Лондон Резерфорд Эдвард

– Не будем об этом, – нахмурилась она. – Ты хочешь сказать, что там должно было быть больше?

– Да, разумеется. – Супруг помялся, опять покачал головой. – Ничего не понимаю, – произнес он с трудом.

– Кто-нибудь мог украсть эти деньги?

– О нет. Вряд ли. – Бакалейщик пришел в недоумение.

– Кому известно, где ты прячешь сундучок?

– Никому, только нам с тобой. И Дукету. – Флеминг нахмурился. – Никто ничего не крал.

– Тогда почему там нет денег? – настойчиво спросила она.

Но бакалейщик так и не смог ответить.

Два дня спустя Булл завел доверительный разговор с Тиффани.

– Приходила дама Барникель, – пояснил отец. – Она спрашивала, не замечал ли я за юным Дукетом склонности к воровству. – Булл серьезно взглянул на Тиффани. – Я знаю, что он всегда тебе нравился, но будь добра, поройся в памяти хорошенько. Может, он делал или говорил что-нибудь подозрительное?

– Нет, отец. – Она ненадолго задумалась. – Нет, я правда ничего не припоминаю.

– Дама Барникель считает, – продолжил Булл, – что была кража и Флеминг может выгораживать парня. – Он поджал губы. – Ни в коем случае никому об этом не говори, особенно Дукету. Дама Барникель собирается не спускать с него глаз. Если парень ни при чем, то и незачем распространяться. Будем надеяться, что так оно и есть. – Он покачал головой. – Но за найденышей не поручишься. Дурная кровь…

Единственным другим человеком, с которым Булл, чуть поразмыслив, поделился этими тягостными раздумьями, был Силверсливз. Он верил, что сей юноша умеет хранить секреты, но также рассудил: раз Дукет нанес законнику оскорбление, Силверсливз постарается вспомнить, не ходила ли о подмастерье какая молва. Но тот, немного помедлив, явил ответ, который, по мнению Булла, его немало украсил.

– У меня нет причин жаловать этого малого, – сказал он. – Но я не слышал, чтобы за ним водились такие грехи. Он, может быть, авантюрист, но, по-моему, честен. – Силверсливз посмотрел на Булла. – Вам так не кажется?

Но Булл лишь пожал плечами.

– Я буду молиться за него, – произнес Силверсливз.

Весной 1380 года Эми заметила, что Бена Карпентера что-то гложет. Сперва он не хотел открываться, но когда все же сказал, она опешила. Карпентер расположился мыслями к Богу.

Интерес угрюмого ремесленника был не таким уж необычным. В последние годы о религии говорили все – не только в учреждениях духовных, но и на улицах и в тавернах Лондона. Однако причиной этого странного интереса была фигура весьма неожиданная: тихий ученый средних лет и со скромными достижениями из пребывавшего еще во младенчестве Оксфордского университета. Его имя было Джон Уиклиф.

Поначалу воззрения Уиклифа не содержали ничего возмутительного. Если он жаловался на продажность духовенства, то так поступали все церковные реформаторы на протяжении столетий. Но постепенно он разработал более опасные доктрины. «Всякая власть, – возглашал он, – исходит от Божьей милости, не от человека. Если Церковь может низложить злонамеренных королей, то почему не поступить так же с епископами и даже с папами?» Церковным властям такие речи не нравились, и это лишь побуждало оксфордского богослова к большим крайностям. «Если руки священника грязны, – заявлял он, – то я не могу уверовать в свершение чуда евхаристии».

Это был шок. Однако по-настоящему разгневало Церковь другое его заключение. «Не может быть правильным, – постановил он, – чтобы Священное Писание толковали для правоверных сугубо священники, которые зачастую грешны. Неужто Бог не властен говорить с каждым напрямую? Почему людям непозволительно читать Писание самостоятельно?»

Такое было неприемлемо. Католическая церковь всегда сохраняла за проповедниками право нести Слово Божье своей пастве. Да и Библия, как сказано, изложена на латыни, а потому недоступна для понимания простонародья. На это Уиклиф ответил самым вопиющим образом:

– В таком случае я переведу ее на английский.

Не приходилось удивляться, что Уиклиф пользовался у лондонцев популярностью. Святая церковь господствовала в средневековом мире столетиями, но никогда ее присутствие в городе не было настолько всепроникающим. Мрачный старинный собор Святого Павла нависал надо всем, и почти на каждой улице стояла церковь. Целые городские районы были отданы огромным монастырям и обнесены стенами. Пригороды изобиловали женскими обителями и больницами разнообразных орденов, равно как прекрасными домами и садами епископов и аббатов. Люди – во всяком случае, большинство – веровали в Бога, рай и адское пламя. Купцы по отдельности и гильдиями больше, чем когда-либо, жертвовали на отправление по себе в будущем заупокойных служб. Каждой весной таверны Саутуарка наводнялись паломниками, державшими путь к усыпальнице Бекета в Кентербери.

Но Церковь не чуралась и мирского. Она владела третью Англии. На улицах ежедневно попадались дородные чернорясники и даже серорясники-францисканцы, которые жили слишком роскошно, а молились слишком мало. Были священники, отпускавшие грехи за деньги, имелись женские монастыри со скандальной славой. А в последние годы Церковь опять раскололась, и два соперничавших папы клеймили друг друга – каждый называл другого самозванцем, а то и Антихристом. Церковь, как всякий крупный и могущественный институт, была естественной мишенью для сатиры. Бесстыдный оксфордский выскочка Уиклиф воззвал к простому здравому смыслу лондонцев. Все это суммировалось однажды вечером в реплике дамы Барникель, смотревшей на тучного чернорясника, который накачивался в «Джордже»:

– Если этот Уиклиф переведет Библию, я выясню, толстяк, что ты от меня скрывал.

Церковь объявила Уиклифа еретиком, Оксфорд его осудил. Но тем дело и закончилось. Реформатора взял под защиту сам Джон Гонт: он любил досаждать епископам. И Уиклиф спокойно продолжил свою работу по переводу Библии.

Большинство лондонцев воодушевленно соглашались с Уиклифом, но Карпентер относился к этим материям серьезнее. За долгие часы стояния с луком и труда в столярной мастерской парень не раз обдумал происходящее.

– Грядет что-то скверное, – предупредил он Эми. – Не знаю что, но Бог, наверное, даст знак.

Он продолжал работать и ухаживал за ней, как обычно. Какие бы ни бушевали бури, девушке казалось, что ее личный кораблик плывет с неизменной уверенностью. Иногда она опасалась, не слишком ли много Карпентер размышляет, но знала, что всегда может положиться на него.

Юный же Дукет жил беззаботно. Какое-то время, не ставя в известность болтливого Уиттингтона, он наслаждался услугами сестры Олив. Осваиваясь и входя во вкус, он спал уже и с несколькими другими женщинами. Но кое-что ставило его в тупик. Дела на рынке шли лучше, и Флеминг приободрился, но все равно периодически исчезал, и однажды Дукет застал хозяина наутро с налитыми кровью глазами и рукой, перевязанной после сильного ожога.

– Случайно вышло, – буркнул тот, но не стал вдаваться в подробности.

Еще более странно вела себя дама Барникель. Если Эми оставалась дружелюбной, то ее мать, похоже, изменила отношение к Дукету. Она зорко следила за ним. Держалась холодно. Он не мог понять почему.

Но Джеффри не позволял себе огорчаться из-за таких вещей. Если окружающие вели себя странно, он принимал это бодро и жизнерадостно. До конца его ученичества оставалось меньше двух лет, после чего предстояли решения более серьезные. А пока можно гулять вволю.

Год ознаменовался очередным катастрофическим походом на Францию. Совет избрал канцлером архиепископа Кентерберийского. Этот благонамеренный, но не особенно мудрый муж столкнулся с огромным счетом и совместно с парламентом решил учредить иной подушный налог. Вместо того чтобы взимать меньше с бедных и больше с богатых, архиепископ зачем-то решил ввести налог единый. Богатым, соответственно, предстояло платить меньше, а бедным – в три раза больше, чем прежде: целый шиллинг с человека.

– Нам и вправду скостят, – заметила дама Барникель домашним, – так как в прошлый раз достаточно ощипали. Но вы понимаете, что это значит для крестьянина? Шиллинг за себя. Еще один – за жену. Допустим, с ними еще живет пятнадцатилетняя дочь. Она пойдет за взрослую. Еще шиллинг. Итого – заработок за несколько недель. Где им столько взять, черт побери? – Она покачала головой. – Скверное дело.

Декабрьским днем 1380 года, когда город покрылся снегом и река спокойно несла свои воды под Лондонским мостом, Дукет, укутанный в шерстяные одежды, еще не успел подойти к церкви Святого Магнуса у северного входа на мост, как заметил приближение пары. Оба в богатых плащах, подбитых мехом, и меховых шапках; шагали они бок о бок, смеясь на ходу. Силверсливз и Тиффани были настолько поглощены друг другом, что не заметили его.

С последней встречи Джеффри и Тиффани прошло немало времени. После памятной беседы с Силверсливзом он вел себя осмотрительно и навещал ее лишь от случая к случаю в память о детской дружбе. «Сыграешь свадьбу куда раньше меня», – заметил он ей однажды с живостью.

Носатый юноша, раскрасневшийся на морозе, казался почти красивым. Лицо девушки было повернуто к нему, глаза весело сияли. В следующий миг они заметили его. В улыбке Тиффани не было ни тени неловкости – только благожелательность. Приветствие Силверсливза прозвучало шутливо и мирно, как подобало человеку, который удачлив в любви и встретил того, кто заведомо не может быть соперником. Разве не естественно? Разве законник не был смышленым молодым человеком из хорошей семьи с прекрасным будущим – достойным супругом, имевшим, в отличие от Дукета, все права на эту очаровательную девушку?

Тогда почему, когда они прошли, подмастерье вдруг испытал столь неистовое, удивительное чувство? Прилив тепла, знание полное и доподлинное: она – та самая, единственная.

Но это невозможно. Он не имел права. Пустые мечты. Он не мог, не должен влюбиться в Тиффани Булл.

Был канун дня святой Люсии и зимнего солнцестояния, полночь года. Долгая, глубокая ночь, темная, словно таившая природу вещей. Так и было, ибо за плотно затворенными ставнями скрывалась великая тайна – не что иное, как секрет самой вселенной.

То, что этот секрет очутился в границах города, объяснялось небольшим изменением географии. На различных участках подходных дорог новые границы города обозначались цепями, преграждавшими путь всякому движению без уплаты пошлин. Эти проходы именовались городскими решетками, или барами. На западе таких заграждений было два: в полумиле от ворот Ладгейт на улице, теперь называвшейся Флит-стрит, у старой обители тамплиеров – Темпл-Бар, а на таком же расстоянии от ворот Ньюгейт – Холборн-Бар.

Именно здесь, в юридическом квартале между Холборн-Бар и Темпл-Бар, собирались ученейшие мужи Лондона. Там издавна располагались инны – места проживания окрестных законников. Но в последние десятилетия число юристов настолько умножилось, что те слетались сюда стаями, как скворцы. Отдельные общежития и школы уже приобретали устойчивые названия: Грейс-Инн, Линкольнс-Инн. Этой востроглазой и галдящей публике сдавались даже владения тамплиеров, чей орден был распущен. По центру квартала, от Холборна на юг до Флит-стрит, тянулся узкий проезд под названием Ченсери-лейн. Именно здесь, на Ченсери-лейн, в каморке на последнем этаже, откуда, не будь заперты ставни, открылся бы вид на крошечный закрытый дворик, дотошно исследовался секрет вселенной.

Флеминг завороженно наблюдал, обратив вогнутое лицо к мерцавшим в очаге углям, а темная фигура перед ним продолжала трудиться. Чародей был одет в черную хламиду с вышитыми золотом изображениями Солнца, Луны и планет. Посреди комнаты на столе выстроилось десятка два мисок, склянок, флаконов, мензурок и реторт. Перемещаясь, чародей походил то на некую странную и опасную птицу, то на священника, свершающего обряд, но пассы его неизменно внушали благоговение и околдовывали.

– Принес ли меркурий?

Дрожа, бакалейщик протянул маленькую мензурку с двумя унциями жидкого металла.

– Славно, – одобрительно кивнул чародей. Он очень осторожно отмерил унцию и перенес в небольшой глиняный тигель. – Смотри за огнем, – приказал он.

Флеминг покорно взялся за мехи и поддерживал пламя, пока его собеседник нависал над столом.

Надо было отдать должное тщательности, с которой чародей занимался своим делом. Из одной миски он взял железную стружку, из другой – негашеную известь, к ним добавил селитру, винный камень, квасцы, далее – серу, жженую кость и гроздовник из склянки. Затем – волшебный порошок, фантастически дорогой, состава которого не раскрывал, и, наконец, будто любезно признавая ремесло посетителя, измельчил драгоценную перчинку из тех, что бакалейщик принес ему неделей раньше, которую добавил тоже. Следующие пять минут с лицом, наполовину скрытым в тени, он размешивал и нагревал это колдовское варево, после чего, удовлетворившись, благоговейно отлил немного в мензурку, повернулся и вперился мрачным взглядом в своего ученика.

– Готово, – сказал он мягко и нараспев.

У Флеминга перехватило дыхание.

– Ты уверен? – осмелился спросить тот.

Алхимик кивнул.

– Это Эликсир, – шепнул он.

Неудивительно, что Флеминга трясло. В Эликсире заключался секрет вселенной. И сейчас, о небеса, они будут получать золото.

Искусство – или наука – средневековой алхимии опиралось на элементарный принцип. Порядок присутствовал во всем: в строгом чередовании божественных сфер, восходящих к небесному своду. В ангельской иерархии от простых крылатых посланников до лучезарных серафимов, пребывающих близ Бога Отца. Так обстояли дела и в природе: каждый элемент подчинялся божественному порядку в восхождении от грубейшего к более чистому.

Это относилось и к металлам. Философы выделяли семь, каждый из которых соответствовал той или иной планете: свинец – Сатурну, олово – Юпитеру, медь – Венере, железо – Марсу, меркурий – ртуть – назывался, как и планета, серебро – Луне, а золото, металл самый чистый, – ослепительному Солнцу.

Но в этом заключалась удивительная тайна: с течением времени тепло Земли постепенно преобразует все эти металлы, этап за этапом, в формы очищенные; железо станет ртутью, ртуть – серебром, пока наконец в самом конце времен все не обратится в чистейшее золото, перейдя в последнее и совершенное состояние.

Философы задавались вопросом: нет ли способа ускорить этот процесс и перевести металл из формы грубой и низкой в благородную золотую? А потому не приходилось удивляться, что ученые, названные алхимиками, подобно паломникам, искавшим исцеления при святынях, и книжным рыцарям, стремившимся обрести святой Грааль, искали субстанцию, способную заставить металлы трансформироваться в чистое состояние. Это магическое вещество, чем бы оно ни было, наверняка заключало в себе секрет вселенной и приобрело название Эликсира, или философского камня.

И Силверсливз его нашел.

Бенедикт Силверсливз практиковал магическое искусство алхимии уже пять лет, и Флеминг был лишь одним клиентом из многих, благоговевших перед ним; каждый верил, что секретом делились только с ним. Силверсливз был в этом деле великий мастер. Он мало того что удивлял своими познаниями даже людей образованных, но и действительно умел превращать неблагородные металлы в драгоценные. По крайней мере, так считали его клиенты, ибо видели, как он это делал.

Основа же данного чуда была очень проста, и Силверсливз, хотя и разработал много хитроумных вариантов этого фокуса, всегда предпочитал самый легкий. Именно этим он и занимался сейчас.

Нацедив в тигель несколько капель Эликсира, он поставил посудину на огонь. Серьезно взирая на дело своих рук, он принялся помешивать смесь длинным тонким жезлом. В знак особого доверия он даже дал помешать бакалейщику. Флеминг не знал, что до его прихода Силверсливз поместил в жезл несколько крупиц чистейшего серебра, которые удерживались маленькой восковой пломбой на кончике. По мере помешивания воск таял и крупинки выпадали. Он мог проделать такую штуку с любым металлом.

И так его клиенты раз за разом наблюдали появление железа в расплавленном свинце и наглядное образование серебра из железа, олова или ртути. Не видывали они лишь одного – получения золота.

Ибо в том была мудрость Силверсливза. Если он мог превратить простой металл в серебро, то когда-нибудь, несомненно, преуспел бы и в достижении главного. Вера зрителей была глубока, а жадность – еще сильнее. Подобно игрокам, опьяненным азартом, они приходили к нему снова и снова. С деньгами.

– Дело не в железе и ртути, – объяснил он. – Их вы, кстати сказать, можете принести. Дело в порошке для изготовления Эликсира. Он стоит целое состояние. Поэтому мне нужна ваша помощь.

Действительно, он не мог получить даже грана меньше чем за пять марок.

Эликсир состоял в основном из мела и сухого навоза, а потому Бенедикт Силверсливз, не утвердившись еще должным образом в своей профессии, зарабатывал неплохо и жил припеваючи.

Зачем он это делал? Уведомив Булла о скромности своего состояния, он сильно преуменьшил подлинные размеры бедствия – по сути, откровенно солгал. К моменту кончины его вдовой матушки семейные средства истощились настолько, что он остался практически без гроша.

Молодому человеку не пристало быть нищим. Богатый купец мог приветствовать в своем доме младшего сына из семейства джентри: домашний капитал обеспечивал юноше известную опору; кроме того, ему обычно начинали оказывать некоторую финансовую поддержку. Он мог приветить честолюбивого малого из старой лондонской семьи вроде Силверсливзов, с хорошими перспективами, исходя из наличия у того каких-то средств. Но возьмите такого юношу и оставьте без оных – тот мигом превратится в авантюриста, объект подозрений и порицаний. Поэтому Силверсливз придумал способ нажитьскромное состояние. Его добрый конь и богатые одежды были целиком оплачены такими, как Флеминг, несчастными глупцами. Более того, ему предстояло продолжать это занятие по ходу всего длительного и осторожного ухаживания за богатой невестой. Чего-чего, а терпения и выдержки ему было не занимать.

Флеминг легко попался на удочку в первый же разговор с этим ученым молодым человеком в таверне «Джордж». Месяц за месяцем он покупал порошок, наблюдал за превращением металлов в серебро и втайне тратил свои сбережения, пока не оказался не в состоянии заплатить даже подушный налог. Но продолжал грезить. И заживут же они, когда дело дойдет до золота! Нечего и говорить – он купит «Джордж», «Табард», все гостиницы от Саутуарка до Рочестера, да и до Кентербери. Дама Барникель сможет делать, что ей вздумается. Он даст ей все роскошные наряды и меха, о каких она мечтала. Жена будет благословлять его, любить и даже уважать, как уважали мужей другие жены. А Эми выйдет замуж за джентльмена. Или за Карпентера, если ей хочется. Вот будет им счастье! Его сердце так и таяло в хрупкой грудной клетке, а вогнутое лицо сияло. Возможно, нынешней ночью все и произойдет.

Большинство шарлатанов, предававшихся этому преступному ремеслу, объясняли фиаско изъяном в оборудовании или ингредиентах. Однако у Силверсливза имелось решение поизящнее.

– Эликсир безупречен, – говорил он. – Вы сами проверили серебро, нами полученное. Вы знаете, что оно чистое. Но последний переход к чистейшему золоту – трудное дело. Даже Эликсир должен действовать в согласии с расположением звезд и планет. Когда наступит благоприятное соединение, обещаю: мы достигнем успеха.

Именно поэтому в полночь, в самую густую тьму, а также потому, что решил купить Тиффани новый чепец, он отправил к бакалейщику посыльного со срочным сообщением: «Меркурий восходит. Приходи ночью».

Великий катаклизм 1381 года застал Джеффри Дукета врасплох. Впрочем, его наблюдали лишь очень немногие в Англии. Весна в том году прошла довольно спокойно. Флеминг ходил подавленный, но юноша, ничего не знавший об алхимических пристрастиях хозяина, мало о том задумывался. Он раз или два навестил Тиффани и слышал в доме Булла, что Силверсливза принимали там всей семьей, оказывая все большие почести.

Правда, до него доходили рассказы о недовольстве в глубинке. Возмутительный новый налог порождал беспорядки. Крестьяне рассвирепели и скопом уклонялись от уплаты, особенно в восточных графствах. Но все это не слишком заботило Дукета.

В марте налоговые сборы оказались неутешительными, и совет при мальчике-короле решил действовать более активно. Однажды утром Дукет услышал новости: «Сборщиков отсылают обратно в Кент и Восточную Англию». Богатый и стойкий Кент, близкий к столице, своими здоровыми нравами был во многом подобен Лондону. Однако в Восточной Англии, независимой издревле, подушный налог стал особенной проблемой. Если в большинстве графств у многих деревень имелся землевладелец, который из доброты сердечной или расчета помогал беднейшему крестьянству платить налог, то на востоке, где преобладали мелкие независимые хозяйства, таких благотворителей было меньше и крестьянство оказалось под серьезным ударом.

Апрель и май отличились сообщениями о деятельности сборщиков. Городу Норвичу пришлось тяжко: в одних его стенах сыскалось шестьсот разъяренных неплательщиков. В сельской Восточной Англии таких было выявлено свыше двадцати тысяч, и всех обязали платить – каждого десятого!

В начале июня вести стали более зловещими. «В Эссексе убили тех сборщиков». Днем позже: «Поднялось пять тысяч крестьян. Они отряжают гонцов в Кент». И до захода солнца по Чипу пронесся вполне надежный слух: «Кент восстает». Утром 7 июня Дукет услышал, что мятежники атаковали Рочестерский замок. Он не поверил, но позднее спросил у Булла, которого встретил на улице.

– Боюсь, что правда, – мрачно подтвердил купец. – Мне только сказали, что туда подалась половина крестьян из окрестностей Боктона. Они и вожака выбрали, – проворчал он. – Какой-то тип по имени Уот Тайлер.

Великое английское крестьянское восстание началось.

Покуда сбирались жители Эссекса и готовилась к бунту оставшаяся часть Восточной Англии, Уот Тайлер быстро провел своих людей по старой дороге в Кентербери. Архиепископа, которого обвиняли в подушном налоге, там не было, так что они разграбили дворец и распахнули двери тюрьмы. Затем Тайлер развернул свои отряды: настало время сквитаться с юным королем.

Поход на Кентербери не только дал Тайлеру возможность организовать людей, но и возымел другое важное следствие. Из архиепископской темницы был освобожден проповедник Джон Болл, давно пребывавший в разладе с Церковью из-за своих подстрекательских высказываний. Не будучи ученым, как ненавидевший его Уиклиф, он агитировал за радикальное реформирование всего королевства и являлся народным героем. С Тайлером во главе и Боллом в роли пророка все предприятие начало выливаться в крестьянский крестовый поход.

И Лондон дрогнул, ибо к нему стягивались настоящие полчища: с северной стороны эстуария Темзы наступали люди из Эссекса, с южной – отряды Тайлера. В каждой орде были десятки тысяч человек. Маленький король и его совет укрылись с перепуганным архиепископом в Тауэре, но не имели войск, способных справиться с таким количеством мятежников. Архиепископ – в душе безнадежно – взмолился о снятии его с канцлерской должности, и никто не знал, что делать.

Весть прилетела днем в среду, когда Дукет и Флеминг закрывали лавочку. «Они здесь. Эссексцы разбивают лагерь на Майл-Энд». Это всего в паре миль от ворот Олдгейт – входа в город. «Тайлер в Блэкхите!», то есть где-то на том же расстоянии на южном берегу Темзы. Весь торговый Уэст-Чип поспешил по домам, и бакалейщик последовал его примеру. На Лондонском мосту им сообщили: «Мэр приказывает поднять ночью здешний навесной мост». По всей Хай-стрит в Саутуарке заколачивали дома, а дама Барникель встретила их в «Джордже» с мрачным лицом. В руке у нее была здоровенная дубина. Они сложили товары, заперли и перекрыли вход во двор. Более ничего сделать они не могли. Дама Барникель проинспектировала свои владения и одобрительно кивнула.

– Где девчонка? – нетерпеливо спросила она.

Эми куда-то сбежала. Но через несколько минут объявилась, спокойно вошла в дом, и мать, удовлетворенно хрюкнув, забыла о ней. Но когда в кухне появился Дукет, его вдруг схватили за руку, дернули, и он очутился в углу лицом к лицу с Эми. Он осознал, что та необычно бледна.

– Помоги, – прошептала она. Когда же парень спросил, в чем дело, тихо расплакалась: – Бен! Не могу его найти. Боюсь, он попадет в беду.

– Я бы не стал беспокоиться, – утешал ее Дукет. – Он не может быть далеко. Да и мятежники еще не вошли в город.

Но Эми лишь покачала головой.

– Ты не понимаешь, – прошелестела она. – Не в этом дело! – Видя его замешательство, она пояснила: – Я думаю, он решил присоединиться к ним. Мне кажется, он в Блэкхите.

Дукет шагал с удовольствием. Дорога на Кент, забиравшая к юго-востоку, пологими уступами поднималась все выше, пока близ участка, где река выписывала большую южную петлю у селения Гринвич, не устремлялась по верхней гряде. Здесь, на широком открытом плато, которое простиралось на восток, раскинулась обширная пустошь Блэкхит.

По пути он влился в людской поток. Желая либо присоединиться к мятежникам, либо просто поглазеть, сюда стекались жители из всех окрестных деревень: из Клэпхема и Баттерси позади; из Бермондси и Дептфорда вниз по реке. Многие эссексцы с Майл-Энда воспользовались паромами, чтобы побрататься с пришельцами из Кента. Но у Дукета все равно захватило дух от Блэкхита.

Такой толпы он прежде не видывал и не мог сосчитать число – тысяч пятьдесят? Через пустошь на милю раскинулся огромный вольный лагерь, купавшийся в теплом свете раннего летнего вечера. Горели немногочисленные костры, стояли палатки, виднелись лошади и фургоны. Большинство крестьян, отмахав шестьдесят миль от Кентербери, сидели прямо на земле. Дукет видел широкие загорелые лица; многие не носили штанов. Повсюду стоял густой, приятны запах деревни. Но самым заметным был общий настрой. Он ожидал увидеть зловещую и лютую армию, однако оружие имелось лишь у немногих, и все казались жизнерадостными. Дукет подумал, что все это больше смахивает на праздник, чем на битву.

Он опасался, что вовек не сыщет Карпентера, но через четверть часа заметил его – тот разговаривал с какими-то кентскими мастеровыми. Дукет направился к ним в надежде, что этот мрачный субъект не обозлится преследованием.

Карпентер, казалось, искренне ему обрадовался. Он держался оживленнее, чем всегда. Представив ученика своим товарищам, он взял его за руку и повел к месту, откуда был виден всадник, отдававший распоряжения каким-то людям.

– Вот Тайлер, – сказал ремесленник, и Дукет уставился на крепкого человека.

Тот был одет в кожаный колет, а смуглое лицо уже исполнилось командного вида.

Когда Дукет деликатно заметил, что Эми волнуется, а дама Барникель готовится защищать таверну от повстанческих орд, Карпентер лишь рассмеялся:

– Ты не понимаешь, это добрый народ! – Он сделал широкий жест. – Все они преданные ребята, пришли спасать королевство. Завтра на переговоры приедет сам король. Раз он услышал нас, все будет в порядке! – Карпентер улыбнулся. – Разве не здорово?

Дукету это показалось маловероятным, и он бы поспорил, не зашевелись в тот миг южный фланг лагеря. Какие-то люди тянули открытую повозку. По всему лагерю пролетел шепот, и народ уже поднимался и шел к повозке, будто влекомый чьей-то незримой рукой.

– Идем, – позвал Карпентер.

Пройдя прилично, они заняли выгодную позицию, и долго ждать не пришлось. Через считаные минуты появился Тайлер. Рядом ехал на серой кобыле высокий ширококостный человек в бурой рясе. Он спешился, взгромоздился на повозку и тотчас воззвал, огласив пустошь трубным зовом:

– Джон Болл приветствует всех вас!

И пятьдесят тысяч душ тут же притихли.

Проповедь Джона Болла не походила ни на что, слышанное Дукетом прежде. А ведь мысль наипростейшая: все люди рождаются равными. Если Бог назначил существовать господам и слугам, Он сделал бы так в момент Творения. В отличие от Уиклифа, который утверждал, что всякая власть дается Божьей милостью, народный проповедник пошел дальше. Любое господство есть зло, всем богатством надлежит владеть сообща. Без этого дела в Англии не наладятся.

Но что за слог! Поистине сей проповедник знал, как обращаться к сердцам англичан. Рифмуя и прибегая к аллитерациям, он изрекал фразы, западавшие в душу каждому. «Гордыня правит во дворцах! – восклицал он. – Властители погрязли в обжорстве! Законники предаются распутству…» И Дукет видел, как Карпентер отзывался на каждое высказывание, кивая и бормоча: «Истинно так. Истинно верно».

– Пошто лорд греется в своем особняке, а бедный Петр Пахарь[43] мерзнет в поле? – спросил Болл. – Пора Джону Правдивому покарать разбойника Хоба![44] – вскричал он грозно. – Имейте же нынче отвагу! Вы сокрушите их. С правом и мощью! Хотеньем и уменьем!

То был насыщенный, звучный говор англосаксонских предков. Затем Болл вернулся к простой библейской теме, и так, чтобы слышал каждый, проскандировал строки, что прославили его проповеди и застряли с той поры в английских присловьях:

Он завершил речь громогласным «аминь», и толпа дружно взревела. Карпентер, мрачно сверкая глазами, повернулся к Дукету со словами:

– Разве я не говорил, что все будет в порядке?

Дукет надеялся убедить Карпентера вернуться домой, но мастеровой о том и слышать не хотел.

– Мы должны дождаться короля, – заявил он.

И Дукет, чуть слышно бранясь, остался на ночь в огромном лагере под звездами. Он много чего узнал, бродя и беседуя с жителями глубинки. Часть из них, как Карпентер, никому не желали вреда и явились помочь королю навести порядок. Они уверяли Дукета, что нужно лишь очистить страну от всякой власти. «Тогда, – твердили они, – люди станут свободны».

Парню эта мысль казалась странной. Он знал, что означала свобода в Лондоне. А именно: старинные привилегии и городские стены защищали лондонцев от королевских солдат, иностранных ремесленников и торговцев. А также что подмастерье мог стать квалифицированным, хотя и не высшей пробы ремесленником, а то и мастером. Она означала и наличие гильдий, уордов, олдерменов и мэра – все на своих местах, подобно небесным сферам. Случалось, правда, что беднота выступала против зажиточных олдерменов, особенно если те уклонялись от уплаты налогов. Но даже она понимала необходимость власти и порядка, иначе где оказалась бы свобода Лондона?

Однако в жителях глубинки юноша распознал совершенно иное представление о вещах: порядок, не установленный человеком, но более размытый, продиктованный временами года. Людской порядок виделся им не надобностью, как лондонцу, а бременем. «Зачем землице господин?» – спросил один. Они мечтали стать свободными земледельцами, как англосаксы в старину.

Дукет заметил и кое-что еще. Будучи спрошены, откуда они, почти все крестьяне гордо именовали себя кентцами, будто речь шла о племени. Окажись он на другом берегу среди эссексцев, результат был бы тот же. Англы, юты, разные группы саксов, датчане и кельты – Англия, как всякая европейская страна, оставалась мозаикой, составленной из старых племенных земель. И Дукет тем вечером начал понимать то, что было ведомо всем мудрым правителям Англии: Лондон – коммуна, но графства во времена смут неизменно тяготели к порядкам древнейшим.

Если, как клялся Карпентер, жители Кента не желали зла королю, то в прочих намерениях Дукет был не столь уверен. Когда он поинтересовался мнением одного малого о проповеди, тот ответил:

– Он просто обязан стать архиепископом Кентерберийским.

– И станет, как прикончим нынешнего, – мрачно подхватил его товарищ.

Отходя ко сну, Дукет обдумывал эти слова.

Рассвет посулил еще один погожий день, но парень проголодался, а в лагере, похоже, не было никакой пищи. Он прикинул, что произойдет дальше. Но не успело солнце толком взойти, как вся честная компания, повинуясь приказу Тайлера, потянулась с пустоши по широкому живописному склону к Темзе и Гринвичу. Дукет же увидел, что на другом берегу точно так же собирается эссекская орда.

Они прождали час. Прошел и другой. Дукет уже собрался уйти, когда заметил большую ладную барку, которая в сопровождении еще четырех шла к ним на веслах. Прибыл юный король. Дукет смотрел, захваченный зрелищем. Барка была полна разодетыми господами – великими людьми королевства. Но впереди, у всех на виду, стоял подросток, в личности которого никто бы не ошибся, – высокий, стройный, с соломенно-желтыми волосами. Ричарду II исполнилось четырнадцать, и он уже принял бразды правления в свои руки. Совет под предводительством устрашенного и потерявшего надежду архиепископа умолял его не ходить. Но сын Черного принца имел отвагу. «Хорош», – подумал Дукет, глядя на его силуэт в утреннем свете.

Приветственный рев был оглушителен и разлетелся над рекой. Пассажиры барки, за исключением короля, казались испуганными. Барка остановилась в двадцати ярдах от берега. Затем молодой король поднял руку, толпа притихла, и он звонким голосом обратился к людям:

– Судари, я пришел. Что вы имеете мне сказать?

Дукет отметил у него легкое заикание.

Ответом стал новый рев, в котором тот различил многие выкрики:

– Да здравствует король Ричард!

– Благословен будь король!

И более зловещие:

– Отдай нам голову архиепископа!

– Где предатели?

Через считаные секунды Дукет увидел, как по приказу Тайлера несколько человек погребли к королевской барке с петицией.

Король прочел.

– Тайлер просит выдать головы всех изменников, – сказал кто-то рядом.

Затем Дукет стал свидетелем того, как король пожал плечами, мотнул головой и королевская барка развернулась.

– Измена! – взревела теперь толпа. – Измена! – неслось вдогонку удалявшейся барке.

Потом раздался клич:

– Выступаем!

Если бы люди на мосту прислушались к Буллу, английская история могла пойти иначе. Побагровев лицом, он стоял посреди Лондонского моста под тревожными взглядами оставшихся дома Тиффани, жены и слуг и орал конному олдермену:

– Во имя Господа, делай, как тебе сказано! Поднимай мост!

Он был абсолютно прав: распоряжения мэра прозвучали яснее некуда. Однако стоило орде из Кента устремиться через Саутуарк, сей олдермен, ответственный за мост, отказался подчиниться приказу.

– Пусть остается как есть, – изрек он.

Почему? Было ли то изменой, как многие утверждали впоследствии? Бессмысленное обвинение. Страх перед чернью? Возможно. Но днем раньше трое других олдерменов побывали на Блэкхите и доложили, что Тайлер и его люди настроены верноподданнически и вполне безобидны. Очевидно, этого человека сумели убедить и он совершенно неправильно оценил ситуацию.

– Не надо их распалять! – сказал он. – Пусть проходят.

– Болван! – крикнул Булл, помчался назад в свой дом и принялся запирать двери и ставни.

Через считаные минуты движущаяся масса поглотила здание с семейством Булла внутри.

Дукет дважды надеялся остановить друга. По пути к «Джорджу» он высмотрел даму Барникель, грозно стоявшую с дубиной у двери. Он попытался направить Карпентера к ней, ибо она-то уж точно остановила бы его, но сзади вдруг поднажали, и их пронесло мимо. На Лондонском мосту колыхалась толпа в ожидании перехода, тогда как другие двинулись вдоль южного берега к Ламбету.

– Поворачивай, – упрашивал Дукет. – Быть беде!

Но Карпентер отказался.

– Да никакой беды не будет, – возразил он. – Вот увидишь!

И когда они вошли в город, Дукету почудилось, что так оно и есть. Тайлер строго-настрого приказал: никаких грабежей. Лондонцы держались настороженно, но дружески. Пришельцы из Кента растеклись по улицам, и Дукет, проходя мимо, видел, как они останавливались и расплачивались за еду. Основная масса прошла по Чипу, миновала собор Святого Павла и вышла через ворота Ньюгейт к Смитфилду, где на просторе и был разбит лагерь. Казалось, что вернулся добрый настрой вчерашнего дня. Поздним утром Дукет покинул своего товарища и пошел бродить по городу, исполненный любопытства. Ворота Олдгейт оказались открыты, и в них все еще втекали эссексцы с Майл-Энда. Был там и Чосер; взирая на них, он кривил лицо.

– Не знаю, почему ворота настежь, – сказал он. – Так или иначе, мои книги им не нужны. – И он глянул на просторные хоромы поверх ворот.

Дукет рассказал ему об увиденном и услышанном.

– Неужто крестьяне и впрямь победят?

– В других странах пробовали, – отозвался Чосер, – но всегда безуспешно. – Он улыбнулся. – Тебе не приходит в голову, что Тайлер сделается королем и его командиры станут новыми господами? Что касается дня сегодняшнего, – продолжил он, – будет буча.

– Откуда ты знаешь?

– Этим ребятам нечем заняться, – ответил поэт.

Его правота подтвердилась немного позже. С тех пор как Дукет покинул Карпентера на Смитфилде, прошел час, и толпа начала заводиться. Некоторые запели. Происходило и кое-что еще: к прибывшим присоединилась лондонская чернь. Среди нее встречались обычные подмастерья, но прочие были гаже. Вскоре зазвучали гневные возгласы. А дальше – либо по распоряжению Тайлера, либо по собственной воле – толпа вдруг сплотилась и потянулась к Вестминстеру. Чуть не дойдя до Чаринг-Кросс, она приблизилась к огромному, разросшемуся Савойскому дворцу – резиденции самого Джона Гонта. У нее появилась цель.

Савой охватило пламя. Грандиозному символу феодальных привилегий на Темзе суждено было вскоре превратиться в гору дымящегося пепла. Вопреки приказам Тайлера лондонское отребье перешло к грабежам. Дукет смотрел завороженно, но и печально, так как здание было прекрасно. Рядом стоял и тоже глазел Карпентер, оцепеневший, и время от времени бормотал: «Да, это правильно. Всему этому надлежит быть». Решив, что в толпе его другу ничто не грозит, Дукет немного прошел в сторону Темпла, где подожгли несколько домов, населенных юристами. А когда вернулся, то обнаружил, что Карпентер исчез. Он огляделся, нигде его не нашел и снова посмотрел на Савой.

Какие чары овладели плотником? Кто мог знать? Карпентер торжественно, будто во сне, входил во двор. Там сновали и другие, пытавшиеся выхватить из огня что под руку попадется, но мастеровой не последовал их примеру. Влекомый пламенем, он, как загипнотизированный, направлялся в одно из зданий. Героизм Дукета явился чистым инстинктом. Он не стал раздумывать и побежал.

Злая судьба назначила зданию рухнуть, едва он добрался до места. Он увидел, как Карпентер упал, и метнулся вперед – ухитрился вцепиться, вытащить, при этом сам изрядно обгорел. Карпентера ударило крепко, он был без сознания. С помощью какого-то парня Дукет сумел поднять его и унести прочь.

Через полчаса Карпентер пришел в себя, хотя и был потрясен да в ожогах; Дукет оставил его с доброй братией в больнице Святого Варфоломея и пошел к «Джорджу», дабы рассказать о случившемся Эми.

Джеймс Булл был не из тех, кто сдается. Да, за минувшие пять лет кузен его так и не пригласил. Да, год назад он послал Тиффани цветы, рассудив, что та уже достаточно взрослая для таких подношений, к ним он присовокупил неуклюжее стихотворение, так и не снискавшее признания. Но чем привлечь внимание кузена и заслужить одобрение?

Едва Джеймс Булл увидел, как в Лондон входят отряды Тайлера, он мигом понял, что делать. Большинство лондонцев ненавидели подушный налог. Многие симпатизировали жителям Кента. Иные присоединились к ним. Но Джеймс был далек от таких мыслей. Все это бунтовщики. Как поступать с мятежниками, он в глубине души знал всегда. Им нужно остановить. И этим он наглядно докажет, что является истинным Буллом. Держась на расстоянии, но следя за ними с глубочайшим подозрением, Джеймс дошел до Савоя. Там, взирая на происходившее, уяснил задачу.

Впоследствии он считал, что потрудился на славу. Вытащил из горящего Савоя трех вероятных мародеров и остановился, лишь когда понял настрой толпы: еще один подвиг – и его разорвут в клочья. Тогда Джеймс отправился за подмогой. Не найдя ни сержантов, ни каких-либо иных представителей власти, он поспешил обратно в сторону ворот Ладгейт, рассчитывая наткнуться на солдат. В конце концов, если он вознамерился прославить свое имя и произвести впечатление на кузена с Лондонского моста, ему придется совершить нечто исключительное и в присутствии свидетелей. Миновав пылавший Темпл и Ченсери-лейн, Джеймс увидел Силверсливза на его прекрасном коне.

– Отвезите меня в Тауэр! Нам нужна подмога! – крикнул Джеймс, но законник лишь молча взглянул на него и быстро уехал на запад, в обход Савоя на добрых полмили.

Поэтому Джеймс счел подарком судьбы одинокого мятежника, которого приметил, едва достигнув Лондонского моста. Ошибиться было невозможно: белая прядь, обожженные руки. Он бросился вперед, налетел на него, оба упали, и он вскричал: «Попался!» Да, ему благоволило само Провидение! Покуда задыхавшийся бунтарь тщился высвободиться, Джеймс увидел тучную фигуру своего кузена, приближавшегося к ним с моста, и завопил:

– На помощь, сэр! Этот малый грабил Савой!

Джеймс был изрядно удивлен, когда купец, осведомившись, уверен ли он, повернулся к смутьяну, будто знал его, и грозно произнес:

– Великолепно, Дукет. Ты за это поплатишься.

Время на кухне дома на Лондонском мосту тянулось медленно, час проходил за часом. Булл проигнорировал протесты Дукета. Зато Джеймс Булл, поспешивший в Тауэр, остался бы крайне доволен словами купца. «Хороший парень! Вырос молодцом, нельзя не признать. Должно быть, я недооценил его». Однако речь, с которой он обратился к подмастерью, была суровой:

– Останешься под замком, пока я не передам тебя законным властям.

Двери были заперты, ставни закрыты. С Дукетом осталась лишь девка-толстуха.

– Присматривай за ним, – велел Булл. – Если что-нибудь отмочит, бей тревогу.

Дукет время от времени поглядывал на толстуху. Наконец, за неимением занятия лучшего, он попытался растолковать ей, как Эми послала его на поиски Карпентера, каких событий он стал свидетелем и как, не помышляя о мародерстве, спас Карпентера из огня.

– Сама посуди, – заключил он, – я вообще ни в чем не виноват.

Но толстуха безмятежно жевала, ни слова не говоря.

Так продолжалось весь день. С утра на кухне была кухарка, но недолго. Она больше помалкивала, однако сообщила ему, что король собрался в Майл-Энд. Затем в доме на несколько часов воцарилась тишина. Но позже Дукет услышал гул приближавшейся огромной толпы. Судя по галдежу, рядом что-то происходило. Разнесся оглушительный рев. Потом толпа начала удаляться. Через час вернулась кухарка.

– Они проникли в Тауэр и убили архиепископа, – доложила она. – Надели его голову на пику посреди моста.

Вечером явился сам Булл. Он с отвращением взглянул на Дукета.

– Твои дружки добились успеха, – сказал он сухо. – Король даровал хартии, упраздняющие сервство. Они же в ответ не только умертвили архиепископа, но и поджигают дома и убивают любого, кто им не понравится. Покамест положили душ двести, сплошь невинных. Я подумал, что тебе будет приятно узнать.

Булл ожесточенно хлопнул дверью и запер ее.

Наступила суббота. С самого утра было тихо, но позже Дукет услышал топот многих ног. Раздавались крики, но непохожие на вчерашние. Выкликали по именам. Кто-то задержался у двери Булла. Спешные переговоры. Но вот голоса замерли вдали. Прошло два часа. Снова крики. Ликование. Смех. Процокали копыта, направляясь к двери. Кто-то вошел – тяжелой поступью, как показалось Дукету. Через полчаса дверь в кухню распахнулась и появился Булл.

– Похоже, король простил тебя, – произнес он хладнокровно.

Джеймс Булл видел все.

Очутившись после пленения Дукета в Тауэре, он не нашел там ни одного желающего отправиться к Савою, но его ревностное намерение послужить властям было столь очевидно, что сам олдермен Филпот предоставил ему коня и оружие.

– Ты можешь пригодиться, – заявил он.

Вот так и вышло, что в эту судьбоносную субботу Джеймс Булл стал очевидцем поразительной кульминации восстания.

Рано утром, посетив мессу в Вестминстере, король английский Ричард II с небольшой свитой, состоявшей из дворян, мэра Лондона, Филпота и некоторых олдерменов, отправился к Смитфилду на переговоры с Уотом Тайлером.

Это был рассчитанный риск. До сих пор мятежники не выказывали желания причинить вред юному королю. Но они могли разорить Лондон. Прибывали и донесения о восстаниях по всей Восточной Англии.

– Может подняться вся страна, – сказал Джеймсу Филпот.

Если король Ричард сумеет убедить людей Тайлера разойтись, то большого кровопролития удастся избежать.

– А может, они передумают и убьют его, – заметил Филпот мрачно.

Когда же они прибыли, то выяснили, что Тайлер со своими людьми расположился на западном краю Смитфилда. Скромная королевская свита остановилась перед высокими серыми строениями приорства Святого Варфоломея. Орда представляла собой жуткое зрелище, и даже Джеймс поймал себя на том, что дрожит. Но сын Черного принца, имеющий в жилах кровь Плантагенетов – Эдуарда I и Ричарда Львиное Сердце, – выехал на середину в гордом одиночестве. Тайлер выступил ему навстречу.

Усмотрев лазейку, Джеймс протискивался вперед, пока перед ним не осталось лишь плечо мэра. Несмотря на проявленное в Савое усердие, он до сих пор не видел Тайлера, но теперь тот оказался всего в шестидесяти ярдах, и Джеймс отчетливо различил его черты. Он завороженно всматривался в смуглое лицо. Ему подумалось, что Тайлер, быть может, пьет горькую. Затем он нахмурился.

Тайлер времени не терял. Приветствовав короля дружелюбно, но лаконично, он с ходу изложил свои требования. Отмена всякого лордства. Никаких епископов, кроме одного – Джона Болла. Огромные церковные поместья необходимо конфисковать и передать крестьянам. И все люди должны быть равны под властью короля. Ричард отъехал к своему кортежу. Джеймс подслушал его приглушенное совещание с мэром и остальными. Он услышал слова короля: «Я скажу ему, что мы все рассмотрим». Затем Ричард вернулся к Тайлеру.

Но взгляд Джеймса Булла был прикован не к королю, а к Тайлеру: где он видел это лицо?

Получив ответ Ричарда, Тайлер ухмыльнулся. Кликнул, требуя эля. Один из его людей принес кружку. Тайлер поднес ее к губам, неряшливо выхлебал. Победно причмокнул.

Ну конечно! Стоило этому типу причмокнуть, и он вспомнил! Та самая, давняя ночь в «Джордже». Смуглый человек, чавкавший точно так же. Одно лицо? Да, он почти не сомневался. И далее Джеймс Булл вошел в историю Англии.