Эрагон. Наследие Паолини Кристофер
Гном не обращал на них ни малейшего внимания, и лишь через несколько секунд Эрагон узнал в нем… Орика!
– Дерунданн, Эрагон… Сапфира, – приветствовал их Орик, не поднимая глаз.
– Дерунданн, – поздоровался и Эрагон на языке гномов и тоже присел на корточки возле кучки мокрой глины, глядя, как Орик старательно выглаживает и выравнивает желтоватый влажный шар, ловко орудуя большим пальцем. Время от времени гном брал щепотку сухой земли и посыпал ею шар, легонько сдувая остатки.
– Никогда не думал, что мне доведется увидеть, как король гномов, сидя на земле, точно ребенок лепит из глины «пирожки»! – сказал Эрагон.
Орик фыркнул, отдувая густые усы, и ехидно ответил:
– А я никогда не думал, что дракон и Всадник будут пялить на меня глаза, когда я делаю Эротхкнурл.
Эрагон знал, что на языке гномов это означает «земляной камень», но все же спросил:
– А что такое «Эротхкнурл»?
– Это тардсвеаргундинзмахл.
– Тардсвеар… – Эрагон не смог произнести даже половину этого слова – во-первых, он его не запомнил, а во-вторых, его и выговорить-то было невозможно. – А это…
– Нечто такое, что кажется совсем не тем, чем является на самом деле, – отрезал Орик и показал ему свой глиняный шар. – Вот, например, этот камень, сделанный из земли. Точнее, таковым он будет казаться, когда я его закончу.
– Камень, сделанный из земли… Так это магия?
– Нет, это просто умение. Только и всего.
Поскольку ничего больше Орик объяснять не пожелал, Эрагон спросил:
– И как этот… камень делается?
– Если проявишь хоть немного терпения, сам увидишь. – Затем, несколько более милостивым тоном, Орик пояснил: – Для начала нужно немного земли.
– Это трудная задача!
Орик глянул на него из-под мохнатых бровей, явно не разделяя столь шутливого отношения к делу.
– Некоторые разновидности земли подходят для этого лучше других. Например, если в земле много песка, она не годится. И потом, в ней должны быть частицы разной величины, чтобы она хорошо слипалась. А также хорошо бы добыть немного глины, как это сделал я. Но самое важное, чтобы в земле было много пепла. – И Орик похлопал рукой по клочку земли, из которой буквально выщипал всю траву. – Видишь?
Эрагон заметил, что земля и впрямь покрыта слоем влажного пепла, более похожего на пыль.
– Почему же это так важно?
– Ах! – досадливо поморщился Орик и провел по носу тыльной стороной ладони, отчего на лице у него остался беловатый след. Затем он снова принялся обтирать свой шар руками, стараясь придать ему максимально симметричную форму. – Ладно уж, объясню. Когда найдешь подходящую землю, ее нужно смочить и замесить, как замешивают тесто, пока не получится густая масса. – Он мотнул головой на кучку глины у себя под ногами. – И вот тут присутствие золы или пепла очень важно. Затем из этого земляного «теста» ты формируешь шар, вроде вот этого, убирая все излишки и стараясь сделать его абсолютно круглым. Если шар становится липким на ощупь, нужно поступать, как я: обмазывать его сухой землей, чтобы удалить все излишки влаги, и при этом присутствие в земле опять же очень важно. Так ты продолжаешь делать, пока шар не станет совершенно сухим и не будет хорошо удерживать форму. Но не настолько сухим, чтобы потрескаться!
Мой Эротхкнурл уже почти достиг нужной формы, и я, завершив эту работу, отнесу его к своей палатке и оставлю на солнце. Солнечный свет и тепло удалят из него остатки влаги. Затем я снова обмажу его влажной землей и осушу – и так раза три или четыре. В итоге поверхность моего Эротхкнурла будет твердой, как шкура кабана Нагры.
– Столько усилий только ради того, чтобы сделать сухой земляной шар? – озадаченно спросил Эрагон. Сапфира полностью разделяла его недоумение.
Орик набрал еще горсть влажной земли и принялся обмазывать ею почти готовый шар.
– Нет, это еще далеко не конец, – снова заговорил он. – Дальше мы начинаем использовать пыль. Я беру ее и размазываю по поверхности Эротхкнурла, и образуется такая тонкая гладкая скорлупа. Затем я даю шару немного отдохнуть, затем снова обрызгиваю его водой и снова обмазываю слоем пыли, потом снова жду, и снова обмазываю, и так снова и снова.
– Сколько же времени на все это потребуется?
– До тех пор, пока пыль не перестанет приставать к Эротхкнурлу. Та скорлупа, которую образует пыль, придает ему внешнюю красоту. В течение одного дня он приобретает поистине великолепный блеск, словно сделан из полированного мрамора. Но все это без полировки, без обтачивания, без применения магии – с участием только души, разума и умелых рук. В итоге и получается камень, сделанный из земли… камень хрупкий, это правда, но тем не менее камень!
Несмотря на уверения Орика, Эрагон никак не мог поверить, что из обыкновенной земли под ногами можно сделать нечто вроде описанного Ориком предмета, не используя при этом магию.
«А зачем тебе эта штуковина, Орик, король гномов? – мысленно спросила Сапфира. – У тебя ведь и без того немало дел и ответственности, ведь теперь ты правишь всем своим народом».
– В настоящий момент нет ничего, что требовало бы моего непосредственного участия, – проворчал Орик. – Мои гномы готовы к сражению, да только сражение, в котором мы могли бы участвовать, никак не начнется. Куда хуже, если бы я начал кудахтать над своими кнурлан, точно наседка. Да и сидеть в одиночестве у себя в палатке мне не хочется. Что толку сидеть без дела и смотреть, как твоя борода становится длиннее! А потому – я создаю Эротхкнурл!
И он умолк. Но Эрагону казалось, что Орику не дает покоя нечто совсем другое. Впрочем, он придержал язык, надеясь, что гном и сам как-то пояснит свое состояние. И действительно, не прошло и минуты, как Орик откашлялся и снова заговорил:
– В былые времена я мог бы в свободное время развлекаться тем, что просто пил бы вино и играл в кости с другими членами моего клана. Тогда никакого значения не имело, что я приемный сын и наследник короля Хротгара. Я со всеми мог разговаривать и смеяться, не чувствуя ни малейшего стеснения. Я ни от кого никаких милостей не просил, да и сам ни к кому их не проявлял. Но теперь все иначе. Мои друзья не могут забыть, что я их король, а я не могу не обращать внимание на то, что их отношение ко мне столь сильно переменилось.
– Ну, этого и следовало ожидать, – сказал Эрагон, прекрасно понимая, что имеет в виду Орик. Он и сам чувствовал примерно такое же отношение к себе с тех пор, как стал Всадником.
– Возможно. Но понимание не приносит облегчения. – Орик горестно вздохнул. – Ах, жизнь порой представляется такой странной и жестокой дорогой… Я преклонялся перед королем Хротгаром, но порой мне казалось, что он слишком резок с другими кнурлан, когда на это нет никаких видимых причин. Теперь я лучше понимаю, почему он именно так вел себя. – Орик держал в сложенных лодочкой ладонях свой земляной шар и не сводил с него глаз; лоб его был сердито нахмурен. – Когда ты в Тарнаге встречался с гримстборитхом Ганнелем, разве он не объяснил тебе значение Эротхкнурла?
– Он никогда даже не упоминал об этом.
– Я полагаю, тогда у вас имелись и другие вопросы, которые нужно было обсудить… И все же ты, как член клана Ингеитум и приемный сын короля Хротгара, должен понимать важность и символику Эротхкнурла. Это не просто способ сосредоточиться или провести время, создав некий достойный артефакт. Нет. Сам акт созидания камня из земли – акт священный. С его помощью мы вновь подтверждаем свою веру во владычество Хелцвога и приносим ему свою жертву – дань уважения. Мы должны относиться к подобным действиям осмысленно и с почтением. Создание Эротхкнурла – это форма поклонения, а боги, как известно, неласково взирают на тех, кто кое-как соблюдает посвященные им ритуалы. Из камня – плоть, из плоти – земля, из земли – снова камень. Колесо судьбы вращается, и мы лишь мельком успеваем заметить, как проходит вечность.
Только теперь Эрагон понял, как глубока тревога, владевшая Ориком.
– Тебе бы следовало взять с собой Хведру, – сказал он. – Она, твоя верная подруга, составила бы тебе компанию, она хранила бы тепло вашего очага и не давала тебе становиться… таким мрачным! Я никогда не видел тебя более счастливым, чем в тот краткий период, когда вы с нею были вместе в крепости Бреган.
Морщины вокруг опущенных долу глаз Орика стали еще глубже, когда он улыбнулся.
– О да… Но ведь Хведра – гримсткарвлорсс или, по-вашему, «домоправительница» клана Ингеитум. Она не может оставить свои дела и обязанности только для того, чтобы служить утешением мне. Кроме того, я не был бы спокоен, если бы она оказалась всего в сотне лиг от Муртага и Торна или, что еще хуже, от Гальбаторикса и его проклятого черного дракона.
Пытаясь хоть немного развеселить Орика, Эрагон сказал:
– Знаешь, когда я смотрел на тебя, ты напомнил мне разгадку к одной загадке: король гномов, сидящий на земле и делающий камень из мокрой земли. Я не уверен, правда, как должна звучать сама эта загадка, но что-то в таком роде. – И Эрагон на языке гномов произнес примерно следующее:
- Крепкий и широкоплечий,
- Тринадцать звезд во лбу – или семь пядей.
- Живому камню подобный, он занят тем,
- Что землю мертвую он в мертвый камень превращает.
Рифма, конечно, хромает, – признал Эрагон, – но не мог же я в один миг придумать рифмованную загадку. Мне кажется, такая загадка для многих людей стала бы настоящей головоломкой.
– Хм… – с недоверием буркнул Орик. – Но только не для гномов! Даже наши дети легко смогли бы ее разгадать.
«И драконы тоже», – сказала Сапфира.
– Да, наверно, ты прав, – согласился Эрагон и принялся расспрашивать Орика о том, что происходило в Тронжхайме после того, как они с Сапфирой во второй раз отправились к эльфам в лес Дю Вельденварден. У Эрагона давно уже не было возможности по душам побеседовать с Ориком, и ему очень хотелось узнать, как жилось его другу после того, как тот стал королем.
Орик, похоже, был совсем не прочь подобной беседы и стал увлеченно разъяснять Эрагону тонкости политики гномов. И чем больше он говорил, тем больше светлело его лицо, тем оживленнее становился он сам. Орик, наверное, целый час рассказывал Эрагону о том, на какие хитрости и маневры ему пришлось пойти, прежде чем кланы гномов собрали свою армию и двинулись на помощь варденам. Эти кланы всегда враждовали между собой, о чем Эрагону было прекрасно известно, и он понимал, как трудно было Орику, даже будучи королем, добиться их подчинения.
– Это все равно что пасти слишком большую стаю гусей, – сказал гном. – Они всегда норовят пойти туда, куда хочется им самим, создают невыносимый шум и готовы ущипнуть тебя за руку, как только им представится такая возможность.
Пока Орик рассказывал, Эрагон думал о том, как ему спросить о Вермунде. И еще о том, что сталось с этим вождем клана Слезы Ангуин, который замышлял убить его. Эрагон часто думал об этом, ибо всегда предпочитал знать, кто его враг и где он в данный момент находится, особенно такой опасный враг, как Вермунд.
– Он вернулся к себе домой, в деревню Фелдараст, – сказал Орик. – Там он, судя по имеющимся у меня сведениям, и живет. Пьянствует и злится из-за того, что все сложилось не так, как ему хотелось бы. Только теперь никто его не слушает. Кнурлан клана Аз Свелдн рак Ангуин горды и упрямы. И почти наверняка большая их часть осталась бы верна Вермунду вне зависимости от того, что делают или говорят представители других кланов. Однако, попытавшись убить гостя, Вермунд нанес всем кнурлан непростительное оскорбление. Кстати, далеко не все в этом клане так сильно ненавидели тебя, как Вермунд. И вряд ли они согласились бы оказаться отрезанными от общения с другими кланами, желая всего лишь защитить честь своего гримстборитха. Впрочем, теперь он и свою честь потерял. Я слышал, что многие из клана Вермунда избегают своего вождя, хотя их самих тоже почти все избегают.
– И что же, по-твоему, теперь будет с Вермундом?
– Либо он примет неизбежное и будет вынужден спуститься со своего пьедестала, либо в один прекрасный день кто-нибудь добавит ему в пищу яду или воткнет ему между лопаток кинжал. Так или иначе, для тебя он больше угрозы не представляет. Да и вождем клана Аз Свелдн рак Ангуин ему оставаться недолго.
Они продолжали беседовать, и Орик тем временем завершил первые несколько стадий подготовки своего Эротх кнурла и теперь готов был отнести шар к палатке и, поместив его на кусок ткани, оставить там на просушку. Встав и поднимая с земли ведро и палку, он сказал Эрагону:
– Я очень благодарен тебе за то, что ты меня выслушал. И тебе тоже, Сапфира. Как это ни странно, но вы единственные, если не считать Хведру, с кем я могу говорить совершенно свободно. Все остальные… – Он только пожал плечами. – Эх! Да ладно.
Эрагон тоже поднялся.
– Ты – наш друг, Орик. Король ты или нет, мы с Сапфирой всегда рады поговорить с тобой. И ты прекрасно знаешь, что мы не болтливы, так что тебе не нужно беспокоиться, расскажем ли мы кому-то еще о нашей беседе.
– Да, Эрагон, я это знаю. – И Орик вдруг подмигнул ему. – И знаю, что ты, участвуя, можно сказать, в переустройстве нашего мира, все же сумел избежать паутины интриг, которую вокруг тебя сплели.
– Меня интриги не интересуют. И потом, в данный момент есть дела поважнее, чем какие-то интриги и сплетни.
– Это хорошо, что ты так думаешь. Всадник всегда должен стоять как бы в стороне от мирской суеты, иначе в нужный момент он не сможет принять правильного решения. Я вот раньше даже злился на то, как независимо держатся Всадники, но теперь многое понял и оценил их независимость. Хотя, возможно, всего лишь по весьма эгоистическим причинам.
– Но я вовсе не стараюсь стоять в стороне от обычной жизни, – возразил Эрагон. – Я же дал клятву верности и вам, и Насуаде.
Орик кивнул.
– Это верно. Но и варденам ты принадлежишь не полностью, не являешься их неотъемлемой частью. Как и часть клана Ингеитум, кстати сказать. Но, какова бы ни была причина этого, я бесконечно рад, что мы с тобой друзья и я могу полностью доверять тебе!
Улыбка скользнула по губам Эрагона:
– И я этому рад. Я тоже полностью тебе доверяю.
– В конце концов, мы ведь с тобой названые братья. А братья должны поддерживать друг друга, оберегать друг друга от врагов и предателей.
«Именно так», – подумал Эрагон, но вслух этого не сказал.
– Да, мы с тобой названые братья! – подтвердил он и хлопнул Орика по плечу.
Путь познания
В тот же день к вечеру, когда стало ясно, что Империя вряд ли решится атаковать варденов из Драс-Леоны, а в запасе еще было нескольких светлых часов, Эрагон и Сапфира отправились на площадку для фехтования, устроенную рядом с лагерем.
Там Эрагон встретился с Арьей – они теперь упражнялись каждый день – и стал расспрашивать ее о событиях минувшего дня. Но она отвечала кратко, хотя почти весь день провела на совещании с Насуадой и королем Оррином. Затем они вытащили мечи и заняли позиции друг напротив друга, договорившись, что для разнообразия на этот раз воспользуются щитами, чтобы сделать свой поединок максимально приближенным к условиям настоящего боя.
Они кружили по травянистой площадке короткими скользящими шагами, точно танцоры, нащупывая ступнями шероховатости почвы, не опуская глаз и не сводя их друг с друга.
Это была самая любимая для Эрагона часть поединка. Он чувствовал нечто глубоко интимное в этой возможности посмотреть Арье прямо в глаза, не отводя взора и чувствуя, что и она смотрит на него столь же пристально и внимательно. Пожалуй, это даже немного отвлекало Эрагона, и все же он наслаждался ощущением единства, возникавшего между ними в такие мгновения.
Арья нанесла удар первой, и уже через мгновение Эрагон понял, что согнут под каким-то неестественным углом, а клинок эльфийки был прижат к его шее сбоку и довольно болезненно вдавливается в кожу. Эрагон замер, Арья убрала меч и, позволив ему выпрямиться, недовольно заметила:
– Ты слишком небрежен.
– Просто я никак не пойму, как это ты ухитряешься всегда одерживать надо мной верх? – Эрагон был тоже не слишком доволен собой.
– А это потому, – отвечала Арья, делая выпад и стремясь поразить его в правое плечо, так что он был вынужден отпрыгнуть назад и прикрыться щитом, – что у меня более ста лет практики. Странно было бы, если бы я не владела мечом лучше тебя, согласен? Кстати, ты можешь гордиться уже тем, что время от времени все-таки наносишь мне уколы. Мало кто на это способен.
Брисингр просвистел в воздухе, и Эрагон нанес Арье рубящий удар в прикрытое доспехом бедро. Раздался громкий лязг металла о металл, и Арья, с помощью щита отразив удар, ответила весьма хитроумным приемом, угодив острием своего меча в правую руку Эрагона. По всей руке – от плеча до затылка – сразу пробежали леденящие искры боли.
Поморщившись, Эрагон чуть отступил, собираясь с мыслями. Особую сложность в поединке с эльфами представляла свойственная им невероятная скорость движений и сила удара. Они совершали такие прыжки, почти пролетая над землей, на какие не был способен ни один человек. А потому, если Эрагон действительно хотел на время обезопасить себя от выпадов Арьи, то всегда был вынужден отойти от нее шагов на сорок.
Но на этот раз отойти достаточно далеко от нее он не успел: двумя летучими прыжками она нагнала его. Волосы развевались у нее за спиной, как крылья. Эрагон развернулся, когда она была еще в воздухе, и попытался первым нанести удар, но она так ловко отклонилась, что его меч прошел буквально в волоске от нее, так ее и не задев. Затем Арья каким-то незаметным движением поддела краешком своего щита щит Эрагона и попросту отбросила его в сторону. И когда ее противник остался незащищенным, с невероятной скоростью нанесла новый удар. На этот раз ей удалось приставить острие меча ему под подбородок.
Широко расставленные глаза Арьи некоторое время находились совсем близко от лица Эрагона, и в этих глазах было столько дикой жестокости и решимости, что это его смутило, и он не сразу понял, как следует понимать ее внезапную ярость. Впрочем, это дало ему некоторую передышку, когда по лицу Арьи промелькнула неясная тень, и она, опустив меч, отошла от него.
Эрагон потер горло и с упреком сказал:
– Раз уж ты сама так прекрасно владеешь мечом, то почему меня этому не научишь?
Изумрудные глаза Арьи сердито вспыхнули.
– Я как раз изо всех сил пытаюсь это сделать! Но дело не в твоей ловкости, – и она похлопала мечом по правому плечу Эрагона, – а вот в чем. – Она постучала рукоятью меча по его шлему, который звонко загудел. – Я уже просто не знаю, как тебя еще учить. По-моему, только показывая тебе твои же ошибки снова и снова, пока ты не перестанешь их совершать. – И она снова звонко постучала по его шлему. – И я буду это делать, даже если мне придется до смерти тебя измучить.
То, что Арья с таким постоянством одерживает над ним победу за победой, чрезвычайно уязвляло гордость Эрагона. Настолько уязвляло, что он боялся в этом признаться даже Сапфире. К тому же именно это заставляло его сомневаться в том, что он когда-либо сможет победить и Гальбаторикса с Муртагом – особенно если ему не повезет и он будет вынужден сойтись со столь сильными противниками без Сапфиры и не применяя магии.
Отступая от Арьи, Эрагон споткнулся о пень и совсем разозлился.
– Ну? – сказал он сквозь стиснутые зубы. – Продолжай в том же духе, – и немного присел, готовясь к очередной атаке.
Арья посмотрела на него, прищурилась с неожиданной злобой и пожала плечами:
– Вот и отлично.
И они снова бросились друг на друга, испуская воинственные кличи и наполняя все вокруг лязгом мечей. Они сходились и расходились без конца; оба взмокли и покрылись слоем пыли, а у Эрагона к тому же хватало весьма болезненных синяков и царапин. Но они продолжали сражаться с угрюмыми, решительными лицами, и никто из них не просил – и не предлагал – прекратить этот жестокий, мучительный поединок.
Сапфира наблюдала за ними, удобно устроившись на краю поля, где зеленела густая весенняя трава. По большей части свои соображения она держала при себе, чтобы не отвлекать Эрагона. Но время от времени она все-таки делала краткие замечания относительно его техники или техники Арьи, и Эрагон каждый раз находил эти замечания весьма ценными. Он, правда, подозревал, что Сапфира не раз самовольно вмешивалась в ход боя, спасая его от особенно опасных, как ей казалось, ударов. Порой он отчетливо ощущал, что его руки и ноги действуют гораздо быстрее и ловчее, чем следовало, а иногда и опережая его собственные намерения. Когда это происходило, в голове он чувствовал слабое покалывание, и это означало, что Сапфира завладела какой-то частью его сознания и управляет ею.
Наконец он не выдержал и попросил Сапфиру прекратить это:
«Я должен научиться сам противостоять натиску Арьи. Ты же не можешь помогать мне всегда. Мало ли что может случиться».
«Я могу попытаться».
«Я знаю. Я и сам готов всегда тебе помогать. Но пойми, Сапфира: на эту гору я должен взобраться сам!»
Уголки ее губ чуть изогнулись:
«А зачем взбираться самому, если туда можно взлететь? Ты никогда никуда не доберешься до вершины на этих своих коротеньких подпорках, которые вы именуете ногами».
«Доберусь, и ты прекрасно это понимаешь. И потом, летать я могу только с твоей помощью, на твоих крыльях. Зачем мне нечестно завоеванная победа, если она принесет лишь мгновенный и весьма дешевый восторг?»
«Победа – это победа, а мертвый противник – это мертвый противник, как бы ты этого ни хотел».
«Сапфира…» – грозно предупредил он ее.
«Хорошо, маленький брат, я больше не буду».
И, к большому облегчению Эрагона, Сапфира и впрямь его послушалась и перестала ему помогать, позволив решать все задачи самостоятельно, но продолжала зорко следить за каждым его движением.
Рядом с Сапфирой у края поля собрались и эльфы, которым было поручено охранять ее и Эрагона. Заметив их, Эрагон нахмурился: ему было чрезвычайно неприятно, что еще кто-то видит его бесконечные ошибки и поражения. Впрочем, эльфы все равно не согласились бы уйти. Да и кое-что полезное в их присутствии было: прочие любопытствующие старались держаться подальше от поля, где в яростной схватке сходятся Всадник и эльфийка. И не то чтобы Блёдхгарм, этот эльф в волчьей шкуре, делал что-то особенное, чтобы обескуражить тех, кто хотел бы поглазеть на поединок. Обычных зевак достаточно сильно смущало уже само его присутствие.
Чем дольше Эрагон упражнялся в искусстве владения мечом, тем сильней становилось его отчаяние. Он, правда, ухитрился победить в двух поединках. Но, во-первых, с огромным трудом, отчаянно сражаясь, а во-вторых, благодаря скорее удаче, чем умению. На такие увертки он вряд ли решился бы во время настоящего поединка, разве что совершенно плюнув на собственную безопасность. За исключением этих двух, как он считал, случайных побед, Арья продолжала одерживать над ним верх, причем с невероятной легкостью.
Вскоре гнев и отчаяние Эрагона достигли точки кипения, и ему изменило всякое чувство меры. И однажды, вспомнив те, не совсем достойные способы, которые два раза обеспечили ему победу, он поднял правую руку с мечом и приготовился метнуть его в Арью, как метнул бы во врага боевой топор.
И в ту же секунду в его ушах раздался чей-то могучий голос, и это, безусловно, была не Арья, не Сапфира и не кто-то из эльфов. Этот голос явно принадлежал дракону, причем мужского пола. Эрагон попытался прервать эту связь, спешно устанавливая мысленный барьер, ибо полагал, что это голос Торна. Однако громовой голос не умолкал. Он достигал, казалось, самых потаенных уголков его сознания и был подобен грохоту горного обвала. И только тут Эрагон догадался, что с ним говорит Глаэдр.
«Довольно», – сказал золотистый дракон, и Эрагон замер, сделал крошечный шажок вперед, споткнулся и чуть не упал ничком. Он даже на носки поднялся, чтобы удержаться и не метнуть Брисингр в Арью. Однако успел заметить, что и все они – Арья, Сапфира, Блёдхгарм и эльфы – тоже услышали мысленный приказ Глаэдра и сперва притихли, а потом удивленно зашевелились.
По голосу Глаэдра чувствовалось, что душа его, непостижимая и бездонная, по-прежнему истерзана горем. Но впервые после гибели Оромиса во время битвы при Гилиде старый дракон, похоже, испытывал желание с кем-то пообщаться, а не погружаться все глубже и глубже в бездонную пропасть душевных страданий.
«Приветствуем тебя, Глаэдр-элда!» – разом откликнулись Эрагон и Сапфира.
«Как ты поживаешь?..»
«С тобой все в порядке?..»
«А ты?..»
В мысленный разговор с Глаэдром вступили и все остальные – Арья, Блёдхгарм и еще двое эльфов, голоса которых Эрагон определить не сумел. В ушах у него теперь звучала настоящая какофония, созданная этими, перекрывающими друг друга мысленными голосами.
«Довольно, – повторил Глаэдр, и голос его прозвучал устало и раздраженно. – Или вы хотите привлечь к себе нежелательное внимание?»
Все тут же умолкли, ожидая, что золотистый дракон скажет дальше, и Эрагон быстро переглянулся с Арьей.
Глаэдр заговорил не сразу. Он еще несколько минут наблюдал за ними, и его мысленное присутствие тяжело давило на сознание Эрагона, хотя, видимо, и остальным это давалось нелегко.
Затем снова прозвучал звучный повелительный голос старого дракона:
«Вы слишком увлеклись этими упражнениями. Это продолжается слишком долго… А ты, Эрагон, не должен уделять столько времени фехтованию. У тебя есть и более важные дела. Меч в руке Гальбаторикса – это отнюдь не самое страшное, чего тебе следует опасаться; как, впрочем, не следует особенно опасаться и того острого клинка, что у него во рту. А вот тот кинжал, что у него в голове, может быть чрезвычайно опасен. Величайший талант Гальбаторикса заключается в том, что он способен червем заползти в самые глубины, в самые сокровенные уголки твоей души и в итоге подчинить тебя своей воле. Вместо боев с Арьей тебе следовало бы сосредоточиться на умении управлять собственными мыслями. Пока что твои мысли прискорбно недисциплинированны… Или ты все-таки будешь настаивать на этих бесконечных и бессмысленных сражениях?»
Тысяча ответов промелькнула в голове Эрагона. Во-первых, ему приятно было фехтовать с Арьей, несмотря на то что редкие победы давались ему исключительно тяжело. Во-вторых, он и впрямь хотел стать самым лучшим фехтовальщиком среди людей, если уж эльфов ему перещеголять в этом не суждено. Кроме того, он хотел объяснить Глаэдру, что эти упражнения делают его гораздо сдержаннее и укрепляют его тело. Еще много причин он мог бы привести, но попытался подавить в себе это желание. Эрагону не хотелось сейчас до такой степени раскрывать свою душу. Он не видел необходимости нагружать Глаэдра ненужными сведениями, которые лишь утвердили бы старого дракона в том, что ему, Эрагону, не хватает самодисциплины. Но полностью скрыть от Глаэдра эти мысли не удалось, и он почувствовал, что тот слегка разочарован.
И тогда Эрагон выбрал, как ему казалось, самый сильный из всех своих аргументов:
«Если я смогу не допускать Гальбаторикса в свои мысли, то, даже не сумев победить его в бою, мне удастся просто держать его за пределами своего сознания. Однако же в итоге проблему все равно придется решать с помощью меча. И потом, Гальбаторикс – не единственный наш враг, с которым мне, возможно, придется сойтись в поединке. Во-первых, есть еще Муртаг, а во-вторых, кто знает, какие еще твари находятся у Гальбаторикса на службе? Я не смог самостоятельно победить Дурзу, Варога или Муртага – у меня всегда были помощники. Но я не могу вечно полагаться на помощь Арьи, Сапфиры или Блёдхгарма. Я просто обязан лучше владеть клинком, а пока у меня ничего не получается, сколько бы я ни старался».
«Кто такой Варог? – спросил Глаэдр. – Я никогда раньше этого имени не слышал».
И Эрагону пришлось рассказать Глаэдру о взятии Финстера и о том, как они с Арьей убили только что народившегося шейда. Это случилось в тот момент, когда Оромис и Глаэдр в небе над Гилидом встретили свою смерть – разную смерть, но все же настигшую их обоих. Затем Эрагон сообщил Глаэдру, каких успехов с тех пор добились вардены. После гибели своего Всадника Глаэдр настолько ото всего отрешился, что почти ничего не знал об их теперешней жизни. Рассказ этот занял у Эрагона всего несколько минут, и все это время и он, и эльфы стояли на поле без движения, глядя куда-то невидящими глазами, ибо все их внимание было обращено внутрь собственной души, как это происходит всегда при столь быстром обмене воспоминаниями, образами и чувствами.
Последовала еще одна длительная пауза – Глаэдр переваривал услышанное. Когда же он снова заговорил, то в голосе вместе с удовлетворением звучал и легкий оттенок насмешливого удивления:
«Ты слишком честолюбив, если считаешь, что способен и дальше безнаказанно убивать шейдов. Даже самые старые и мудрые Всадники не решились бы в одиночку напасть на шейда. Однако ты уже дважды сходился с ними в поединке, а это, на мой взгляд, ровно в два раза больше, чем для большинства людей вообще возможно. Будь же благодарен судьбе за подобное везение и остановись на этом. Пытаться превзойти шейда в умении драться – все равно что дракону пытаться лететь выше солнца».
«Согласен, – ответил Эрагон, – однако у нас немало таких же сильных врагов, как шейды, а может, и сильнее, а Гальбаторикс может создать еще более могущественных тварей, чтобы погубить нас или хотя бы замедлить наше продвижение к столице. Всех созданных им чудовищ он использует совершенно беспечно, даже не задумываясь о том, какие разрушения и беды они приносят всей Алагейзии».
«Эбритхил, – сказала Арья, – Эрагон прав. Наши враги стали чрезвычайно опасны… Впрочем, ты и сам это прекрасно понимаешь, – прибавила она очень мягко. – Тогда как Эрагон еще во всех отношениях не успел достигнуть нужного уровня мастерства и подготовиться к тому, что ждет нас впереди. Я старалась сделать все, что в моих силах, чтобы его научить, но всякое мастерство, прежде всего, должно зависеть от стремления самого человека, а не от усилий его наставника».
Слова Арьи, сказанные в его защиту, согрели сердце Эрагона. Но Глаэдр отвечать ей не торопился.
«Ты права, – промолвил он наконец, – однако Эрагон не научился и должным образом управлять своими мыслями, чему, безусловно, обязан был научиться в первую очередь. Ни одна из его способностей – как умственных, так и физических – не слишком ценна по отдельности. Эти способности важны лишь все вместе, но все же способности умственные стоят на первом месте. Можно одержать победу, сражаясь и с умелым заклинателем, и с умелым фехтовальщиком, благодаря одной лишь силе собственного ума. Твой разум и твое тело, Эрагон, должны пребывать в равновесии, но когда приходится выбирать, что именно тренировать в первую очередь, то разум, конечно же, предпочтительней. Арья, Блёдхгарм, Йаела – все вы прекрасно знаете, что это именно так. Почему же никто из вас не вменил себе в обязанность продолжить обучение Эрагона в этом направлении?»
Арья опустила глаза, точно провинившаяся девчонка, а у Блёдхгарма шерсть на плечах затрепетала и встала дыбом. В легком раздражении он приподнял верхнюю губу, показывая острые белые клыки, и первым решился ответить дракону, причем говорил он на древнем языке.
«Арья является здесь послом нашего народа, – сказал он, – а меня и моих товарищей прислали сюда, чтобы защищать жизнь Сапфиры и Эрагона, и до сих пор это было достаточно сложной и требующей немалого времени задачей. Мы все, разумеется, пытались помочь Эрагону, однако негоже нам обучать Всадника, и мы не смеем даже предпринимать подобные попытки, пока еще жив один из его истинных и главных наставников, пока он присутствует в этом мире, хотя так было и не всегда, и до сих пор наставник этот, пожалуй, даже пренебрегал своими святыми обязанностями».
После слов эльфа в душе Глаэдра словно заклубились грозовые тучи. Казалось, вот-вот ударит молния, и Эрагон даже немного мысленно отодвинулся от него, опасаясь, что гнев дракона падет и на его голову. Правда, Глаэдр был более не в силах физически причинить кому бы то ни было вред, но он по-прежнему был чрезвычайно опасен. Если бы, утратив власть над собой, он позволил своему гневу вырваться наружу, никто из них не смог бы противостоять его мощи.
Решительность, даже грубость Блёдхгарма потрясла Эрагона – он никогда еще не слышал, чтобы эльф так разговаривал с драконом. Но, подумав немного, понял, что Блёдхгарм, должно быть, нарочно так вел себя, желая растормошить Глаэдра, вытащить дракона из его скорлупы, привлечь его внимание к проблемам реального мира, не дать ему вновь погрузиться в пучину своего горя. И, поняв это, Эрагон восхитился мужеством эльфа, хотя в глубине души ему все же казалось, что столь оскорбительная манера вести себя – это отнюдь не самый лучший подход к Глаэдру. И уж точно не самый безопасный.
А в душе старого дракона сверкали громы и молнии, мысли его так и метались, и он хватался то за одну, то за другую, а потом прорычал тоже на древнем языке:
«Ты перешел все границы, эльф! Не тебе судить мои действия. Тебе даже отчасти не дано понять, что я потерял. Если бы не Эрагон и Сапфира, если бы не мой долг перед ними, я бы давно уже утратил разум. Так что не обвиняй меня в пренебрежении своими обязанностями, Блёдхгарм, сын Илдрид, если не горишь желанием сразиться со мной, последним из Старейших».
Блёдхгарм снова обнажил клыки и зашипел, но в лице его Эрагон заметил нечто, похожее на удовлетворение. Однако, к его ужасу, эльф продолжал наступать:
«В таком случае и ты не обвиняй нас в том, что нам не удалось должным образом подготовить Эрагона, ибо за это должен нести ответственность ты, Старейший, а вовсе не мы. Весь наш народ вместе с тобой оплакивает гибель Оромиса, все мы сочувствуем твоему безмерному горю, но ты не можешь ожидать от нас жалости и особого снисхождения к твоим переживаниям, когда мы вступили в войну с самым страшным, смертельным нашим врагом – с тем, кто уничтожил почти всех представителей твоего народа и убил твоего Всадника!»
Теперь ярость Глаэдра напоминала извержение вулкана. Черная, ужасная, ярость эта билась о сознание Эрагона с такой силой, что, казалось, внутри у него сейчас все треснет и развалится, и душа его трепетала, точно жалкий парус на ураганном ветру. Случайно глянув на противоположный край поля, он заметил группу варденов, которые, побросав на землю оружие, стиснули руками виски, морщась от невыносимой головной боли.
«Жалость, снисхождение?!» – проревел Глаэдр. Казалось, он с трудом выталкивает из себя каждое слово, и каждое его слово звучало, как приговор судьбы. И Эрагон чувствовал, что где-то в глубинах души дракона зарождается нечто ужасное, и, если дать этому ужасному зародышу созреть, это может стать причиной множества печалей и сожалений.
И тут заговорила Сапфира. Ее мысли легко, точно вошедший в воду нож, пресекли бушующие страсти Глаэдра.
«Учитель, – сказала она, – я все это время тревожилась о тебе. Приятно узнать, что ты снова крепок и здоров душою. Никто из нас не может сравниться с тобой в мудрости и могуществе, и поверь: нам очень нужна твоя помощь. Без тебя мы не можем даже надеяться на победу над Гальбаториксом и Империей».
Глаэдр что-то грозно прогрохотал, но не стал прерывать Сапфиру презрительными замечаниями или оскорблениями, не отказался ее слушать. Похоже, ее лесть доставляла ему удовольствие, хотя и весьма незначительное. В конце концов, решил Эрагон, если драконы на что-то и могут клюнуть, так точно на лесть, и кто-кто, а Сапфира это знает отлично.
Не умолкая и не давая Глаэдру времени на ответ, Сапфира продолжала:
«Поскольку ты больше уже не можешь пользоваться своими крыльями, позволь мне предложить тебе свои – в замену. Воздух спокоен, небо чисто, и было бы так приятно полетать высоко над землею, выше, чем осмеливаются летать даже орлы. После столь долгого заключения внутри Элдунари ты должен постараться оставить в прошлом все тяжкие размышления и снова ощутить, как прекрасно парить в восходящих потоках воздуха».
Черная буря в душе Глаэдра немного утихла, но все еще была достаточно мощной и грозной, готовой в любую минуту вскипеть с новой силой.
«Это… было бы приятно».
«В таком случае мы полетим вместе. Но вот еще что, учитель…»
«Да, я слушаю тебя, малышка».
«Сперва мне нужно кое о чем тебя спросить».
«Ну, так спрашивай».
«Ты поможешь Эрагону овладеть истинным мастерством фехтования? И можешь ли ты ему в этом помочь? Он не так хорошо владеет мечом, как ему следовало бы, а я вовсе не хочу потерять своего Всадника».
Все это время Сапфира говорила с большим достоинством, однако была в ее голосе и некая молящая нотка, и, слушая ее, Эрагон чувствовал в горле колючий комок.
Грозовые тучи в душе Глаэдра развеялись сами собой, и там осталось лишь бескрайнее серое и пустое пространство, показавшееся Эрагону невыразимо печальным. По краю этого пространства – памяти дракона – двигались странные, едва различимые фигуры, похожие на сгорбленные старинные памятники, и Эрагон чувствовал, что ему совсем не хотелось бы встретиться с этими «памятниками».
«Хорошо, – сказал наконец Глаэдр, – я сделаю для твоего Всадника, Сапфира, все, что в моих силах. Но после того, как с уроками фехтования будет покончено, он должен позволить мне учить его тому, что я считаю нужным».
«Договорились», – тут же ответила Сапфира, и Эрагон заметил, что Арья и остальные эльфы вздохнули с облегчением; похоже, не только он, но и они все это время от волнения задерживали дыхание.
Эрагону на время пришлось прервать мысленную связь с Глаэдром, потому что к нему настойчиво обращалась Трианна и еще несколько заклинателей, примкнувших к варденам, и все они спрашивали: что это было такое? Отчего их души и мысли терзало и рвало в клочья нечто непонятное? Отчего все люди и животные в лагере ведут себя как пришибленные? Собственно, от лица всех говорила одна Трианна:
«Ответь, Губитель Шейдов, на нас готовит атаку Торн или Шрюкн? Что это было такое?»
Трианна была в такой панике, что это подействовало и на Эрагона: ему вдруг тоже захотелось бросить на землю свой щит и меч и где-нибудь спрятаться.
«Нет никакой атаки, все хорошо, – попытался он успокоить Трианну. Существование Глаэдра было тайной для большей части варденов, включая Трианну и подчинявшихся ей заклинателей, и Эрагону очень хотелось эту тайну сохранить, чтобы ни словечка о золотистом драконе не достигло ушей шпионов Гальбаторикса. Однако лгать, пребывая в контакте с чужим разумом, было чрезвычайно сложно. Практически невозможно не думать о том, что ты как раз и хочешь скрыть от своего мысленного собеседника. Эрагон постарался как можно быстрее завершить этот разговор, объяснив случившееся так: – Просто я под руководством эльфов практиковался в магии, но вышло не слишком удачно. Я потом тебе объясню, но уверяю тебя: беспокоиться совершенно не о чем».
Он не сомневался, что Трианне его слов было недостаточно, и вряд ли ему удалось убедить заклинателей, что все в порядке. Однако они не посмели требовать от него более подробных объяснений и, попрощавшись, прервали с ним мысленную связь.
Арья, должно быть, заметила, как изменилось выражение его лица, потому что сразу подошла к нему и тихо спросила:
– Что-то случилось?
– Нет, все нормально, – так же тихо ответил Эрагон и кивнул в сторону воинов, подбиравших с земли брошенное оружие. – Мне просто потом придется ответить им на некоторые вопросы.
– Ах так? Но ты не сказал им…
– Конечно нет!
«Вернемся к прерванному разговору!» – прогрохотал у обоих в ушах голос Глаэдра. Эрагон и Арья тут же разошлись в разные стороны и вновь включились в мысленную дискуссию с золотистым драконом.
Понимая, что, возможно, совершает ошибку, но все же не в силах сдержаться, Эрагон спросил:
«Учитель, ты действительно можешь научить меня тому, что мне знать необходимо, еще до того, как мы достигнем Урубаена? Ведь у нас так мало времени, и я…»
«Я могу начать прямо сейчас, если ты внимательно будешь меня слушать, – сказал Глаэдр. – Внимательно, гораздо внимательнее, чем прежде. И беспрекословно мне подчиняться».
«Я готов и слушаю тебя, учитель».
И все же Эрагон не мог не задаваться вопросом, что в действительности дракон знает об искусстве фехтования. Глаэдр мог, конечно, многое узнать от Оромиса, как и Сапфира многое узнавала от него, Эрагона, но, несмотря на разделенный с Оромисом опыт, сам-то Глаэдр, естественно, мечом никогда не владел – да и как он мог? Эрагону казалось, что, если Глаэдр станет учить его парировать удары, это будет примерно то же самое, как если бы он, Эрагон, учил дракона парить в восходящих потоках воздуха над щекою горы. Эрагон мог бы объяснить это умение, но, разумеется, не так хорошо, как Сапфира, ибо его знания были вторичны, и тут не могло помочь никакое абстрактное умение осмысливать чужой опыт. Должно быть, какая-то часть этих сомнений просочилась сквозь поставленные Эрагоном мысленные барьеры, и Глаэдр, услышав их, насмешливо фыркнул – точнее, изобразил это мысленно, ведь навыки, приобретенные телом, забыть невозможно.
«Любой бой ведется по одним и тем же правилам, Эрагон, – сказал он, – и все достойные воины в чем-то похожи друг на друга. Преодолев определенный предел в восприятии, тебе уже не важно, чем ты сражаешься – мечом, когтями, клыками или хвостом. Это правда, ты, Всадник, должен отлично владеть привычным тебе оружием, однако любой, имея время и желание, тоже может достигнуть в этом истинного мастерства. Для этого просто требуется воображение и умение мыслить, а как раз этими качествами и обладают все лучшие воины, даже если с виду они и представляются тебе совершенно не похожими друг на друга. – Глаэдр немного помолчал, потом вдруг спросил: – Ты помнишь, что я сказал тебе однажды?»
И Эрагон, не помедлив и секунды, ответил:
«Я должен научиться видеть то, что у меня перед глазами. И я пытался, Учитель. Правда, пытался!»
«Но по-прежнему почти ничего не видишь! Посмотри на Арью. Почему она может от раза к разу одерживать над тобой верх? Потому что она тебя понимает, Эрагон. Она знает, кто ты, как ты мыслишь, и именно это позволяет ей с таким постоянством побеждать тебя. Почему Муртагу удалось так здорово тебя… выпороть на Пылающих Равнинах? Ведь ничуть не сильнее и не ловчее тебя».
«Потому, наверное, что я устал, был совсем без сил, и…»
«А как Муртагу удалось ранить тебя в бедро во время вашего последнего поединка, тогда как ты смог ему только щеку оцарапать? Я скажу тебе, Эрагон, почему это произошло. Не потому, что ты устал, а он был бодр и свеж. Просто он тебя понимает, а ты его нет. Муртаг просто знает больше тебя, а потому имеет над тобой власть. Как и Арья. – Глаэдр помолчал, потом снова заговорил: – Посмотри на Арью, Эрагон. Хорошенько посмотри. Она видит тебя таким, какой ты есть, но разве ты способен так ее видеть? Разве ты достаточно хорошо ее себе представляешь, чтобы понять, как можно нанести ей поражение?»
Эрагон посмотрел на Арью. Она тоже смотрела на него в упор, и в ее глазах он прочел решительность и желание во что бы то ни стало обороняться, защищаться. Казалось, она одновременно и бросает ему вызов, предлагая попытаться раскрыть ее тайны, и очень боится того, что может произойти, если он эти тайны действительно раскроет. Сомнения бурлили в душе Эрагона. А действительно, достаточно ли хорошо он ее знает? Может быть, ему лишь казалось, что он ей близок? Может быть, он сам себя обманывал, принимая чисто внешние проявления за душевную приязнь?
«Ты тогда позволил себе рассердиться больше, чем следовало бы, – мягко сказал Глаэдр. – Гнев имеет право на существование, но в данном случае он тебе не поможет. Путь воина – это путь познания. Ты можешь проявить гнев, но должен сражаться с помощью знаний, при этом не теряя самообладание от гнева. Иначе боль и разочарование будут твоей единственной наградой.
Ты должен сохранять спокойствие, даже если по пятам за тобой, щелкая зубами, гонятся сто кровожадных врагов. Освободи свои мысли, пусть они будут подобны поверхности глубокого озера, отражающего все, что находится рядом, но при этом остающегося гладким и невозмутимым. И вместе с этим спокойствием к тебе придет понимание. Ты освободишься от иррациональных страхов, связанных с вопросами побед и поражений, жизни и смерти.
Ты не можешь предсказать каждое событие в своей жизни, не можешь каждый раз, встречаясь с врагом, гарантировать собственный успех. Но, видя все и ничего не упуская из виду, ты без особых трудностей сумеешь приспособиться к любым переменам. Воин, способный легче других приспособиться к неожиданному – это воин, который и проживет дольше других.
Так что смотри на Арью, смотри и старайся увидеть то, на что смотришь, а потом поступай так, как сочтешь наиболее соответствующим данным условиям. И, начав действие, не позволяй собственным мыслям отвлекать тебя. Думай, не думая, как если бы ты подчинялся инстинкту, а не разуму. А теперь иди и попробуй снова».
Эрагон потратил совсем немного времени на то, чтобы собраться и вспомнить все, что он знает об Арье: о ее вкусах и привычках, о манере вести себя, о наиболее важных событиях ее жизни, о том, чего она боится и на что надеется, но самое главное – о том мощном темпераменте, что в ней таится, являясь основой всего, в первую очередь – ее отношения к жизни… и к сражениям. Все это он постарался учесть и, исходя из этого, представить себе самую суть ее личности. Это была труднейшая задача, особенно с тех пор, как он увидел в Арье прекрасную женщину, которую обожал, о которой страстно мечтал… Сейчас нужно было посмотреть на нее как на целостную личность, личность очень сложную и существующую совершенно независимо от его собственных нужд и желаний.
Выводы ему пришлось сделать весьма поспешно, и он опасался, что все они слишком примитивные, почти детские. Затем, решительно отбросив в сторону неуверенность, он шагнул вперед и поднял свой меч и щит в знак того, что готов к поединку.
Он чувствовал, что Арья ожидает от него применения какого-нибудь нового приема, но начал поединок с того же, что и в оба предыдущих раза, резкого выпада с поворотом, пытаясь нанести ей косой удар в правое плечо, не защищенное щитом. Эта уловка ее вряд ли обманула бы, но заставила бы задуматься, что он намерен предпринять дальше, и он понимал: чем дольше она будет размышлять, тем лучше.
Правая нога Эрагона наткнулась на острый камешек, и он невольно чуть отклонился вбок, чтобы не потерять равновесие. Это движение почти не нарушило плавность его движений, но Арья отреагировала моментально и с воинственным кличем кинулась в атаку.
Их сверкающие мечи скрестились раз, другой, а потом Эрагон вдруг совершенно отчетливо понял, что сейчас Арья нанесет ему удар в голову. Предваряя этот удар, он резко повернулся и моментально нанес ей колющий удар, целясь в ключицу, которая оказалась бы незащищенной, если бы она ударила по его шлему.
Интуиция его не подвела, однако расчет оказался ошибочным. Он нанес удар так быстро, что Арья не успела убрать руку и рукоятью меча отразила темно-синее острие Брисингра. Клинок скользнул мимо, не причинив ей никакого вреда. А через секунду весь мир, казалось, покачнулся, перед глазами Эрагона заплясали красные и оранжевые искры, и он упал на одно колено, опираясь обеими руками о землю. В ушах у него стоял глухой гул.
Когда этот гул немного утих, Эрагон услышал голос Глаэдра:
«Не пытайся двигаться слишком быстро или слишком медленно. Совершай движение в точно выбранный момент, и твой удар окажется не слишком быстрым и не слишком медленным, зато достаточно легким. Точный расчет – вот главное в сражении. Ты должен обращать особое внимание на рисунок движений противника и их ритм и тогда увидишь, в чем он особенно силен или слаб, когда он чувствует себя скованным или, наоборот, чрезвычайно ловким. Постарайся соответствовать ритму его движений в том случае, когда тебе это выгодно, или же, наоборот, постарайся сбить его с ритма, и тогда сам сможешь направлять ход сражения. Для начала хорошенько усвой хотя бы это. Просто запомни, а позже подумай над моими словами. А теперь попытайся снова!»
Сердито сверкнув глазами, Эрагон посмотрел на Арью, поднялся на ноги и энергично тряхнул головой, словно прочищая мысли. Ему казалось, что он уже в сотый раз встает в боевую позицию. Последний, нанесенный эльфийкой удар заставил новой болью вспыхнуть все его многочисленные ссадины и синяки, он чувствовал себя, точно старик с пораженными артритом суставами.
Арья откинула назад свои роскошные волосы и ободряюще улыбнулась, показывая крепкие белые зубы. Но ее улыбка на Эрагона не подействовала. Он был сосредоточен на задаче текущего момента и совершенно не собирался во второй раз поддаваться на одну и ту же уловку эльфийки.
Улыбка еще не успела соскользнуть с ее губ, а он уже ринулся вперед, опустив Брисингр довольно низко и выставив вперед щит, которым как бы прокладывал себе путь. Как он и надеялся, столь низкое положение его меча смутило Арью, заставив поспешить, – она тут же нанесла рубящий удар, который вполне мог перерубить ему ключицу, если бы он позволил ее мечу попасть в цель.
Эрагон низко присел, уходя от удара, и меч Арьи со звоном ударился о его щит. Тем временем Эрагон, взмахнув в повороте Брисингром, нанес ей весьма хитрый удар по ногам. Но Арье удалось блокировать этот удар щитом, а потом тем же щитом она с такой силой ударила Эрагона в грудь, что у него напрочь перехватило дыхание.
Последовала короткая пауза. Оба кружили по полю, и каждый выискивал наиболее слабое место противника. Напряжение, казалось, висело в воздухе, воздух был прямо-таки им пропитан. Арья не сводила глаз с Эрагона, а он – с нее. Движения обоих были быстрыми, резкими, точно у хищных птиц, в них так и бурлила энергия, ища выхода.
Напряженное ожидание лопнуло, точно сломанная стеклянная палочка-указка. Эрагон нанес удар первым, Арья парировала; их клинки мелькали с такой скоростью, что порой становились почти невидимыми. Когда они обменивались ударами, Эрагон старался Арье в лицо не смотреть, но очень внимательно – как и советовал Глаэдр – следил за ее движениями и ритмом этих движений, помня при этом, кто она такая и как, скорее всего, поступит в ближайшую секунду. Ему ужасно хотелось победить! Он чувствовал, что просто лопнет с досады, если этого не произойдет.
Однако, несмотря на все его усилия, Арья ухитрилась-таки застать его врасплох и нанесла ему сильный удар в ребра рукоятью меча.
Эрагон остановился и выругался.
«Уже лучше, – услышал он голос Глаэдра, – значительно лучше. Ты почти точно сумел рассчитать время».
Читать бесплатно другие книги:
