Лондон Резерфорд Эдвард

Сент-Джеймс был вынужден признать, что это так. При всем его гневе, пока он ехал домой, случившееся показалось ему странным.

– Он храбрый, бесшабашный дурак, – добавила графиня. – И вся вина на мне, коль скоро я выставила вас зверем.

Сент-Джеймс хранил молчание.

– Уильям! – воскликнула она. – Эту дурацкую дуэль нужно остановить!

– Было нанесено публичное оскорбление. Если я не отвечу, надо мной будет смеяться весь Лондон.

Она поразмыслила.

– Можно ли отстоять честь небольшим уколом? Капли крови хватит?

– Полагаю, что да.

Многие дуэли завершались лишь небольшим ранением, часто – в плечо, и секунданты спешили прервать поединок. Кончалось и смертью, но редко.

– Тогда заклинаю вас, не убивайте его! – воскликнула она. – Клянусь, он этого не заслужил! Сейчас я напишу ему, что мы помирились, отругаю и потребую впредь не спасать меня столь глупым способом.

– Значит, вы не считаете нужным от меня защищаться? – уточнил граф.

– Дело забыто. Ведь мы помирились? – Она поцеловала его. – Я никогда не изменяла вам, дражайший милорд, и никогда не изменю. – Она улыбнулась. – Идите отдохните, пока я буду писать.

В скором времени резвый лакей уже нес ее запечатанное послание на Джермин-стрит. Что до лорда Сент-Джеймса, то он не спал. Как положено, явился к жене и возлег подле, она же продержала его за руку несколько часов. Потом она задремала; он же, едва занялся рассвет, поцеловал ее и вышел с облегченным сердцем.

Путь до Гайд-парка занял всего пять минут.

Олений заповедник, раскинувшийся сразу к западу от Мейфэра, принадлежал вестминстерским монахам, пока его не отобрал король Генрих в эпоху роспуска монастырей. Стюарты открыли парк для народа, и длинная объездная дорога – королевская, route de roi – Роттен-Роу, как вскоре прозвали ее в простонародье, – превратилась в шикарное место для светских дам, не упускавших случая показаться там в экипаже. Еще большую прелесть имело другое новшество: был перекрыт ручей Уэстборн, после чего образовалось большое изогнутое озеро Серпентайн. Но спозаранку древние парковые дубы и безлюдные лужайки служили другой цели: здесь проходили дуэли.

Дуэли между джентльменами уходили корнями в далекое прошлое – времена средневековых сражений и много дальше, во глубину веков. Мода на частные поединки возникла только в изысканном XVIII столетии. Трудно сказать, почему так повелось. Возможно, благодатную почву для ссор создавал Уэст-Энд, густо населенный разного рода праздной публикой, которая, живя в тесноте, всем скопом предъявляла претензии на родовитость. Или на эту моду влияли кавалеристские нравы множившихся полков. А может быть, высшие классы под предводительством аристократов из тех, что совершили европейское Большое турне, по-обезьяньи перенимали обычаи французов и итальянцев. Так или иначе, на дуэлях отстаивались честь и достоинство. И пусть в дальнейшем, когда наступили времена не столь бесшабашные, эту практику сочли варварской, она, безусловно, побуждала общество к вежливости.

Закон был милосерден к дуэлям. В конце концов, в судах заседали такие же джентльмены, разбиравшиеся в этих материях. Дуэль не считалась убийством, ибо стороны проводили ее по обоюдному согласию. Убийство противника на дуэли каралось штрафом или формальным трехмесячным тюремным заключением. Тем и кончалось.

Присутствовали семеро: дуэлянты, по два секунданта с каждым – итого шесть; седьмым был врач. Кареты оставили чуть поодаль. Место, выбранное секундантами, находилось в лощине и дополнительно скрывалось раскидистыми дубами. Хотя в парке не было ни души, Сент-Джеймс остро осознавал присутствие птиц, чей утренний хор разливался окрест. Секунданты проверили клинки. Он снял плащ, передал секунданту, взял рапиру. На графе была свободная льняная сорочка с просторными рукавами – разумный выбор, благо ее как раз хватало, чтобы не продрогнуть в утреннюю прохладу. Он заметил капли росы на траве. Хорошо бы не поскользнуться.

Когда мужчины, повернувшись друг к другу лицом и опустив клинки, учтиво поклонились, солнце еще лишь тронуло блеском верхушки дубов. Клинки поднялись, сблизились и застыли. И вот две серебряные змеи затеяли бесшумный танец, истинный смысл которого понятен был им одним, после чего внезапно сошлись. Коротко лязгнула сталь.

Граф Сент-Джеймс был умелым фехтовальщиком, но Мередит намного превосходил его. Тем не менее Джек удивился тому, что противник не особенно наседал, и расценил это как хитрость. Он осторожно выждал, потом совершил единственный стремительный и смертоносный выпад. Рапира вонзилась точно в сердце лорда Сент-Джеймса.

Секунданты издали вопль. Врач сорвался с места, но через считаные секунды лорд был мертв.

– Господи, сэр, неужели вы не могли обойтись без этого?! – воскликнул врач.

Но Мередит только пожал плечами. Такова была сделка, заключенная им с леди Сент-Джеймс. И даже предпочти он передумать, записка, которую он получил от нее посреди ночи, уверила его в недопустимости снисхождения.

«Джек, ради бога, поберегитесь, – гласила она. – Он собирается убить вас».

Поздней ночью после того, как Джек Мередит задул свечу, он осознал, что дверь его камеры в Клинке бесшумно отворилась и внутрь прокралась фигура.

Он видел лишь призрачный силуэт, но сразу узнал духи. Она подошла, осторожно приложила к его губам палец и поцеловала в лоб.

– Нам некоторое время нельзя показываться вместе, – шепнула она, – но я за вас похлопотала. Поскольку Сент-Джеймс вызвал вас сам, а я сказала, что он хотел вас убить, ваше дело будет рассмотрено снисходительно.

Женщина подошла к окну, где стоял стул. Мередиту было слышно, как она принялась раздеваться. Он взялся за кремень, чтобы зажечь свечу, но графиня не позволила. Когда же приблизилась к его узкой постели, он различил на ней только короткую ночную сорочку. Его удивила изрядная грубость материи, но вскоре он об этом забыл.

Одетая в окровавленную сорочку мужа, леди Сент-Джеймс предалась любви с убийцей и тем завершила свое мщение.

Погожий месяц май расцветал, и Сэму с Сепом не удавалось договориться только о воровстве.

Трубочистное дело продвигалось отлично. Сообщником они взяли молодого человека, который был малость придурковат, но худо-бедно усвоил, что от него требуется. Постучавшись с одним из них в дом, он парой грубых слов посылал мальчика в трубу, оставлял его там и шел к дому соседнему со вторым, где все повторялось. Затем возвращался к первому, дожидался кого-то из домочадцев и начинал бранить Сэма или Сепа, кто там был, за проволочку, суля ему порку. В свою очередь, они съеживались и принимали вид такой жалкий, что мало где оставались без подачки. Обработав так пару домов зараз, они делились выручкой – не чаевыми, конечно, – с глуповатым подельником и жили в свое удовольствие.

Затем Сэм заявил, что можно устроиться лучше.

– Нам нужна всякая дребедень, – втолковывал он. – И не бери ничего слишком ценного – засекут. Тягай какую-нибудь ерунду, которой даже не хватятся. Если видишь золотую гинею и мелочь, гинею оставь, а серебряную монету возьми. Про нее подумают, что закатилась куда-нибудь, даже если заметят.

Но богатство накапливалось – серебряная монета там и сям, гребень слоновой кости, золотая пуговица. И Сэм терял терпение, наталкиваясь на нежелание Сепа воспользоваться этой очевидной возможностью.

Как было Сепу объяснить? Он сам не знал. Какой-то потаенный инстинкт внушал ему уважение к собственности, пусть даже у него не было ничего. Должно быть, в нем говорили пращуры Буллы, о существовании которых он пребывал в полнейшем неведении. Но ему не хотелось этого делать. Сэм уговаривал две недели, и только тогда он уступил.

– Ладно. Если выпадет случай.

– Хорошо! – отозвался брат. – Завтра мы как раз пойдем по особнякам на Ганновер-сквер.

Айзик Флеминг был ошарашен до глубины души, когда одним майским утром дверь лавки распахнулась и вошла леди Сент-Джеймс. Его потряс не только приход, но и невозмутимый вид, как будто их злополучная встреча ему примерещилась.

Лицо ее было безмятежно. Казалось, графиню ничуть не тронула смерть мужа, о которой писали все лондонские газеты. Она даже улыбнулась, остановив на Флеминге равнодушный взгляд, словно тот был частью осиянного солнцем пейзажа.

– Мне нужен свадебный торт, – небрежно бросила она.

И Флеминг, не получив иного объяснения ни ее присутствию, ни надобности в торте, низко поклонился и пришел в замешательство.

Леди Сент-Джеймс отлично преуспевала в своих намерениях. Магистраты не подвели и проявили снисхождение, а поскольку Мередит не имел средств для выплаты штрафа и всяко уже сидел в тюрьме, они решили не предъявлять обвинений и вовсе замять происшествие. Осталось одно – увериться в избраннике.

Сделка с Мередитом состояла из двух частей. Во-первых, он обязался спровоцировать и убить Сент-Джеймса; во-вторых – жениться на ней. Она, со своей стороны, пообещала покрыть его долги из состояния, отныне принадлежавшего ей. «А дальше, – как она выразилась, – мы будем жить долго и счастливо». До сих пор Мередит исправно следовал уговору, но леди Сент-Джеймс была осторожна. Она спрятала все семейные драгоценности и значительную часть денег. После замужества состояние перейдет под контроль нового супруга, а она, что бы ни выпало на ее долю в дальнейшем, не имела желания опять очутиться в мужской кабале. В отношении Мередита она исключила всякие случайности. Они поженятся до того, как она вызволит его из тюрьмы, заплатив долги. Графиня решила не затягивать с этим. Затем они покинут на год Англию, поездят по Европе, а после вернутся и заживут как ни в чем не бывало.

Конечно, найдутся люди, которых немного шокирует поспешный брак с убийцей мужа, но об этом она тоже позаботилась. Стараниями друзей уже поползли слухи о жестокости Сент-Джеймса. Она дала понять, что многие годы страдала молча. Некая особа, едва с ней знакомая, но надеявшаяся сойтись, даже назвала ее ангелом, мученицей. Графиня могла спокойно выходить замуж.

Но как сочетаться браком с человеком, который сидит в долговой тюрьме? Да еще второпях? В Лондоне образца 1750 года не было дела проще.

Должников издревле заточали в Клинк и Маршалси, но была тюрьма и побольше: Флит. В это старое здание за Ладгейтом еще со времен Плантагенетов препровождали должников всех мастей. Там содержались мелкие торговцы, адвокаты, рыцари и даже пэры, но особенностью Флита были представители духовенства. Они сидели там десятками. И как же было священнику расплатиться за постой, а то и умилостивить кредиторов? Своими трудами, конечно, ибо, несмотря на долги и отсутствие собственно церкви, он оставался вправе совершать таинство бракосочетания.

Во Флите могли поженить кого угодно – ни предварительных оглашений в приходах, ни вопросов. Можно было уже состоять в браке, можно было назваться вымышленным именем – достаточно заплатить, и настоящий священник узаконивал брак не хуже, чем сделал бы это в соборе Святого Павла. Иные священники настолько преуспевали, что платили надзирателю и открывали возле тюрьмы лавочки, откуда зазывали прохожих. Эта странная побочная деятельность Церкви Англии, осуществлявшаяся в полумиле, а то и меньше, от собора епископа Лондона, на протяжении нескольких поколений не встречала ни малейших препятствий со стороны церковных властей. Ее называли флитским браком.

Леди Сент-Джеймс уже договорилась с одним таким духовным лицом, выбрав кого поприличнее, и тот обязался по первому зову явиться в Клинк и совершить церемонию. Она решила, что только после этого Джек выйдет и вступит в игру, освобожденный от долгового бремени.

Дни текли, и ее раздражало только одно: свадьба без светского мероприятия. Она считала, что Джека лучше держать под замком до заключения брака. Тем более что секретность обязывала к немедленному отъезду из Лондона на какое-то время. И все же она была дитя общества. Рождена для него. И не могла не придумать способ отметить это важнейшее событие каким-то приемом. К тому же без праздника вся затея казалась ей неосвященной, почти нереальной. И в поисках выхода она вспомнила о Флеминге.

Он видел ее с опухшим, побитым лицом. Тогда ее взбесило его присутствие, но сейчас вдруг дошло, что он мог оказаться весьма полезен, будучи единственным свидетелем ее страданий. Прикинув, она поняла, что делать. Небольшой прием, несколько друзей, свадебный торт от Флеминга – нечто особенное, разумеется, заслуживающее упоминания. И пара слов:

«Я всегда обращаюсь к Флемингу. Лучше его не найти. Да он вообще славный малый! Однажды, знаете, увидел меня после того, как Сент-Джеймс… – Она так и слышала, как угасает ее голос. – Но мне кажется, что я могу ему доверять, как доверяю вам. Он будет помалкивать».

Ее друзья мигом нагрянут к Флемингу в магазин.

Уверившись в мысли, что без приема и впрямь не обойтись, она представила торжество, через день-два после бракосочетания в Клинке. Только самые близкие друзья. Круг избранных.

– Мне нужен торт, который запомнят, – заявила она Флемингу. – Что-то невиданное. Если мне понравится, то я, возможно, даже помилую вас и буду рекомендовать.

Она удостоила его кивка почти дружеского, насколько позволяла судить огромная пропасть, которая их разделяла.

Все это время Флеминг, уже чуть более искушенный в общении с высшим классом, гадал, будет ли ему заплачено.

– Если я останусь довольна, – небрежно обронила графиня, – я заплачу и по имеющемуся счету. Итого пусть будет сорок фунтов. Что скажете?

Сорок фунтов. Если она заплатит, он будет почти спасен. Он не мог не воспользоваться таким шансом ценой одного свадебного торта, даже лучшего. «И ей это отлично известно», – мелькнуло у него в голове. Но его вогнутое лицо расплылось в улыбке, изобразившей искренний восторг и признательность.

– Это очень щедро, ваша светлость, – сказал Флеминг. – Посмотрим, что можно сделать, чтобы удивились по-настоящему, – позволил он себе домыслить.

Леди Сент-Джеймс ушла в превосходном расположении духа.

– И что это будет за торт? – спросила после жена.

– Понятия не имею, – признался он хмуро. – И я держу пари, что она все равно не заплатит.

Бракосочетание капитана Джека Мередита и леди Сент-Джеймс состоялось на следующий день и прошло тихо. Невеста была без подружек. Таинство свершил пожилой священник из Флита. Дружкой был Эбенезер Силверсливз, облачившийся в великолепный камзол от узника, ныне покойного.

– Ну, Джек, а теперь я отправляюсь разбираться с вашими долгами, – объявила новоиспеченная жена, когда все закончилось.

– Когда же я выйду отсюда? – спросил ее супруг.

– Завтра, – ослепительно улыбнулась она. – По моему разумению.

Таких фешенебельных мест, как Фаундлинг – больница для брошенных детей в Корем-Филдс, что за Холборном, – в Лондоне было немного. Благами, столь удивительным образом излившимися на него, тот был обязан в основном композитору Генделю, который в период своего длительного проживания в Лондоне принял активное участие в нескольких добрых начинаниях. В последние годы он, приложив руку к строительству нового сиротского приюта, не только пожертвовал тому орган, но и создал там превосходный детский хор. В текущем году он уже дал несколько концертов с исполнением «Мессии», собрав весь Лондон и получив солидную сумму в семь тысяч фунтов, чем присоединился к тем немногим, кого запомнили не только за гений, но и за филантропию. На один такой концерт и вознамерились отправиться тем самым днем молодожены – капитан и миссис Джек Мередит, обосновавшиеся в особняке на Ганновер-сквер.

Миссис Мередит была счастлива, как никогда на своей памяти, а Джек всего несколько часов как вышел из тюрьмы.

Только теперь она могла сказать, что если любовь и жизнь были коварным сражением, то она победила. Она получила все, что хотела, добилась желанного мужчины и поместила подле себя. В доме царили мир и спокойствие. Это было новое чувство, к которому еще предстояло привыкнуть. Даже завтрашний маленький праздник, который она так старательно спланировала, вдруг показался незначительным. А годовое турне по Европе можно и сократить. «Довольно и полугода, – подумала она. – После уединимся в Боктоне». Эта захватывающая мысль подарила ей несколько чудесных минут, пока она готовилась к выходу, но тут тишину внезапно нарушил крик, сопроводившийся жалобным плачем.

– Что за чертовщина? – встрепенулся Джек, направился к двери и скрылся в коридоре.

Через минуту он вернулся, скалясь во весь рот и крепко держа за ухо чумазого босоногого оборванца.

– Боже мой, Джек! – вскричала она наполовину в ужасе, наполовину развеселившись. – Не надо тащить сюда эту гадость! Зачем ты его схватил?

– Да как же, – подмигнул он, – это опасный преступник! Ваш лакей сию секунду застал его за кражей шиллинга с кухонного стола. Он якобы трубы чистил! – Мередит повернулся к мальчишке. – Сейчас мы кликнем сыщиков с Боу-стрит, мелкое чудище. Что ты на это скажешь?

– Я ничего не крал! – завопил мальчик.

– Нет, крал.

– Впервые в жизни, сэр! Честное слово! Пожалуйста, помилуйте!

Это было сказано так убедительно, что впору поверить.

– Джек, убери эту тварь и делай что хочешь, – взмолилась хозяйка.

Но Джек Мередит, который, самое большее, и планировал-то надрать сопляку уши да выставить пинком за дверь, забавлялся при виде сажи, создавшей угрозу для чистенькой спальни жены. Оборвыш, уже ревевший, чрезвычайно кстати тряс башкой, разметывая сажу и побуждая миледи к негодующим возгласам. Ручейки слез прочерчивали на черных щеках белые дорожки. Приходилось признать, что зрелище было довольно жалким. Подобно зверушке, попавшей в когти крупного хищника, мальчуган вдруг сник и безвольно обмяк при капитане, дрожа от страха. Даже брезгливая хозяйка начала испытывать к нему некоторую жалость.

– Как тебя зовут, мальчик? – Она постараласьспросить поласковее.

Молчание.

– Ты всегда воруешь?

Яростное мотание головой.

– Разве ты не знаешь, что это плохо?

Искренний кивок: знаю.

– Тебя кто-то подучил? – спросил Мередит.

Снова кивок, теперь горестный.

– Кто?

Молчание.

В эту секунду, покуда взрослые переглядывались и пожимали плечами, малыш предпринял внезапную, отчаянную попытку к бегству. Дернувшись так, что ухо наверняка взорвалось нестерпимой болью, он вывернулся и помчался в коридор.

Тремя стремительными прыжками Джек настиг его, поймал за руку, втащил обратно и удивленно вскрикнул:

– Взгляните, какая странная штука!

Он поднял ладошку мальчика. Затем взялся за другую, такую же. Он также заметил, что в волосах, с которых осыпалась почти вся сажа, белела диковинная прядь.

– Какой занятный постреленок, – обронил он. – Но с норовом!

И оглянулся на жену.

Она стояла столбом, как будто увидела призрак, и безмолвно взирала на ребенка.

– Что такое? – встревожился Мередит.

Но леди Сент-Джеймс, вернувшись в чувство, сумела лишь вымолвить:

– О боже… Не может быть… Конечно… О господи…

А Мередит так опешил, что не заметил, как отпустил ребенка, который тут же выскочил на улицу и затерялся вдали.

Она будет молчать. Не скажет ему ни слова. Ее не взять ни уговорами, ни даже гневом.

– Дело в мальчике, с ним что-то не так? – спросил он настойчиво. – Пойти и разыскать его?

– Нет! Ни в коем случае! – вскричала она.

Больше она ни словом не обмолвилась о том, что ее потрясло. На концерт поехали молча. После она говорила о завтрашнем приеме и об отъезде на континент, но оставалась бледной и отрешенной. Какой бы ни был в ней похоронен секрет, Мередит видел, что тот причинял ей мучения. И все-таки она не хотела поделиться даже с ним.

Пока не пала темная и беззвучная ночь.

Была ли виной внезапность потрясения? Иль тайная расплата за события последних трех недель, когда она хладнокровно играла жизнью и смертью? А может быть, ее сердце, снискавшее наконец любовь, смягчилось и начало открываться? Она металась во сне, терзаясь душой и телом, не только от ужаса и угрызений совести. То была боль, тоска, великое и всесильное материнское чувство – именно последнее понудило ее на рассвете безотчетно выкрикивать снова и снова:

– Ребенок! О боже! Мое потерянное дитя!

Проснувшись, она обнаружила Мередита безмолвно сидевшим в кресле возле постели. Он бережно, но твердо взял ее за руку и осведомился:

– Что вы сделали с ребенком? Не отрицайте. Вы говорили во сне.

– Отдала, – призналась она. – Но, Джек, это было давным-давно. Все в прошлом. Теперь ничего не исправить. Давайте уедем, сегодня же, и обо всем забудем.

– Чей он был?

Она помялась:

– Это не важно.

– По-моему, важно. Сент-Джеймса? – (Она помолчала. Затем кивнула.) – Значит, наследник?

– Наследником будет наш сын. У нас родится сын. Все достанется ему. Первый был… вы сами видели. – Ее передернуло при воспоминании. – Он был… У него на руках…

Но капитан Джек Мередит знал, к чему обязывал долг во имя спасения и его души, и ее.

– Я убил отца. Но будь я проклят, если лишу наследства ребенка, – сказал он спокойно. – Если вы не примете ребенка назад, мы расстанемся.

И она поняла, что так и будет.

– Вы, может быть, его вообще не найдете, – выдавила она наконец.

Поиски не затянулись. Хотя после вчерашней катастрофы юные Доггеты решили держаться подальше от Ганновер-сквер, им не повезло. Мередит свернул на Гросвенор-сквер и сразу наткнулся на чумазого оборванца с метлой, которую тот бросил, заметив преследователя, и пустился наутек. Малыш промчался по Одли-стрит и юркнул в сторону, но Мередит оказался на высоте и отловил его, не доходя до Хейс-Мьюз.

– Веди меня к отцу, а то хуже будет, – приказал он.

И они зашагали по направлению к Севен-Дайлсу.

Костермонгера они нашли в Ковент-Гардене, где все еще гудел цветочный рынок. Доггет стоял в рабочей шапке возле тележки. На руках у него были кожаные перчатки, которые он надевал всегда, берясь за тележку. Доггет строил глазки довольно хорошенькой торговке, но при виде Мередита и сына мгновенно переключился на них и спросил:

– Что случилось?

– Вчера ваш мальчик забрался в дом воровать, – ответил капитан.

– Быть этого не может, – возразил костермонгер. – Да он такого в жизни не сделает.

– Еще как сделает! – жизнерадостно парировал Мередит. – Но я пришел не поэтому.

– Полно, сэр! – осклабился Доггет. – Не драться же вы пришли, так-скэть?

– Не сегодня. Я должен выяснить, откуда у вас этот мальчик. Он вам родной?

– Пожалуй. – Доггет насторожился.

– Так да или нет?

– А че такое, сэр, пошто интересуетесь?

– Я капитан Мередит, – любезно отозвался Джек, – и у меня есть основания считать, что этот мальчик был брошен слугой, уволенным из некоего дома. – Он солгал не моргнув глазом. – Это все, что я пока могу сказать. Но если мальчик ваш, то и делу конец.

Теперь Гарри Доггет задумался всерьез.

– Я был ему отцом с самого малолетства, – произнес он наконец. – Пристроил, все путем. Не могу ж я отдать его незнамо куда.

– Ну так посмотрите на меня, – предложил капитан.

– Вы тянете на приличного джентльмена, – согласился Доггет и откровенно рассказал Мередиту, как нашел младенца в Севен-Дайлсе.

– Но, папка! – воскликнул мальчуган, искренне удрученный. Он не испытывал никакой симпатии к высокому незнакомцу и вконец растерялся.

– Варежку захлопни, ворье мелкое, – добродушно произнес костермонгер. – Куда тебе дотумкать, коль уродился не пойми как.

Тот нехотя притих.

– Но откель вам знать, что это он? – спросил капитана Доггет.

– А! По рукам. И волосам, – объяснил Мередит. – Приметный малец.

Да, признал костермонгер, этого не отнять.

И вот Гарри Доггет оставил тележку на попечение знакомого лоточника и отправился с ними на Ганновер-сквер, где при виде дома присвистнул и спросил:

– Намекаете, он тут поселится не слугой, а в семье? – Получив утвердительный ответ, изумленно покачал головой, отказался зайти и произнес: – А завтра можно? Просто повидать и увериться, что с ним порядок.

Ему было сказано, что не только можно, но и должно.

Так Джордж, бывший лорд Боктон, а ныне – новый граф Сент-Джеймс, вернулся в свой дом.

Однако для Айзика Флеминга рассвет ознаменовался не радостью, но ощущением безнадежного провала.

Если бы не те сорок фунтов! Деньги значили для него очень много. И дело было не только в том, что он в них отчаянно нуждался, – это, конечно, скверно. Но все было поставлено на один-единственный торт. В итоге что бы он ни придумал, желая порадовать ее светлость, деньги как бы нависали над ним с вопросом: «И все? За сорок-то фунтов?» Он рисовал себе замок, корабль, даже льва – разве что сделать не мог. Но не проходило и часа, как все уже казалось ему избитым, банальным, неинтересным. «Плохо дело, – подумал он. – Мне это не по зубам. Искры не хватает». Ему даже пришло на ум, что леди Сент-Джеймс была права, когда разнесла в пух и прах его прежние пирожные.

– Придется отказаться, – потерянно сказал он жене.

Однако ему остро нужны были эти сорок фунтов.

В тот день он проснулся в глубоком унынии. Счет за булыжники лежал как лежал, неоплаченный. Он заключил, что ему не хватит даже на скромный магазин на Флит-стрит. Возможно, будет лучше перебраться в район подешевле. «Мне конец», – пробормотал мужчина. Он предпочел бы произнести это громко и разбудить жену, но не стал. Вместо этого Флеминг печально отправился готовить печь для выпечки утреннего хлеба.

Заправив первую партию, он вышел на улицу. Флит-стрит еще пустовала. Ни единой телеги. Солнце ярко осветило небеса где-то над Ладгейтом, на востоке, и высокие волнистые облака в бледно-голубом небе напоминали распущенные женские локоны. Высоко над крышами Ладгейта ему было видно великолепное острие церкви Сент-Брайдс работы сэра Кристофера Рена, устремленное в небеса со всеми его восьмиугольными ярусами.

«Сент-Брайдс, – подумал Флеминг. – Отличное название для церкви, когда там свадьба».

И тут его посетила грандиозная идея.

Гости собрались в полном составе: всего два десятка самых близких и бесконечно светских друзей.

Все они, разумеется, знали, насколько скверно обращался с женой Сент-Джеймс, и глубоко сочувствовали. Им было известно и о пекаре Флеминге, чей особый торт, хотя еще и не появился на сцене, обещал быть замечательным. Некая леди, самая жадная до новостей, уже тайком отправила к пекарю лакея, дабы из первых уст выведать подробности давней встречи.

– Узнайте точно, какой ей подбили глаз, левый или правый, – приказала она. – Я не хочу попасть в дурацкое положение, все переврав.

Но даже эта драма вкупе с неожиданной свадьбой – пища для пересудов на многие недели вперед – отошли в тень, ибо их затмило последнее откровение, явившееся из дома номер семнадцать по Ганновер-сквер: обнаружение наследника.

Поразительная история. Злонамеренный слуга, умыкнувший ребенка, когда молодая жена буквально лишилась рассудка, и узнавание пропавшего чада в трубочисте. Все согласились, что это правда, так как не было ни одной разумной причины, по которой леди или ее новоиспеченный супруг сочинили бы подобную небылицу. Общество изъявило желание взглянуть на мальчика, но получило отказ.

– Это будет для него чересчур, – возразила мать. – Я должна его поберечь.

Она и впрямь настояла, а Джек согласился, чтобы оборвыш, который едва изъяснялся на приличном языке, не говоря уже об умении читать и писать, провел в изоляции как минимум год под началом наставника, и только потом его можно будет предъявить в свет.

– Подумать только – проделать все это в мгновение ока и покинуть город! – сетовала одна из леди. – Она заткнула за пояс всех! Я вне себя от зависти.

Что касалось новоиспеченной миссис Мередит, которая почти, хотя ни в коем случае не полностью, оправилась от шока минувшего дня, ее светский триумф, который обессмертил ее на целый сезон, увенчался свадебным тортом. Два лакея внесли его.

Идея, осенившая утром Айзика Флеминга, была настолько проста и в то же время так поразительна, что общество с первого взгляда распознало шедевр. Это был не один торт, а четыре, каждый последующий чуть меньше предыдущего, скрепленные сахарной глазурью и выстроенные ярусами, которые подпирались маленькими деревянными классическими колоннами, тоже в глазури. То была точная, насколько возможно для торта, копия колокольни церкви Сент-Брайдс постройки Рена. Такого торта еще не видывал свет. И без него уже не могла обойтись ни одна свадьба. Гости разразились аплодисментами.

Хозяйка же была так довольна, что очень скоро вспомнила о надобности рассчитаться с пекарем – и заплатила на другой день, перед отъездом из страны.

Однако разговор на углу улицы, который проходил на пике рукоплесканий, обрадовал бы ее меньше. Там беседовали Гарри Доггет и новый граф Сент-Джеймс.

– Значит, порядок? – спрашивал старший.

– Все здорово. Только приходится быть чистюлей да еще обувь носить. Это летом-то! Жуть.

– Не переживай.

– Они собираются научить меня грамоте.

– Ну и не повредит.

Мальчик был настроен задумчиво.

– Папаня, еще одно.

– Ну?

– Да год назад маманя нарезалась и кое-что брякнула мне про Сепа.

– И что же?

– Сказала, что ты нашел его в Севен-Дайлсе.

– Может, и нашел.

– Ну так а что я здесь делаю, если ты нашел его, а не меня?

– Судьба! – жизнерадостно отозвался Гарри Доггет. Он чуть подумал. – Смотри: это же ты залез в дом и попытался украсть шиллинг? – (Сэм кивнул.) – Значит, тебя они и получили.

– Но я же твой сын?

– Конечно мой.

– А Сеп – нет.

– Так это еще неизвестно, – ответил Гарри с несокрушимой логикой. – Когда я на него наткнулся, мне показалось, что мой. А они заладили, что потеряли похожего. Ну сам подумай, – предупредительно добавил он, – вдруг он вовсе не наш и не ихний? Но это уже не важно. Я знаю только то, – изрек Гарри Доггет с пафосом, – что ты, мой сын, взял и выбился в люди.

– Я лорд, – признал мальчик.

В ответ на сие откровение отец расхохотался так, что ухватился за ограду.

– Это как-то нехорошо, – заныл тот.

– Репой своей подумай, – уперся отец. – Хочешь всю жизнь кататься как сыр в масле? Глянь на этот дом. Ейная светлость говорит, что ты ее птенчик. Помалкивай и радуйся! Тебе что, не хочется быть лордом?

– Дело хорошее, – признал Сэм. – Видел бы ты ихнюю жратву. Ни одной сучьей устрицы!

– Вот и славно, – отозвался родитель. – Живи в свое удовольствие. Если придется туго, ты знаешь, где меня найти, но если вздумаешь упустить такой случай, я так надеру тебе задницу, что ты снова захочешь в лорды.

– Ладно. – Тот помедлил. – Папаня!

– Чего тебе?

– Скажи Сепу, чтоб забирал все, что я накопил.

Отец согласно кивнул:

– Будь здоров, Сэм. – И костермонгер ушел, весело насвистывая.

В следующем году миссис Мередит, бывшая леди Сент-Джеймс, скончалась при родах, и в свете установился траур на целый день. Ее супруг, хотя и женился повторно, остался опекуном юного графа Сент-Джеймса, каковую обязанность исполнял целиком и преданно, беря себе лишь разумную долю из состояния. Маленький граф души в нем не чаял. Но те, кто помнил старого графа, отмечали, что сын обладал намного более веселым нравом, чем отец.

Сеп Доггет, подлинный лорд Боктон, стал пожарным и был счастлив, никогда не тоскуя по утраченному наследству, благо не знал о его существовании.

Но главное наследие оставил после себя Айзик Флеминг, изобретение которого принесло ему славу, богатство и шикарный магазин с эркером, по сей день стоящий на Флит-стрит, а его свадебным тортам суждено прожить столько, сколько живы свадьбы.

Лавендер-Хилл

Страницы: «« « ... 4142434445464748 » ... »»