Цепи его души Эльденберт Марина

Глава 11

В зале-мастерской, где под ногами было раскатано огромное полотно холста, пахло красками, графитом и вощеной бумагой. Окна здесь были огромные, какие могли бы быть в анфиладе королевского дворца. Арочные, пропускающие как можно больше дневного света, что в нашей профессии немаловажно. Но сейчас, хотя снегопад и унялся, тучи по-прежнему покрывали небо густой пеленой. Из-за этого трудиться над декорациями приходилось под электрическими лампами, которых здесь было бесчисленное множество.

— Шарлотта сегодня в ударе, — заявил Ричард, когда мистер Стейдж задержал на мне внимательный взгляд.

— Я вижу, — художник кивнул на проделанную мной работу. — Это чудесно. Но мне бы хотелось, чтобы ты находила время и для отдыха, Шарлотта. Творческому человеку просто необходим прилив сил для вдохновения.

— Она сегодня даже от обеда отказалась, — заявил Джон.

Я укоризненно посмотрела на него: ябеда! Но ничего не сказала.

— И уж тем более пища насущная, — мистер Стейдж улыбнулся. — Мне нравится, что ты подходишь к делу с таким энтузиазмом, но выкладываясь сверх меры очень легко сгореть. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

Я улыбнулась:

— Мне это в радость и совсем не сложно.

Если не сказать больше. После случившегося мне нужно было занять мысли всем, чем угодно, лишь бы не думать о «Девушке». И не только: набросок, который я составила для Эрика, заставил его измениться в лице. Он долго смотрел на эскиз, а потом сообщил, что ему нужно срочно уехать. Сказал, что до его возвращения придется походить под защитной паутиной заклинания, которое не позволит призраку причинить мне вред. Попытки расспросить его о том, что это за человек и что за загадочная женщина может ему помочь, ни к чему ни привели: Эрик сказал, что все объяснит, когда вернется.

И ушел.

Точнее, уехал.

В Вэлею.

Оставив меня наедине с пустой тубой (растерзанную «Девушку он тоже унес с собой, сказав, что незачем мне на нее смотреть), и самыми разными мыслями. Например, о том, почему его взгляд стал таким ледяным и кого он узнал по наброску, почему он не может назвать имя женщины, к которой собирается обратиться, и о том, что в Вэлее его ждет Камилла с маленькой дочерью.

Понимая, что эти мысли сведут меня с ума, я углубилась в работу. Благодаря этому балкон второго этажа, лежавший отдельно (его предстояло прикрепить к фасаду уже после завершения и установки декораций) теперь выглядел не как кусок картона, а как самый настоящий балкон. Осталось доделать небольшие детали, на которые мне указывал мистер Стейдж. Если продолжать в том же ключе, сумею закончить сегодня.

— Мы сегодня отлично потрудились. Все, — художник сложил пухлые руки на слегка приподнимающем сюртук животе. — Поэтому можно уйти пораньше.

Пораньше?

— Снова собирается снегопад, — пояснил он, — и добираться домой будет очень сложно. Так что увидимся завтра. Спасибо всем!

Вздохнула и отправилась переодеваться: просить о том, чтобы я осталась одна в мастерской, не имело смысла. Начнутся вопросы, расспросы, а я к ним была не готова. Не готова признаться в том, что лишилась «Девушки», не хотела выслушивать сожаления, особенно самые искренние. Слишком велика была вероятность, что я просто-напросто расплачусь, когда Джон, Ричард или мистер Стейдж примутся меня утешать. Нет ничего страшнее, чем увязнуть в жалости к себе самой и в мыслях о том, чего изменить нельзя.

С «Девушкой» навсегда ушла частичка… нет, не моей души, моей жизни. Сумасшедшие бессонные ночи и перерывы, когда смотришь в окно, а пальцы горят от желания продолжать писать. Огни над Бельтой, ругань на соседнем этаже и пакости Илайджи. Разговоры с Линой. Аромат врывающегося в окно лета и высоченное небо, шелест листвы, сменяющей яркую зелень на огненные краски осени. Желание дышать полной грудью и парить над землей, когда все получается, раздражение — когда нет.

Каждая картина содержит чуточку больше, чем находится у всех на виду.

Убрала халат на вешалку, привела прическу в порядок и потянулась за пальто. Эрик сказал, что Тхай-Лао привезет мне книги, по которым я буду самостоятельно заниматься до его возвращения, но мне отчаянно не хотелось ехать домой. Стоило представить, как я поднимаюсь в комнату, и мне становилось не по себе. Ледяной сквозняк, впитывающийся в мое тело, как в губку, ощущение, что руки и ноги меня не слушаются, и страшный, свистящий шепот: «Змея… Должна… Умереть…»

Опутывающие меня сети защитного заклинания поначалу чувствовались, как легкая осенняя паутинка на коже, сейчас же и вовсе пропали. Нет, в словах Эрика (о том, что призрак больше меня не тронет) я не сомневалась, но воспоминания по-прежнему заставляли внутренне содрогаться. Вчера я ушла на Грань, поэтому смогла увидеть это существо, а если оно просто будет рядом, будет парить надо мной, когда я засыпаю или сижу перед зеркалом?

Б-р-р-р.

Б-р-р-р, но ехать мне, по большому счету, особо некуда.

Разве что к Эби, только вряд ли меня теперь пустят на порог дома Фейберов. Признаться, на тот порог мне самой не особо хотелось: даже мимолетная возможная встреча с леди Ребеккой вызывала желание держаться от особняка виконта подальше. Не представляю, что я могу ей наговорить, не представляю и представлять не хочу.

Если бы можно было переночевать в мансарде, я бы так и сделала, но ключи я уже вернула хозяину вместе с полным расчетом. Наверняка, туда уже кто-то заселился, и…

Миссис Клайз!

Улыбчивая сухонькая старушка, боящаяся паровых котлов и электричества. Старушка, которой я подарила картину с зонтиками, и которая всегда была не прочь поболтать на лестнице (со всеми, кого встречала), чем вызывала раздражение у большинства соседей. Она останавливалась, немыслимым образом перегораживая своей хрупкой фигурой ступеньки, и говорила обо всем на свете, начиная с погоды и заканчивая новостями, почерпнутыми из газет. Последних у нее в квартире, кстати, было бесчисленное множество: она их не выбрасывала, а раскладывала по углам, из-за чего их частенько подъедали мыши.

С тех пор, как умер ее муж, она осталась одна (детей у них не было), поэтому пообщаться миссис Клайз любила.

Решено!

Поеду к ней в гости. Только куплю чего-нибудь к чаю: если правильно помню, она любит пироги с вишневым вареньем.

Улыбнувшись своим мыслям, поправила шляпку, распахнула дверь и оказалась лицом к лицу с Ирвином.

— Прежде чем ты пройдешь мимо, Шарлотта, — он шагнул ко мне почти вплотную, — и будешь права, я хочу сказать, что ничего не знал о случившемся. Я действительно зациклился на себе, а не на том, на что стоило бы обратить внимание. Мне было сложно принять, что в твоей жизни появился другой мужчина. Сложно принять, что я не сумел тебя от него защитить, но я даже предположить не мог, что произошло в мое отсутствие. Я не прошу прощения, потому что такое сложно простить. Я просто прошу о возможности поговорить с тобой. Недолго.

Я смотрела на него, чувствуя, как внутри трескается хрупкая скорлупка запечатанных наглухо чувств. Если я кого и ожидала здесь увидеть, то Ирвина — в последнюю очередь. Не после того, как мы расстались, не после того, что мы наговорили друг другу. И все-таки сейчас, глядя ему в глаза, почти не дышала. Это странное, глупое чувство, что все еще можно вернуть, всегда приходит не вовремя и бьет в самое сердце.

— Мы можем поговорить на улице, — сказала я. — Сюда сейчас придут мои коллеги.

Комната, где можно переодеться и запереть одежду, была одна на всех, но Ричард и Джон всегда уступали ее мне, как утром, так и после работы.

— На улице не получится, — сухо произнес Ирвин. — Там дежурит твой соглядатай.

Нахмурилась.

— Тхай-Лао не соглядатай. Он просто сопровождает меня…

— Да брось, Шарлотта. Он «просто сопровождает» тебя, чтобы докладывать о каждом твоем шаге своему хозяину. Ты же так любила свободу, и где все это сейчас?

Должно быть, я изменилась в лице, потому что Ирвин покачал головой.

— Прости. Я не ссориться пришел, просто никак не могу с этим смириться.

Прежде чем я успела ответить, в коридор с хохотом вывалились мужчины.

— А я тебе говорил, что… — начал было Ричард, но тут увидел нас и осекся.

Ирвин был в штатском, но широкие плечи и выправка сразу выдавали в нем военного. Возможно, еще чересчур пристальный, цепкий взгляд — как рыболовный крючок, которого я раньше за ним не замечала. Возможно, не замечала, потому что раньше он таким не был. Что и говорить, он тоже… повзрослел.

— Ирвин, это мои коллеги, мистер Ричард Фард и мистер Джон Рэнгхольм. Ричард, Джон, это…

Я запнулась, потому что не знала, как теперь представить Ирвина. Раньше я могла сказать «лорд Ирвин Лэйн», сын моего опекуна, но сейчас привязывать имя Оливера Лэйна, виконта Фейбера, к себе я не хотела. Да и не знала, хочет ли этого Ирвин.

— Лорд Ирвин Лэйн, — он первым нарушил молчание и шагнул к мужчинам, по очереди встречая рукопожатия. — Сводный брат Шарлотты.

— Брат? — переспросил Джон.

— О… а я-то уж думал, что мы наконец-то познакомимся с тем, кто занимает все ее мысли.

Глаза Ирвина заледенели, и Джон поспешно наступил Ричарду на ногу. Поспешно, но все равно уже поздно, если можно так выразиться. В одном Ирвин был точно прав: если Тхай-Лао увидит нас вместе, ничего хорошего из этого не выйдет.

— Вы позволите нам поговорить здесь? — спросила я. — Это недолго.

— Да нам только халаты сбросить, — заметил Ричард, который мигом стал серьезным. — И вещи забрать.

Они действительно управились за минуту: когда их голоса затихли в конце коридора, Ирвин открыл дверь и указал мне в сторону комнаты. Шагнула внутрь (свет мужчины оставили включенным), и только сейчас вспомнила, что я уже одета. Сняла шляпку, расстегнула пальто и положила его на спинку стула. Закусила губу и повернулась к Ирвину.

— Я просто хотел сказать, что мне жаль, — произнес он. — Жаль, что так получилось с картиной, что мне не хватило понимания, чтобы почувствовать, насколько для тебя это важно. Для меня эта статья показалась всего лишь трепом, но для тебя…

— Это все в прошлом, Ирвин, — я покачала головой.

Прислушалась к себе и поняла, что да. Действительно в прошлом.

По крайней мере, статья.

— Я рад, если так.

Кивнула. Рассказывать о том, что случилось с «Девушкой» не хотелось. По большому счету, теперь это тоже в прошлом. Как и многое другое.

— Я не знал, что леди Ребекка твоя мать.

Хрупкая скорлупка треснула сильнее. Если бы я могла закрыться, защититься от этого взгляда навылет, так бы и сделала, но я не могла. Поэтому просто сложила руки на груди.

— И уж тем более не представлял, что она на такое способна. Ты говорила ей про долговую метку?

— Говорила.

Еще сильнее.

Запертые внутри чувства поднимались волной, грозя смести меня вместе с остатками самообладания, поэтому я покачала головой.

— Пожалуйста, Ирвин, давай не будем. Просто скажи, зачем ты пришел.

— За этим. Я пришел за этим, Шарлотта. С той минуты, как я узнал о случившемся…

Он шагнул ко мне, и я отступила. Наткнулась на стул, поэтому Ирвин остановился, в потемневших глазах отразилось… что? Сожаление? Мои чувства? Я не знала. Знала только, что оно может выбить меня из хрупкого равновесия, в котором я уверенно (или не очень) держалась последние дни.

Неделя.

Даже меньше. Меньше недели прошло с того дня, как леди Ребекка пришла ко мне, чтобы поговорить, а потом попыталась меня увезти. Вытряхнуть из жизни: из своей, из Лигенбурга, вымарать, стереть, как однажды стерла из своего сердца саму мысль о том, что я ее дочь.

Почему?!

— Я не могу ни о чем больше думать. Я вообще ни о ком не могу думать, только о тебе. О том, что оставил тебя одну. Уже в который раз.

Нет, это уже слишком.

Во мне сейчас столько всего намешано, что если продолжать в том же духе, я просто взорвусь (как тот паровой котел, которого боялась миссис Клайз), и полечу над Лигенбургом. Вот только у меня даже зонтика нет, чтобы за него зацепиться.

— Ты ведешь им счет?

Спросила исключительно для того, чтобы чем-то заполнить паузу. Эта пауза была слишком яркой и звучала на разные голоса. Смехом леди Ребекки, подхватывающей меня на руки на побережье, резким и сухим, как ветки под ногами по осени, голосом ее отца и его взглядом, пронизывающим, как порыв ледяного ветра. Чеканным и церемонным, как монетный звон отсчитываемых в банке денег — виконта Фейбера, и резковатым, ломающимся — Ирвина, когда мы впервые увиделись. Он наклонился и протянул мне руку (совсем не кичился тем, что мальчишка, да еще и намного меня старше, чтобы обращать внимания на такую мелочь, как я), улыбнулся и сказал: «Ну здравствуй, Рыжик».

— Веду. Первый был, когда я уехал в Рихаттию, — Ирвин достал из внутреннего кармана сюртука ленту, и у меня потемнело перед глазами.

Лента (лазоревая, как спокойное летнее море в жаркий день), лежала у него на ладони. Лента, которую он подарил мне. Мы были в городе, и я увидела ее на витрине: она лежала среди множества таких же, выделяясь только простеньким узором, расшитым бисером. Я смотрела на нее, не отрываясь, и он запомнил. Кажется, дороже подарка у меня не было за всю мою жизнь.

Я отдала ее ему, когда он уезжал в Рихаттию, отдала со словами:

— Только ты не забывай меня, пожалуйста.

— Не забуду. Никогда не забуду. Что бы ни случилось, сколько бы лет ни прошло, я всегда буду тебя любить, и всегда буду с тобой, даже если я далеко. Слышишь?

Наши голоса вплетались в то, что я помнила, слышала, чувствовала.

Вплетались, как лента в мои волосы (впервые именно Ирвин заплел мне косу с ней: такую кривую, с торчащими в разные стороны прядями), и скорлупка осыпалась пылью. Я почувствовала, что у меня дрожат губы, а вместе с ними и сердце. Он ведь мог представиться Джону и Ричарду как угодно, но вместо этого назвался сводным братом. Сказал, что я его сестра… несмотря ни на что.

— Я знаю, что поздно, но… — Ирвин помолчал и добавил: — Что бы ни случилось, ты всегда можешь рассчитывать на меня, Рыжик.

Он шагнул ко мне, обнял прежде, чем я успела вздохнуть. И лента скользнула по моему плечу шелковой рекой.

В его объятиях было уютно, тепло, но… неправильно. Сама не знаю почему, осторожно отстранилась.

— Прости.

— Тебе не за что просить прощения, Шарлотта. Я слишком часто тебя подводил.

— Нет, дело не в этом. Просто…

— Дело в нем, я знаю, — голос Ирвина стал глухим. — Дело всегда было в нем, но я был слишком слеп, чтобы это увидеть. Чтобы тебя понять. Я столько всего тебе наговорил… жестокого, лишнего, Рыжик, но я просто с ума сходил, когда все это узнал. Был зол на него, на себя, на тебя, на весь мир.

— Я тоже много всего наговорила, — призналась, глядя ему в глаза. — Но мое мнение не изменилось, Ирвин. Ты же это понимаешь?

Он плотно сжал губы, но потом кивнул.

— Понимаю. Для меня это ничего не меняет.

Сейчас, когда я уже немного справилась с чувствами, говорить было легче. Если в настоящем наши отношения начнутся снова, это будет нечто совсем другое, непохожее на то, что было между нами раньше. Тот мальчик, который подарил мне ленту, будет жить в моих воспоминаниях, на смену ему придет мужчина, который сейчас стоит передо мной. Какой он сейчас? Я видела Ирвина разным, видела его глазами маленькой девочки, и девушки, влюбленной в образ, оставшийся в прошлом.

Теперь все иначе.

— Леди Ребекка уехала в Фартон, — неожиданно произнес он. — Отец ничего не знал о том, что ты… в общем, он был в бешенстве. Сказал, что не желает ее больше видеть рядом с собой.

От неожиданности замерла, а Ирвин подвинул стоявший рядом с нами свободный стул.

— Может, присядешь?

Опустилась на него скорее неосознанно, а он подвинул еще один. Сел и, слегка расстегнув сюртук, чуть подался ко мне.

— Не уверен, что понимаю, что там вообще произошло.

— Если честно, я тоже.

— Ты не пыталась поговорить с матерью?

— Не думаю, что она хочет ей быть.

— А ты спрашивала, Шарлотта?

Помолчала, кусая губы.

— По-моему, она все сказала своим поступком.

— Мы все совершаем глупости. О которых потом жалеем, — Ирвин отодвинулся, видимо, понимая, что я все еще испытываю некоторую неловкость.

Лента скользнула с моего плеча вниз, я едва успела ее подхватить и принялась осторожно сворачивать. Виконт Фейбер отказался от леди Ребекки, стоило ему узнать правду. Не этого ли она боялась, когда хотела отправить меня в Фартон? И ради чего жить рядом с человеком, который вышвырнет тебя из своей жизни только потому, что ты… что? В прошлом наделала глупостей? Или была отчаянно, безоглядно влюблена?

— Виконт… твой отец говорил о разводе? — спросила я, глядя на лазоревый шелк, складывающийся между пальцев легкими волнами.

В нашем обществе развод — клеймо похуже, чем связь до брака. Разводятся только с женщинами, опорочившими себя самым страшным образом, вот только почему-то никто не думает, что мужчина тоже способен себя опорочить. Неужели в жизни виконта Фейбера не было ни одного греха? Он чист, как младенец? Да ни за что не поверю! Женщина не может стать инициатором развода, пусть даже ее муж пускается во все тяжкие, и она об этом узнает. Большее, что может сделать обманутая жена, это вернуться в родительский дом.

— Нет. Сейчас все выглядит так, будто она поехала ухаживать за графом, ему и правда нездоровится. Впоследствии, надеюсь, мне удастся уговорить отца, чтобы он позволил ей вернуться.

— Позволил?! — я вскочила. — По-твоему это нормально?! Ирвин, а… а… Миралинда?!

Только сейчас вспомнила о сестренке. Всевидящий, а она ведь действительно моя сестренка, сестренка по матери!

— Миралинда осталась здесь. Отец не позволил ее забрать.

Ирвин тоже поднялся, а я задохнулась от жесткой прямоты этих слов. Не позволил ее забрать! Получается, леди Ребекка осталась совсем одна?! Ведь там, в Фартоне, она тоже была одна. Этот пронизывающий колючий взгляд, взгляд ее отца (и моего деда!), я помню очень хорошо. Тогда я не могла его понять, но сейчас… что ей пришлось пережить в те годы?!

— Шарлотта, я сделаю все, что от меня зависит, чтобы это исправить. Сейчас отцу просто надо немного остыть и подумать…

— Подумать! Подумать ему точно надо, головой, а не тем, на чем он сидит! — выдохнула я. — Она рисковала всем, чтобы сберечь его репутацию, она… она готова была…

Перед глазами возникло лицо Эрика, залитое бледностью, стремительно расплывающееся по белоснежному рукаву кровавое пятно. Почему-то в эту минуту мне резко расхотелось леди Ребекку жалеть. Все сострадание мигом испарилось, осталось только желание как следует встряхнуть ее за плечи и, глядя в глаза, спросить: «Ну и чего ты добилась?»

— Она стреляла в человека.

— Она не знала, кто он, — негромко произнес Ирвин. — С какими намерениями пришел за тобой. Об этом ты не подумала?

— Сейчас ты скажешь, что она хотела меня защитить.

— Возможно, это действительно так.

От меня не укрылось, что он сказал «возможно». Без какого-либо давления и нажима, поэтому я просто протянула ему свернутую в рулончик ленту, но Ирвин покачал головой.

— Нет, Шарлотта. Она твоя. Можешь выкинуть, если хочешь.

— Выкинуть? — вскинула брови. — Зачем мне ее выкидывать, Ирвин?

— Потому что ты сейчас стоишь передо мной, но чувство такое, что с каждой минутой отдаляешься все сильнее, — голос его стал глухим от горечи. — И я не знаю, что мне с этим делать.

Эта горечь ударила так сильно, что на миг стало нечем дышать.

— Я вовсе не отдаляюсь, Ирвин, — прошептала. — Просто мне нужно время… время, чтобы справиться со всем, что сейчас происходит в моей жизни. Я бы очень хотела, чтобы между нами все было как прежде, но как прежде уже не получится.

— Знаю. Я сам в этом виноват.

— Нет. Никто в этом не виноват, — я шагнула к нему, положив руки поверх его, и подняла голову, заглядывая в глаза. — Ты сказал, что ты мой брат, и это правда. Ты мой брат, и всегда им останешься, но нам с тобой нужно привыкнуть к тому, какими мы стали. Не только мне, и тебе тоже. Думаешь, я не вижу в твоих глазах лед, когда речь заходит про Эрика?

Ирвин дернулся, ноздри его шевельнулись.

— И это нормально. Мы выросли рядом, но потом… сейчас мы слишком разные, понимаешь? Я рада, что мы увиделись, рада, что поговорили нормально, без взаимных упреков и обвинений. И я рада, что у меня есть такой брат, как ты. Самый лучший брат в мире.

Он перехватил мою руку, легко сжимая пальцы поверх ленты.

— Тебе идет коса.

— Тугая, или такая, как ты заплел в первый раз?

В глазах Ирвина сверкнули смешинки, и я поняла, что тоже улыбаюсь.