Лондон Резерфорд Эдвард
Юджин, как бы ни был доволен собой, никогда не упускал из виду намеченной цели. Сколько он стоил? Это выражение Пенни слышал в Сити ежедневно. А как еще было оценить человека в финансовом сообществе? Пока немного, если не принимать в расчет скромного наследства, которое ему предстояло когда-нибудь получить от родителей. Правда, он находился еще в начале пути, но постоянно выслушивал истории о честолюбивых юнцах, добившихся партнерства и разбогатевших менее чем за десять лет. «Не зевай, Юджин, – говаривали ему клерки. – Это главное».
Одним из способов немного заработать на стороне была биржевая игра, но сложно начать, будучи крайне стесненным в средствах. Его просветил приятель, молодой биржевой брокер.
– Юджин, фьючерсы! – заверил он. – Я покажу, как с ними работать.
Фьючерсный рынок – бойкий бизнес. Вместо покупки акции или облигации можно было условиться приобрести ее позднее, по сути заключив пари о ее будущей стоимости, а после найти другого покупателя и продать ему голую возможность по более высокой цене, получив прибыль, но не вложив в предприятие никаких денег. Такая торговля возможностями, в дальнейшем названная деривативами, зародилась в 1720 году во времена «Пузыря Южных морей». Она велась ежедневно, хотя формально была с тех пор незаконной.
Юджин вскоре счел ее хорошим способом поднатаскаться в рискованных сделках. Он завел книжечку, куда записывал все свои действия, и через год не только начал понемногу зарабатывать, но и разработал стратегию уравновешивания риска.
– Соображаешь! – сказал приятель. – Это вроде двойного пари на бегах!
Но именно эти упражнения поселили в Юджине первое беспокойство.
Он понял, что заодно, сам того не желая, мало-помалу воссоздавал картину деятельности банка «Мередитс». Пенни начал записывать важных деловых партнеров и оценивать состояние их дел. И медленно пришел к довольно неприятному выводу.
– Я не могу судить наверняка, – сказал он Флемингу, – но если эти фирмы пойдут ко дну, то потонет и Мередит.
– Не забывай, что за ним стоит граф Сент-Джеймс, – успокоил его крестный.
Все в банке знали, что старого графа воспитал дед Мередита, и тот в знак благодарности поддержал Мередита при основании банка. Старик любил время от времени туда заглянуть: казалось, что бизнес его развлекал.
– Так что смею считать, – заключил Флеминг, – он тебя не подведет.
Помимо Английского банка и Королевской биржи, в Сити развивался еще один деловой центр. В узком анклаве под названием Чапел-Корт, что неподалеку от банка, открылся длинный операционный зал новой Фондовой биржи, который использовался в основном людьми, занимавшимися бессчетными проблемами государственного долга. Его обитатели избрали себе участь вечных школяров. У них имелась даже большая лавка, где торговали булочками с кремом, пончиками и леденцами. Но самым удивительным был дом номер два по Чапел-Корт, превращенный великим боксером Мендозой в боксерский салон, где молодые брокеры и другие горячие головы устраивали поединки либо между собой, либо с профессиональными бойцами.
Однажды Юджину представился случай заглянуть к Мендозе за компанию с Мередитом, и он стал свидетелем любопытного зрелища. Юноша, проводивший бой, был невысок, но очень плотен. По пояс голый, он держал профессиональную боксерскую стойку. В волосах сверкала белая прядь, а шею он зачем-то завязал красным платком. Парень только что отправил в нокдаун брокера и жизнерадостно спрашивал, не хочет ли кто-нибудь еще попытать счастья. Тут его окликнул Мередит:
– Эгей, Джордж! Что вы тут делаете?
– Мое почтение, Мередит! – осклабился тот. – Раунд?
– Нет, благодарю. Джордж, это Юджин Пенни. – Он представил их. – Пенни, это мистер Джордж де Кетт.
И Юджин понял, что видит перед собой внука графа Сент-Джеймса.
О Джордже де Кетте слышали все. Пойдя по стопам деда, ценившего спорт, а не угрюмого лорда Боктона, он удостоился славы самого необузданного и развеселого сорвиголовы в Англии. Он ездил верхом не хуже жокея, дрался как бойцовый петух и плевал на социальные ранги. Что касалось женщин, то о его похождениях слагались легенды. Отец послал его на континент, и он отсутствовал два года, вернувшись оттуда совершенно неизменившимся. Джордж надел рубашку, сошел с ринга, продолжая непринужденно болтать с ними.
Через неделю, встретив Пенни на улице, он немедленно вспомнил его и пригласил в кофейню. Молодые люди замечательно посидели, обсуждая спортивные новости, но Пенни открыл, что круг интересов аристократа был шире, чем он предполагал. Тот основательно знал Италию и Францию и оказался весьма начитан. Ему даже нравилась поэзия.
– Сейчас все увлечены, разумеется, лордом Байроном. Он в моде. Но я люблю и Китса. Люди потешаются над ним, потому что он не джентльмен, но читали ли вы его прошлогоднюю «Оду к соловью»? Она прекрасна.
Джорджа интересовало и банковское дело, он расспросил Юджина о его житье-бытье. Тот рассказал даже о своих операциях с фьючерсами.
– По мне, так чистые скачки, – заметил молодой аристократ. – Изучи правила. Делай двойные ставки. Это дед научил меня всему, что я знаю. Хитрый старый черт, – улыбнулся он. – «Будь беспощаден» – так он сказал. «Если что-то не получается, бросай, прекращай терять время и шагай дальше». Согласны, что в этом и заключается искусство всякой коммерции?
Юджин подумал, что он, безусловно, прав. Но прекратит ли терять время его светлость, если банк «Мередитс» попадет в беду? И насколько беспощадным окажется благородный старый лорд Сент-Джеймс?
– По-моему, – сказал в конце года лорд Боктон Силверсливзу, – отец демонстрирует обнадеживающие признаки.
– Рассудочности, милорд?
– Нет, безумия. Вообще говоря, он может отправиться в тюрьму.
– Вам этого хочется?
– Конечно нет. Но если вы объявите его сумасшедшим, то от тюрьмы мы его спасем.
– А тюрьма вашим целям не послужит?
– Бедлам лучше, – фыркнул лорд Боктон.
– Что же он натворил? – осведомился Силверсливз.
Последние два года отец не давал лорду Боктону серьезных поводов к недовольству, и тот был разочарован. Строительство особняка в Риджентс-парке шло медленно, и лорд Сент-Джеймс, который терпеть не мог проволочек, купил взамен роскошный, но куда менее разорительный дом из тех, что ныне высились на восточной окраине парка. Что касалось опасных политических симпатий графа, то ситуация выровнялась. В правительство вошли два прогрессивных тори – Каннинг и Роберт Пиль, после чего в обществе начали даже шептаться о желательности скромных реформ. Если граф погружался в безумие, то сложившиеся условия не позволяли тому проявиться наглядно.
Помощь пришла из Сент-Панкраса. В 1822 году избранный аристократический приходской совет принял решение о строительстве в фешенебельном квартале новой церкви, по-настоящему достойной прихода. Ее задумали в греческом стиле, и совет пришел в восторг – иначе и не могло быть, благо строили для себя. Карпентер восстал, заявив, что «Господь не озаботится молитвами бедняков – их там не будет». Стоимость составила десятки тысяч, и совету пришлось повысить приходские налоги. «Простые жители Сент-Панкраса будут платить втрое больше прежнего!» – протестовал Карпентер. И тогда отказался платить граф Сент-Джеймс, назвавший затею чудовищной.
И сначала совет растерялся. Скандала ни в коем случае не хотели. Но пара его членов, оказавшихся знакомыми лорда Боктона, заверили всех, что этот номер не пройдет. «За ним потянутся сотни других», – предупредили они. Графу направили уже три заявления, а теперь подумывали об ордере на его арест.
– Пусть сперва арестуют, – удовлетворенно изрек Боктон. – А мы потом его выручим.
Холодным декабрьским утром Юджин оторвался от бумаг и удивленно взглянул на встревоженного Джорджа де Кетта, который вошел в контору и спросил Мередита. Через несколько минут Юджина пригласили в гостиную банкира.
– Лорд Сент-Джеймс арестован, – быстро объяснил Мередит. – Он отказался платить приходу.
– Я бы сам заплатил, – пояснил молодой Джордж, – но моего содержания не хватит.
– Может, лорд Боктон посодействует? – дерзнул спросить Юджин.
Те переглянулись.
– Я заплачу, – поспешил сказать Мередит. – Бог свидетель, Джордж, я обязан ему всем, что имею.
– Это придется делать осторожно, – заметил Джордж. – Если он прознает, что мы вмешались…
– Нам нужен человек неизвестный. Который не на виду, – отозвался Мередит.
Дело уладилось сравнительно легко. Как только Юджин выступил со своим предложением, он сразу отметил неимоверное облегчение, написавшееся на лице приходского клерка.
– Вы утверждаете, что эти деньги…
– Направлены приходскими доброжелателями, сэр.
– Я не расслышал вашего имени.
– О, я выполняю поручение анонимных кругов, сэр. Как видите, это полностью покрывает обязательства лорда Сент-Джеймса.
– Да. Это бесспорно.
– И в этом случае в его аресте, конечно…
– Больше нет надобности. Совершенно верно.
– Но если он отказывается платить? – возразил младший клерк.
– Пусть отказывается хоть до Судного дня, – резко осадил его старший, – но если он или кто-то уже заплатил, то какие могут быть претензии? Он не пойдет в тюрьму, даже если захочет, – добавил он удовлетворенно и вновь обратился к Юджину: – Сэр, я крайне обязан вам и тем, кого вы представляете. Вы избавили нас от серьезных хлопот. Что ж, все обвинения сняты. Его освободят через час, я лично прослежу.
Юджин поспешил к Холборну, довольный успехом. Но через четверть мили его остановил возглас: «Эй! Постойте, сэр!» Позади зазвучали торопливые шаги, и Юджин, обернувшись, узрел перед собой длинную темно-зеленую фигуру лорда Боктона в сопровождении мрачного носатого типа.
Случилось так, что лорд Боктон и Силверсливз только что навестили приходскую контору, дабы увериться, что их жертва благополучно сидит под замком и можно позаботиться о дальнейшем. Теперь они настигли его.
– Это вы приходили в приходскую контору? – спросил лорд Боктон.
– Может быть, и я, – ответил Юджин и сладким голосом продолжил: – Но, с другой стороны, может быть, и не я. А вам что за дело, позвольте узнать?
– Это вас не касается, сэр! Вы пытаетесь помешать осуществлению правосудия?
– Нет. – Он не пытался.
– Под арест захотели?
– Не особенно.
– Как вас зовут, сэр?
Юджин позволил себе изобразить очаровательное замешательство.
– Зовут? – нахмурился он. – Послушайте, сэр, а ведь странное дело! Не могу вспомнить.
И пока они ошарашенно смотрели, он резко свернул за угол и скрылся в боковом переулке.
Лорд Боктон и Силверсливз несколько секунд молча таращились друг на друга. Наконец Силверсливз подал голос:
– Он не помнит своего имени, милорд. А вот это уже несомненный признак безумия.
– Да будь оно проклято, ваше безумие! – завопил Боктон и в бешенстве устремился прочь.
1824 год
Тем днем они забрались дальше обычного, так как добрый сосед с телегой предложил их подбросить.
Люси и Горацио были известной парой на своей жалкой улице. Худая и бледная пятилетняя девочка ежедневно выгуливала малыша, если тот чувствовал себя сносно. Ей сказали, что так он окрепнет. Крошка Гораций щеголял белой прядкой и храбро ковылял рядом, держа сестру за руку.
Сосед, имевший дело неподалеку от Стрэнда, ссадил детей на перекрестке Чаринг-Кросс и обещал забрать через полчаса. Детям было где побродить. Впереди открывался пологий участок – ему еще предстоит расшириться и превратиться в Трафальгарскую площадь. От южной стороны отходили величественные улицы Уайтхолл и Пэлл-Мэлл. Справа чуть виднелся классический фасад Сент-Мартин-ин-зе-Филдс, перед которым тянулись строения Роял-Мьюз с королевскими лошадьми и каретами.
Знойный и пыльный летний полдень сладко пах конским навозом. Повозки, проезжая, неизменно вздымали бурые тучи гудящих мух. А посреди пустыря раскинулся маленький рынок, куда слетали за крошками голуби, селившиеся на античном фронтоне церкви Сент-Мартин. Ходили уличные торговцы, громогласно предлагавшие свой товар. Довольные дети неспешно бродили, пока их внимание не привлекла молодая женщина с корзиной, которая приятным голосом выкрикивала: «Лаванда! Покупайте лаванду!» Этот призыв почему-то запал в душу Люси. Женщина подошла и предложила веточку, а когда Люси сказала, что у нее нет денег, рассмеялась и разрешила взять бесплатно. Аромат был чудесный, и Люси спросила у девушки, откуда она.
– С Лавендер-Хилл, конечно, – ответила та. – Неподалеку от деревни Баттерси – между ней и Клэпхем-Коммон.
Она сообщила, что на тамошних огородах, до которых не было и трех миль, лавандой поросли целые акры земли. Должно быть, замечательное место.
– А это твой братик? – спросила девушка. – Хворый, я вижу?
– Ему уже лучше.
– А песенку про лаванду он знает?
Люси помотала головой, и девушка с готовностью спела:
- Лаванда зеленая, дилли-дилли,
- Лаванда справа и слева —
- Я буду король, дилли-дилли-дилли,
- А ты – моя королева.
– Но только мне, наверное, положено петь наоборот: «ты будешь король», – поправила себя девушка. – Так ему и пой! – наказала она весело и удалилась.
Люси и Горацио уже направились обратно на Чаринг-Кросс, но вдруг увидели жену соседа, спешившую к ним от Роял-Мьюз. Ее лицо лоснилось от пота, красное ситцевое платье прилипло к телу. Торопясь к детям, она спугнула стаю голубей.
– Идемте-ка скорее со мной, – бросила она, беря Люси за руку.
Уилла Доггета уложили на постель, и он еще дышал, но Люси, державшая братика за руку, поняла, что ему конец.
В тот душный летний полдень Уилл шел вдоль строившихся новомодных домов у Риджентс-парка. Минуя подмостья, он зачем-то взглянул наверх – как раз вовремя, чтобы увидеть летевшие кирпичи. Их сверзилась целая груда.
Уилл постанывал. Дыхание звучало странно – прерывисто. Он не осознавал присутствия священника, не видел ни Люси, ни Горацио. И к шести вечера был уже мертв.
Лицо у матери Люси посерело. Потерять мужа было ужасно. Женская смертность была высока, так как многие умирали при родах. Но мужчина мог жениться повторно, и детьми занималась новая жена, а как прожить вдове?
Уилла Доггета похоронили на следующий день в общей могиле. Скорбящих оказалось лишь трое. Люси слышала от отца о существовании каких-то других Доггетов, теток или дядек, но те жили далеко, и мать ничего о них не знала. Явился всего один странный, кряжистый тип в бесформенной и старой черной шапке. Молча он дождался, когда с делом покончат, затем подошел и буркнул несколько слов, после чего скрылся. От него пахло рекой, и Люси стало не по себе.
– Кто это? – спросила она у матери.
– Это? – Мать скорчила мину. – Сайлас. Не знаю, откуда он узнал про папу. Я его не звала.
– Он обещал вернуться.
– Надеюсь, что нет.
– А чем он занят? – с любопытством поинтересовалась девочка.
– Не твое дело, – ответила мать.
Так сколько же он стоил? Октябрьским днем, когда Пенни вышел из банка «Мередитс», это вдруг стало важно. А все благодаря прекрасным карим очам и милому голоску с легким шотландским акцентом, принадлежавшим мисс Мэри Форсайт. Вопрос обозначился довольно остро, так как ему предстояло знакомство с ее отцом.
Дела у Юджина шли неплохо. Ему удалось отложить небольшую сумму и перейти к некоторым перспективным вложениям. Рынок зарубежных ссуд разросся, и за последние два года Сити почувствовал себя намного увереннее. Банк «Мередитс» отлично потрудился в Буэнос-Айресе и Бразилии и только что присоединился к огромному мексиканскому синдикату, хотя предусмотрительно отказал в займах Колумбии и Перу. Биржевые маклеры, воодушевленные хлынувшими в Сити денежными потоками, были заняты продажей меньших займовых облигаций и даже сбились в акционерные компании, образовав своего рода флотилию в кильватере большого кредитного корабля. Одним словом, формировался и развивался огромный бычий рынок.[71] Поскольку цены росли, все инвесторы соблюдали благоразумие. А Юджин Пенни, по своему обыкновению играя постоянно, уже заработал больше тысячи фунтов. Но хватит ли этого, гадал он на пороге Королевской биржи, чтобы удовлетворить почтенного Хэмиша Форсайта?
Королевская биржа всегда была шумным местом, но нынче грозила лопнуть. Буквально каждые несколько ярдов этого центра мировой торговли были отведены под отдельное коммерческое направление. Ямайский ряд, Испанский, Норвежский – всюду толпились маклеры, торговавшие акциями всех мыслимых государств. Юджин миновал компанию голландцев, затем американцев и только потом выбрался из пестрой толпы на промежуточный этаж, где было потише. Там, в зале просторном и внушительном, обосновался мистер Форсайт.
Лондонская корпорация «Ллойдс» заслуживала самого серьезного отношения. Старинная кофейня «Ллойдс» давно развилась в искусно управляемое совместное предприятие с высочайшей репутацией. Юджин знал, что страховые брокеры помельче бывали немногим лучше разодетых тележечников и шулеров, но в «Ллойдс» работали люди совершенно другой закалки. В этом мрачном зале, арендованном у биржи, расположился «Судоходный регистр Ллойда». Здешние агенты страховали крупнейшие корабли, действуя через синдикаты вроде тех, которыми пользовались для самых крупных займов банки, и независимо от ценности груза. Их было около ста, и среди них не нашлось бы никого солиднее и принципиальнее, чем суровый человек, что кивком поздоровался с Юджином, хотя и не встал.
Мистера Хэмиша Форсайта сравнивали с шотландским судьей, только что вынесшим приговор. Его пресвитерианские предки были подобны граниту. Но Хэмиш, хотя и не уступал им в строгости, предпочел перенести эти нравы из Божьей Кирхи[72] на лондонский страховой рынок. Его чело, увенчанное редкими седыми прядями, дышало благородством, нос походил на клюв. Время от времени он делал изрядные понюшки табаку, отмечавшие фразы размеренным звучным сопением. Это придавало высказываниям категоричную вескость, внушавшую, что ни один корабль, который застраховал он, не осмелится затонуть.
– Идемте на свежий воздух, – сказал Форсайт.
Проводив Пенни наружу, он дошел с ним до кофейни на Треднидл-стрит и взял ему чашку кофе, как будто сделал одолжение.
– Вы познакомились с моей дочерью, – произнес он.
Пенни признал, что это так.
– Тогда вам лучше отрекомендоваться, – изрек Форсайт, беря щепотку табака.
Пенни почувствовал себя судном, выдерживающим проверку на пригодность к плаванию. Форсайт засыпал его вопросами. Семья? Он расписал. Вероисповедание? Предки были гугенотами. Это повлекло за собой сопение – похоже, одобрительное. Сам он, признался Юджин, принадлежал к Англиканской церкви, но и это осталось в прошлом.
– Похвально, – сказал Форсайт.
Род деятельности? Он объяснил, что служит клерком в банке «Мередитс». Форсайт задумался, после чего возгласил в духе пресвитерианского священника:
– Тот, кто вкладывается в Мексику, может спастись. В Перу… – (Понюшка.) – Никогда.
Будучи спрошен о личном состоянии, Пенни ответил честно и подробно, как было велено, рассказал о своих операциях. Последовал вздох.
– Этот рынок перегрет, молодой человек. Бегите, а то сгорите.
Юджину захотелось поспорить, но он был слишком благоразумен.
– Когда же, сэр?
Форсайт уставился на него как на человека, уцепившегося за скалу, и словно решая, наступить ему на пальцы или помочь выбраться.
– К Пасхе, – изрек он уверенно. И совершенно неожиданно, как будто счел себя слишком добрым, проговорил: – Мистер Пенни, вы носите очки. Выкладывайте правду. Насколько плохо ваше зрение?
Юджин объяснил, что его отец и дед тоже страдали близорукостью.
– Но хуже не становится, – добавил он.
Юджин не понял, удовлетворился ли этим Форсайт, а вскоре угодил под град вопросов о банковском деле и финансах, которые продемонстрировали ему исключительную остроту ума шотландца. На большинство он знал ответ, но последний заставил его помедлить.
– Мистер Пенни, что вы думаете о возвращении к золоту?
Юджин помнил свой ответ графу на такой же вопрос и был в курсе настроений, царивших в Сити, однако сообразил, что если правильно оценил этого человека, то нужно сказать иначе.
– Я выступаю за золотой стандарт, сэр.
– Неужели? – Ему наконец удалось удивить шотландца. – И почему, позвольте узнать?
– Потому что, сэр, – отважно произнес Пенни, – я не доверяю Банку Англии.
– Вот как! – Даже Форсайт онемел. Пенни хранил невозмутимый вид. Он был прав. – В Сити не часто встретишь молодого человека с такими взглядами, – признал тот в конце концов.
Юджин выиграл партию. Английский банк представлялся Форсайту негодным и немощным судном. Какое-то время он пребывал в задумчивости, пока не оправился достаточно, чтобы сделать очередную понюшку.
– Итак, – возобновил он атаку, – вы неравнодушны к Мэри? Но вам придется признать, что она не красавица.
Мэри Форсайт была стройна и с головой чуть крупнее, чем нужно. Каштановые волосы делились прямым пробором; она немного напоминала прилежную ученицу. В ней не было ни шика, ни кокетства. Ее красота заключалась в уме и добросердечной натуре. Юджин искренне любил ее.
– Я позволю себе не согласиться, сэр.
Понюшка. Пауза.
– В таком случае вам нужны ее деньги, – обыденно заметил Форсайт. Он почти дружески изучал Пенни.
Юджин поразмыслил. Форсайт, в отличие от иных банкиров, не славился несметным богатством, но был весьма состоятельным человеком, а Мэри – его единственный ребенок. Отрицать интерес к этому факту нелепо и глупо. Он критически оценил себя и осторожно заговорил:
– Сэр, я никогда не стремился жениться на женщине, которую не уважаю и не люблю. Что касается ее денег, то их не так много и я настроен на большее. Но я хочу… – и здесь он выдержал кратчайшую паузу, – породниться с порядочной и надежной фамилией.
– Порядочной и надежной, говорите?
– Да, сэр.
– Порядочной и надежной? Я порядочен и надежен, сэр. Можете не сомневаться. Я очень надежен, поверьте!
Пенни склонил голову и промолчал. Форсайт тоже помедлил и взял понюшку.
– Мистер Пенни, вы молоды. Вам нужно устроиться в жизни. И Мэри, конечно, может получить лучшее предложение. Но если нет, то через несколько лет мы рассмотрим вашу кандидатуру заново. – Он кивнул, выразив этому одобрение в общем и целом. – Пока же вы можете встречаться с Мэри… – (Понюшка, звучная и заключительная.) – Время от времени.
Люси проходила мимо этого места почти ежедневно, но всегда отворачивалась из суеверного страха. Семье приходилось его избегать.
Работный дом наводил страх на все бедняцкие семейства, а худшим слыл тот, что имелся в приходе Сент-Панкрас. Он высился в углу между двумя неприглядными проездами и когда-то был жилым, принадлежал джентльмену. Но теперь в нем не осталось ничего джентльменского. Неподалеку виднелись разломанные старые колодки и клетка, где некогда держали узников. Слякотный двор погряз в мусоре. Дом уже несколько лет как обещали расширить, ибо несчастных в нем было не перечесть; они набились во все дыры и щели, превратив здание в кроличий садок для обездоленных.
По замыслу приходские работные дома предназначались для помощи бедным. Для немощных – кров, детям – обучение ремеслам, взрослым – работа. На деле все обстояло иначе. Беднота – источник многовекового недовольства: оплачивать постройку новой церкви бывало неприятно, но удавалось хоть посмотреть на результат; когда же средства расходовались на неимущих, тем все было мало. Поэтому на практике приходы тратили на них гроши. Надзор осуществлялся небрежно. Большинство таких мест изобиловало больными, а те здоровые, что попадали туда, держались недолго.
Вскоре после смерти отца Люси опасливо шепнула матери:
– А нас не отправят в работный дом?
– Конечно нет, – солгала та. – Однако нам придется потрудиться.
Мать нашла работу на маленькой фабрике по соседству, где шили ситцевые платья. Но рабочий день длился очень долго, и хозяин не разрешал брать туда маленького Горацио. Поэтому Люси каждое утро забирала брата и шла мимо работного дома на Тоттенхем-Корт-роуд, куда устроилась трудиться.
Закари Карпентер мог думать о мироздании что угодно, но мебельное производство любил. «Сколько понаделаю давенпортов и кресел, столько и продам», – признавался он. Он снял дополнительное помещение, нанял десяток столяров и взял подмастерьев. На него работало вдвое больше людей, но прочие были не мастерами и не учениками, а малыми детьми.
– Если научить, так они очень ловко орудуют своими ручонками и доводят вещь до ума, – объяснял Карпентер.
В своем круге он не знал никого, кто не использовал бы их труд. Оправдывался же сей общественный реформатор так:
– Конечно, им нужно в школу. Но раз не получается, я хоть спасаю их от голода.
Или от работного дома.
Как большинство мастеров, Карпентер не брал детей моложе семи, но для Горацио сделал исключение. Поскольку малыш горел желанием помогать, он выдал ему щеточку и доверил смахивать опилки, время от времени поощряя фартингом.
Люси и ее матери удалось зарабатывать почти не меньше Уилла Доггета. Тот приносил в неделю двадцать-тридцать шиллингов. Вдова получала десять, Люси – пять. Такая картина наблюдалась по всей Англии: женщинам платили вдвое меньше мужчин, а детям – чуть больше одной шестой части.
На Пасху 1825 года Юджин Пенни последовал совету мистера Хэмиша Форсайта и перевел все свои капиталы в наличность и надежные государственные акции. «Если он прав, а я не послушаюсь, он меня не простит вовек, – решил Пенни, – а если ошибся, но я все равно послушаюсь, то это даст мне некоторое превосходство».
Судить о правоте непреклонного шотландца пока было рано. Бум с иностранными займами продолжался. «Мы еще никогда не были в таком плюсе!» – радовался Мередит. Но Пенни, полюбовавшись на страсти, кипевшие на Фондовой бирже, был вынужден признать, что ссуды переоценивали. Похожая ситуация сложилась и на товарном рынке, где люди занимали деньги, лишь бы что-то купить. «Медь, древесина, кофе – цены не могут расти бесконечно!» Но вот прошли весна и лето, а бум все длился.
Пенни добился от фирмы кое-чего. После истории со старым графом Сент-Джеймсом Мередит доверил ему ряд конфиденциальных поручений и стал делиться банковскими секретами.
– Мы последовали примеру Беринга и Ротшильда, – сообщил Мередит. Лидеры рынка зарубежных ссуд всячески избегали биржевых спекуляций. – Но я боюсь общего спада, – признал он. – Мелкому банку вроде нашего очень трудно от него защититься. – Мередит пожал плечами. – Все зависит от того, кто пойдет ко дну.
Опасность для банка «Мередитс», которую изначально уловил Пенни, существовала для всех, кто занимался мелкими финансовыми операциями. Разорись кто-нибудь из должников Мередита – и тот попадет в беду.
– Но главная опасность не столь очевидна, – продолжил он. – Дело не в неудачных инвестициях и сомнительных ссудах, а в том, что предсказать невозможно вообще ничего. Ни в чем нет уверенности, и это нас погубит.
– Я пока такого ни разу не наблюдал, – признался Юджин.
– Молитесь, чтобы и не увидеть, – ответил Мередит.
Юджин еженедельно встречался с Мэри. Они считали, что обязательно поженятся, это вопрос времени. Жалованье Юджина значительно выросло, его положение казалось устойчивым, но он еще не достиг высоты, способной удовлетворить мистера Хэмиша Форсайта.
Невзгоды пришли осенью.
– Пенни, задраивайте люки, – объявил Мередит. – На нас, похоже, надвигается буря. Говорят, что Банк Англии закручивает гайки.
К октябрю пошел ропот. К ноябрю поднялся шум. Рынки заколебались, потом стали валиться.
– Так дальше нельзя! – заявил Мередит. – Банк должен пойти на уступки, иначе начнется паника.
В первых числах декабря Английский банк заключил, что дело зашло чересчур далеко, и начал выдавать кредиты. Слишком поздно.
В среду, 7 декабря, подтвердилось, что за выходные Английский банк оказал помощь частному банку «Поулс», имевшему связи с другими провинциальными банками общим числом не меньше тридцати восьми. В четверг вдруг лопнул крупный йоркширский банк «Вентворт». И в следующие дни джентльмены спешно изымали деньги из банков по всей Англии. Почтовые кареты слетались в Лондон отовсюду, из каждого городка и с одним известием: «Золото. Им нужно золото!»
В конце недели «Поулс» приостановил платежи. К понедельнику, 16 декабря, лопнуло три дюжины провинциальных банков.
Перед рассветом в понедельник на город опустился туман. Все стихло. Пенни нет-нет да и мерещилось, что наступил апокалипсис, а люди в залитой желтым светом конторе ждали гонца с сообщением, что все кончено.
Утро прошло без событий. Работа остановилась. Время от времени того или иного клерка посылали за новостями, и тот скрывался во мгле, а по возвращении докладывал: «На бирже толпа, все требуют денег!», «Банк Уильямса на Минсинг-лейн осадили. Не знаю, выстоят ли они…».
Сам Мередит подготовился тщательно. За последнюю неделю он повидался почти со всеми крупными вкладчиками.
– По-моему, я успокоил всех, – сказал он Юджину. – Но если начнется настоящая паника… – Он пожал плечами. Туман, по его мнению, служил подспорьем. – Нас придется искать.
Он также как мог запасся золотой монетой:
– Двадцать тысяч соверенов!
Правда, в ответ на реплику Пенни о том, что этого хватит, Мередит буркнул:
– А иначе никак…
С утра за деньгами пришло лишь несколько человек. Днем свершилось чудо: явился торговец и положил на счет тысячу фунтов.
– Забрал из «Уильямса», – пояснил он. – У вас надежнее.
По ходу дня пришли новости о новых банках, попавших в беду, но паника еще не докатилась до банка «Мередитс».
А перед самым закрытием нарисовался крепко сбитый, пожилой джентльмен из глубинки в коричневом пальто. Он вышел из тумана, переступил порог и неуверенно произнес:
– Это банк «Мередитс»?
Будучи заверен, что это именно так, он подошел к стойке.
– Гримсдайк, – назвался джентльмен. – Из Камберленда. Я хочу снять деньги.
– О боже, – пробормотал Мередит, – это один из старейших вкладчиков! Я почти забыл, как он выглядит. Должно быть, ехал всю ночь.
– Конечно, сэр, – любезно ответил клерк. – Какую сумму?
– Двадцать тысяч фунтов.
Мередит хладнокровно заверил его, что незачем снимать так много, банк прочен. Но старый джентльмен не для того добирался с севера Англии, чтобы передумать на месте. Он забрал все и велел клеркам отнести деньги в его экипаж. Когда дверь закрылась, Мередит снова пригласил Юджина.
– Подведите баланс, мистер Пенни, и принесите мне в гостиную, – велел он тихо.
Когда же они с Юджином проверили книги, Мередит сделал вывод:
– Мы можем не продержаться и дня. Вот эти трое, – он указал на имена, встревожившие Пенни несколько лет назад, – должны слишком много, и все могут пойти ко дну. Я искренне не знаю, насколько мы платежеспособны. Что касается выплат, то я могу набрать еще пять тысяч наличными, но завтра они уйдут, и нам придется закрыться.
– И нас не поддержит Английский банк?
– До сих пор он не проявил такого желания. В любом случае мы слишком малы, чтобы о нас печься.
Оба помолчали.
– Есть граф Сент-Джеймс, – наконец произнес Юджин.
– Не могу, – поморщился Мередит. – Он и так сделал для меня слишком много. Да и сказал уже, что никогда не выкупит. Я не могу к нему обратиться, – вздохнул он.
– Тогда позвольте мне, – ответил Юджин.
«Старый дьявол, понятно, смылся из Лондона», – пробормотал Пенни вечером, сидя в летевшей стрелой карете.
Граф уехал в Брайтон. Пенни нанял почтовую карету и устремился на пятьдесят миль на юг к морскому курорту. Он мрачно хмыкнул – по крайней мере, выберется из тумана. Юджин прикинул, что если повезет, то доберется до места раньше, чем граф отойдет ко сну. Единственное, что немного смущало Пенни, было то, что он не успел переодеться, а человеком, у которого гостил в Брайтоне граф, был, как нарочно, король.
Шел одиннадцатый час, когда после долгих пререканий с привратниками, лакеями и важными персонами Юджин остался в роскошной приемной наедине с графом Сент-Джеймсом. Старик изрядно угостился шампанским, но впору было дивиться, как быстро сделался жестким его взгляд, стоило Юджину изложить причину своего приезда.
– Я же сказал, что не стану его выручать. Он это знает.
– Знает, милорд. Я упросил его отпустить меня к вам.
– Вас? – уставился на него Сент-Джеймс. – Вы клерк и приходите повидаться со мной? Сюда?
Читать бесплатно другие книги:
