. Почему – величайшая загадка. Он проехал до Малхолланда и загнал машину на одно из тех мест, откуда любуются видами. После этого он выпрыгнул из машины и по расщелине спустился вниз. Дальше оттуда нельзя было спуститься, но он не хотел подниматься вверх, а копы не хотели спускаться – как они объяснили на суде, посчитали, что это слишком опасно.

Теперь Босх вспомнил эту историю, но ничего не сказал, предоставляя Чандлер возможность высказаться. Ее возмущение было настолько искренним и настолько лишенным адвокатской позы, что ему просто хотелось выслушать ее рассказ.

– Тогда они отправили вниз собаку, – сказала она. – Гальтон лишился обоих яичек и получил стойкое повреждение нервных окончаний на правой ноге. Он мог ходить, но сильно волочил ногу…

– Томми Фарадей, – напомнил ей Босх.

– Угу, он взялся за это дело. Оно казалось абсолютно выигрышным. Гальтон ведь не сделал ничего плохого – только пытался скрыться. Реакция полиции явно не соответствовала ситуации, любой состав присяжных должен был это увидеть. И городская прокуратура это понимала. Собственно, я думаю, это дело вел Балк. Чтобы уладить дело, они предложили полмиллиона, но Фарадей не согласился. Он считал, что получит в суде минимум втрое больше, и поэтому отказался.

Как я уже говорила, дело было в старые времена. Адвокаты по гражданским правам называют такие дела ДК, то есть «до Кинга». Присяжные четыре дня выслушивали свидетелей и за тридцать минут решили дело в пользу копов. За все про все Гальтон получил мертвую ногу и мертвый хрен. Выйдя отсюда, он подошел вот к этой ограде. Там он прятал пистолет, завернутый в пластик. Подойдя к статуе, он сунул пистолет себе в рот. Фарадей как раз в этот момент выходил из двери и увидел, как все случилось. Кровью забрызгало всю статую, вообще все вокруг.

Босх ничего не сказал. Теперь он со всей отчетливостью вспомнил это дело. Подняв взгляд на здание мэрии, он увидел, как над ней кружатся чайки. Его всегда интересовало, что их там привлекает. До океана была не одна миля, но эти морские птицы вечно кружились над мэрией. Чандлер продолжала свой рассказ.

– В этом деле меня всегда интересовали две вещи, – говорила она. – Во-первых, почему Гальтон пытался скрыться? А во-вторых, зачем он спрятал пистолет? И я думаю, на оба вопроса есть только один ответ – он не верил в справедливость, не верил в систему. Он ни на что не надеялся. Он не сделал ничего плохого, но попытался скрыться, потому что был черным среди белых и всю жизнь слышал истории о том, как белые копы в такой ситуации убивают черных. Адвокат твердил ему, что дело абсолютно выигрышное, но он все-таки принес в суд пистолет, потому что всю жизнь слышал истории о том, какие решения выносят присяжные, когда черный свидетельствует против копов.

Босх посмотрел на часы. Пора было идти, но ему не хотелось от нее уходить.

– Вот почему Томми Фарадей сказал, что правосудие свершилось, – добавила она. – Это было правосудие для Андре Гальтона. После этого он передал все свои дела другим адвокатам. Некоторые из них достались мне. А сам он в суде больше не появлялся.

Она загасила то, что осталось от ее сигареты.

– Конец истории, – сказала она.

– Уверен, что адвокаты по гражданским правам часто ее рассказывают, – сказал Босх. – А теперь, стало быть, вы приравниваете к этому делу мою историю с Черчем? Разве я похож на парня, который спустил на Гальтона собаку?

– Тут есть своя особенность, детектив Босх. Даже если Черч был таким чудовищем, каким вы его рисуете, он не должен был умереть. Если система закрывает глаза на злоупотребления в отношении действительно виновных, то следующими могут быть только невиновные. Вот почему я должна заниматься здесь тем, чем занимаюсь.

– Что ж, удачи, – сказал он и тоже загасил сигарету.

– Удача мне не нужна, – ответила она.

Босх проследил ее взгляд – Чандлер смотрела на статую, туда, где покончил с собой Гальтон. Смотрела так, словно на ней все еще была кровь.

– Вот оно, правосудие, – сказала Чандлер, кивнув в сторону статуи. – Оно тебя не слышит. Оно тебя не видит. Оно тебя не чувствует и не может с тобой говорить. Правосудие, детектив Босх, оно как ваша замурованная блондинка.

Глава шестнадцатая

Когда Босх проходил между столами истца и ответчика, направляясь к месту дачи показаний, в зале заседаний было тихо, как в сердце мертвеца. Произнеся слова присяги, он назвал свое полное имя, и секретарь попросила произнести его по буквам.

– И-е-р-о-н-и-м Б-о-с-х.

Затем судья дал слово Белку.

– Расскажите немного о себе, детектив Босх, о своей карьере.

– В полиции я служу около двадцати лет. В настоящее время я приписан к столу убийств в голливудском отделении. Перед этим…

– Почему это называется «столом»?

«О Господи», – подумал Босх.

– Потому что это и в самом деле похоже на стол. Шесть небольших столов сдвинуты вместе и образуют большой стол, за которым сидят детективы – по три с каждой стороны. Это всегда называлось столом.

– Хорошо, продолжайте.

– Перед этим я восемь лет проработал в специальной бригаде по убийствам в отделе ограблений и убийств. До этого я был детективом в столе убийств в Северном Голливуде и в столах по ограблениям и кражам со взломом в Ван-Нуйсе. Около пяти лет я прослужил патрульным, в основном в Голливуде и Уилшире.

Белк не спеша проследил его служебную карьеру вплоть до того момента, когда Босх оказался в составе спецгруппы по Кукольнику. Допрос шел медленно и скучно – скука одолевала даже Босха, хотя это была его собственная жизнь. Отвечая на вопросы, он каждый раз поглядывал на присяжных, и каждый раз лишь немногие из них смотрели на него либо уделяли какое-то внимание его рассказу. Босх нервничал, ладони у него вспотели. Он сотни раз давал показания в суде, но ни разу еще не выступал в собственную защиту. Сейчас ему было жарко, хотя на самом деле в зале суда было чересчур холодно.

– И где же физически находилась эта спецгруппа?

– Мы использовали кладовую на втором этаже полицейского участка в Голливуде. Там находилась комната для хранения вещественных доказательств и документации. Временно мы переместили все это в арендованный трейлер и заняли помещение. Еще у нас была комната в Паркер-центре. Ночная смена, в которую я входил, обычно работала в Голливуде.

– Чтобы быть ближе к первоисточнику?

– Да, мы так считали. Большую часть жертв забирали с голливудских улиц. Позднее многие были найдены в этом районе.

– Стало быть, вы хотели иметь возможность быстро реагировать на сигналы и зацепки, а то, что вы находились в центре событий, этому способствовало, я прав?

– Правы.

– В ту ночь, когда вы получили звонок от женщины по имени Дикси Маккуин, – как все это произошло?

– Она позвонила на номер девять-один-один, и, когда диспетчер понял, о чем она говорит, звонок перенаправили в спецгруппу, в Голливуд.

– Кто на него ответил?

– Я.

– А почему именно вы? Мне кажется, вы уже показали, что были старшим ночной смены. Разве у вас не было специальных людей, чтобы отвечать на звонки?

– Да нет, такие люди были, но этот звонок поступил слишком поздно. Я был один, потому что приводил в порядок хронологическую запись о ходе расследования – ее нужно было сдавать в конце каждой недели. Так как я был там один, я и принял этот звонок.

– Когда вы поехали на встречу с этой женщиной, почему вы не вызвали подкрепление?

– По телефону она сказала мне недостаточно, чтобы убедить, будто за всем этим что-то есть. В день мы получали десятки звонков, и ни один из них ничего не стоил. Я должен признать, что отправился выслушать ее сообщение, не веря, что оно что-нибудь даст.

– Ну, если вы так считали, детектив, то зачем вообще к ней поехали? Разве нельзя было просто принять ее информацию по телефону?

– Основная причина была вот в чем: по ее словам, она не знала точного адреса дома, где была с этим человеком, но могла показать мне нужное место, если я провезу ее по Гипериону. Кроме того, в ее жалобе было что-то искреннее, понимаете? Мне показалось, будто ее и в самом деле что-то испугало. Я уже собирался ехать домой и подумал, что по дороге проверю этот сигнал.

– Расскажите нам о том, что случилось после того, как вы добрались до Гипериона.

– Когда мы там оказались, то увидели свет в квартире над гаражом. Мы даже видели, как мимо одного из окон промелькнула какая-то тень, так что поняли, что этот тип все еще там. Именно тогда мисс Маккуин и рассказала мне насчет косметики, которую видела в шкафчике под раковиной.

– И что это вам дало?

– Очень многое. Это немедленно привлекло мое внимание, так как мы никогда не сообщали прессе, что убийца хранит принадлежавшую жертвам косметику. Просочилась информация о том, что он раскрашивает их лица, но о том, что он еще и сохраняет косметику, – об этом не сообщалось. Поэтому когда она сказала мне, что видела эту коллекцию косметики, все сразу сошлось. Это убедило меня в том, что ее информация достоверна.

Босх отпил воды из чашки, которую поставил перед ним судебный пристав.

– Ну хорошо, и что же вы сделали потом? – спросил Белк.

– Мне пришло в голову, что за то время, пока она мне звонила, а я забирал ее и вез в Гиперион, он мог уйти и выбрать другую жертву. Поэтому я посчитал, что там вполне может быть другая женщина, которой угрожает опасность. Я вышел из машины и побежал.

– Почему вы не вызвали подкрепление?

– Прежде всего я считал, что уже поздно дожидаться подкрепления, что у меня нет и пяти минут. Если там еще одна женщина, за пять минут он мог лишить ее жизни. Во-вторых, у меня не было с собой ровера. Я не мог позвонить, даже если бы захотел…

– Ровера?

– Переносной рации, которую детективы обычно берут с собой на задание. Беда в том, что на всех их не хватает. А так как я собирался ехать домой, то не стал ее с собой брать, поскольку не собирался возвращаться до следующей вечерней смены. Иначе на следующий день еще одного ровера кому-то не хватило бы.

– Итак, вы не могли вызвать подмогу по рации. А как насчет телефона?

– Это был жилой квартал. Я мог выехать оттуда и найти телефон-автомат либо постучать в чью-нибудь дверь. Но было уже около часа ночи, и люди вряд ли быстро открыли бы одинокому мужчине, уверяющему, что он полицейский. Все упиралось во время. Я считал, что времени у меня нет, так что нужно было подниматься туда одному.

– И что же произошло?

– Считая, что кому-то грозит неминуемая опасность, я вошел в дверь без стука, держа в руках пистолет.

– Вы открыли ее ударом ноги?

– Да.

– И что же вы увидели?

– Прежде всего я объявил о себе. Я крикнул: «Полиция!» Сделав несколько шагов в глубь помещения – это была мастерская, – я увидел мужчину, позднее идентифицированного как Черч, который стоял возле кровати. Это была раскладывающаяся диван-кровать.

– И что же он делал?

– Он стоял голый, рядом с кроватью.

– Вы увидели там кого-нибудь еще?

– Нет.

– И что же дальше?

– Я крикнул что-то вроде «Стой!» или «Не двигаться!» и сделал еще один шаг в глубь помещения. Сначала он не двигался. Но потом вдруг протянул руку к кровати и сунул ее под подушку. Я крикнул «Нет!», но он не остановился. Я видел, что он как будто что-то взял и стал вытаскивать оттуда. Я выстрелил один раз, и это его убило.

– Насколько далеко от него вы находились?

– В шести метрах. Там одна большая комната, и мы находились на противоположных ее сторонах.

– Он что, сразу умер?

– Он умер очень быстро. Он упал поперек кровати. Вскрытие потом показало, что пуля попала ему под правую руку – ту, которую он совал под подушку, – и прошла навылет через грудь. Она поразила ему сердце и оба легких.

– Что вы сделали, когда он упал?