Лондон Резерфорд Эдвард

Силверсливз порядок любил: тот означал прогресс и благоденствие. «Все зависит от машин», – уеждал он жену. Новые железнодорожные линии, протянувшиеся от Юстона, уничтожили целые районы трущоб. «Всех тамошних жителей переселят», – расписывал он. И даже предсказал, что настанет день, когда многие простолюдины, которым не обязательно жить по соседству с местом работы, поселятся в новеньких чистых пригородах и будут пользоваться железной дорогой ежедневно. Еще смелее он фантазировал о центре Лондона. Население росло, и по выходным весь район от Вестминстера до центра стоял намертво, забитый конными омнибусами – теперь их были сотни – и тысячами кебов и колясок. От Уайтхолла до Банка Англии приходилось добираться час. «Но мы исправим это, если пустим поезда под землей, – заверил жену Силверсливз. – Они пересекут Лондон в считаные минуты. Это лишь вопрос вентиляции и дымоотводов, чтобы люди не задохнулись».

Для вонючей старушки Темзы он тоже припас решение. «Новая канализационная система!» – воодушевленно сулил он родным. Не далее как в прошлом году по собственному почину он лично вник в проблему, спускаясь, когда выдавалось время, с блокнотом в руке в бесконечные лабиринты водостоков, коллекторов, подземных каналов и выгребных ям под старым Лондоном. Он вызубрил всю систему, сотни миль, и, вдохновленный этим замечательным, хотя и зловонным достижением, разработал совершенно новый проект канализации, с которым осаждал городские власти – пока безуспешно.

От Лондонского моста железная дорога шла по высоким кирпичным аркам – они гигантским акведуком перекинулись над скученными жилыми кварталами Саутуарка, – и уходила к зеленым просторам Гринвича и Блэкхита, предоставляя пассажирам великолепный обзор окрестностей. «Ну и выдумщик», – подумала Эстер, в очередной раз выслушав планы мужа насчет канализации. Она посмотрела в окно и перебила супруга:

– Арнольд! Глянь туда! По-моему, это Мэри Энн!

Граф Сент-Джеймс расстелил чертежи на обеденном столе капитана Джонаса Барникеля, и почтенный моряк какое-то время безмолвствовал. Молодой Мередит, представлявший своего отца, с интересом следил за ним. Затем Барникель огладил свою пышную рыжую бороду и прохрипел:

– В жизни не видел такой красоты!

Перед ним лежали чертежи парусника. В год великой выставки пароходы уже уверенно притязали на долю в морском сообщении, но подавляющее большинство грузов перевозилось под парусом. А самым быстроходным, изящным и романтичным судном был клипер, борзая морей. Очертания клипера, представшие перед капитаном, обещали доселе невиданную ходкость.

Все изменилось благодаря американцам с тех пор, как всего пару лет назад их знаменитым клиперам с хлопком позволили участвовать в английской чайной торговле. Покинув Лондон с разнообразным грузом, корабли, гонимые северо-восточными пассатами, следовали в Атлантику, огибали южный африканский мыс и отдавались на волю бурных сороковых широт, которые несли их на Дальний Восток. В разгар лета они прибывали в китайские порты Шанхай и Фучжоу, бросали якорь среди джонок и сампанов и ждали первого урожая чайных листьев. Как только урожай попадал на суда, воцарялась суматоха: одни корабли отбуксировывались, подняв все флаги, другие рассыпались салютом, возвещая великую гонку на родину. Суда подставляли паруса южным пассатам; дозорные на побережье Кента высматривали первые мачты, и вот уже толпы спешили мимо Тауэра к Лондонским докам. За последние два года американские клиперы настолько превзошли английские суда, что положение стало унизительным.

Конкуренция пришпорила события. Лондонские моряки не собирались сдаваться. Они уже занялись снаряжением новых кораблей, быстроходность которых должна была побить все рекорды. За прообраз взяли старинные норвежские корабли – длинные, обтекаемые и прочные. Ныне на них красовалось целое созвездие парусов на трех высоких мачтах; число их доходило до тридцати четырех общей площадью тридцать тысяч квадратных футов холстины – клиперы нового класса могли пройти за три дня тысячу миль при полной нагрузке. Путешествие в Китай и обратно занимало сто дней, а то и меньше. Их строили в основном в Шотландии. Новый корабль, чертеж которого лежал перед Барникелем, должен был заменить нынешний уже через год.

– Как назовем? – осведомился граф. – Вам слово.

– «Шарлотта», – ответил Барникель.

«Бог свидетель, я обязан ей всем», – подумал он. Да, он был первоклассный моряк – и шкипер, насколько знал, не худший, к тому же был женат на старшей дочери Папаши, и это позволило ему купить долю в судне, а также сделало капитаном. Удобный георгианский дом и сад по Кэмбервелл-Гроув, стоявший на ухоженном лесистом склоне с видом на людные пристани Дептфорда, был куплен на деньги Шарлотты. «Когда бы не она, я так и жил бы внизу», – признавал капитан в душе. Теперь он и сам встал на ноги, но с удовольствием представлял, как вскоре приведет свою некрасивую женушку и детей в Блэкхит и скажет старику-тестю: «Мы с графом назвали клипер в честь Шарлотты».

Джонас Барникель владел пятой частью «Шарлотты», еще одной пятой – банкир Мередит, отрядивший сегодня сына. Тремя же пятыми распоряжался благородный граф Сент-Джеймс, который, как и его дед, делал ставки на все подряд. Намерение графа поставить на новый клипер всяко не было легкомысленным. Огромные ставки на то, какое чайное судно вернется первым, делались ежегодно. Граф решил сорвать тройной куш: обзавестись лучшим судном, приобрести груз и выиграть пари. Он был знаком с Джонасом Барникелем уже пять лет, и они полностью доверяли друг другу.

Но молодой Мередит – темная лошадка. Недавний выпускник Итона, он испросил у отца разрешение попутешествовать год, а уж потом вступить в полк. Поскольку Барникель собрался в Индию, банкир попросил капитана захватить с собой юношу. Сегодня они познакомились, и Барникель уже удостоил его нескольких острых, оценивающих взглядов. Симпатичный малый – рослый, с каштановой шевелюрой, спортивного сложения. Несомненный молодой джентльмен, но что у него на уме?

– Мы собираемся отобедать с моим тестем, – сказал Барникель. – Может быть, мистеру Мередиту угодно присоединиться?

Это было импровизированное приглашение.

– Что ж… – замялся молодой человек и вопросительно глянул на графа, который кивнул. – С большим удовольствием. Если вы уверены, что ваш тесть не будет против.

– О нет, Папаша не будет против, – уверенно заявил Барникель. – Он любит новых людей.

Спустя полчаса семейство Барникель и Мередит со всеми удобствами устроились в экипаже, и тот покатил по старой кентской дороге к Блэкхиту. Тут молодой человек привлек всеобщее внимание к предмету в небе. Шарлотта Барникель схватилась за голову и воскликнула:

– Джонас! Это же Мэри Энн!

Ветерок был легчайший, как раз достаточный для путешествия. Пальцы Мэри Энн впились в борт корзины, которая угрожающе накренилась и заскрипела по мере того, как внизу начали тревожнейшим образом уменьшаться окрестности Воксхолл-Гарденз.

– Боишься? – прокричал в ухо муж.

– Конечно нет! – соврала она.

Механик наградил их ободряющей ухмылкой, и огромный золотисто-синий шар бесшумно рванулся в чистое небо к солнцу – величественный и неукротимый. Мэри Энн еще несколько секунд переживала неимоверный ужас парения над бездной, свойственный новичкам. Мелькнула мысль, что дно обязательно вывалится. Руки, казалось, вцепились в корзину так, что вовеки не оторвать, и она дико улыбнулась Буллу. А тот весело крикнул:

– Теперь ничего не поделаешь, сама захотела!

В панораме Воксхолл-Гарденз не было ничего примечательного. И виновны в том были не только убогие улицы, обступившие парки с откровенным намерением их задушить, но и железная дорога, которая пролегла по кирпичному виадуку и нарушала окрестный покой грохотом, лязгом и дымом. Район Воксхолл-Гарденз бесславно погибал. Но воздушным шарам еще было откуда взлетать, что они часто и делали. Люди привыкли к таким полетам и зарисовывали сверху город или отправлялись на пари в рискованные путешествия до самой Германии. Недавно один собрался взлететь не в корзине, а верхом на коне. Смотреть сбежалась нешуточная толпа. А сегодня на глазах лишь у нескольких любопытных местных жителей Мэри Энн с Буллом совершали недолгий взлет, которому, если все пойдет хорошо и не переменится ветер, предстояло завершиться где-то в Блэкхите.

В основе лежал каприз. Несколько месяцев назад муж спросил, что подарить ей на день рождения, который отмечался вскоре после дня рождения Папаши, и она пошутила насчет воздушного путешествия. И через пять минут уже выкинула из головы. А три дня назад была застигнута врасплох, когда тот небрежно сообщил: «С воздушным шаром все решено. Летим в субботу утром, если погода и ветер не подведут». И ухмыльнулся: «Ну, если не передумала!» После этого ей было трудно пойти на попятную.

Сестры пришли в ужас. «Что за глупость? Что скажут люди? – раскричались они. – Мэри Энн, зачем ты все время выпендриваешься?» Она взяла с них слово не говорить мужьям. Никто не сказал и Папаше.

Затея вышла очень дорогостоящей. Но все понимали, что это не беда, так как Эдвард Булл наследовал пивоварню. Мэри Энн единственная из дочерей Папаши вышла замуж молодой. Но она была хорошенькая. Стройная, живая, с чудесными карими глазами и белой прядью в каштановых кудрях, весьма ее выделявшей, она обладала изяществом и стилем, которых недоставало сестрам. Эдвард Булл, всего на год старше, не нуждался в ее деньгах, хотя Буллы, конечно, предпочитали обеспеченных невест.

Воздушный шар за считаные секунды поднялся на триста, затем четыреста, пятьсот футов, и все ему было мало. Но вот механик убавил темп, и шар присмирел, а Мэри Энн удивленно отметила, что паника начала отступать. Она сумела выглянуть и была вознаграждена великолепной панорамой Лондона.

За минувшие двадцать лет строительство не замедлилось. На южном берегу дома тянулись от Саутуарка до Клэпхема почти непрерывным лоскутом; на севере деревни Челси и Кенсингтон были полностью поглощены чередой типовых псевдогеоргианских зданий, а дальше, за Сити, до сих пор высился Ислингтонский лес. И все-таки сверху эти новшества выглядели обрубками пальцев чумазой и многопалой ладошки Лондона, которые вторглись в зеленые пригороды. Лавендер-Хилл оставался душистым полем, большая часть Фулхэма была по-прежнему занята садами и огородами, а сельский ландшафт, что за Риджентс-парком, тянулся до Хэмпстеда.

Лишь глянув вниз, она заметила неладное. Они отправились в путь из расчета, что западный ветер точнехонько пронесет их над югом Лондона до пустошей Блэкхита, где приземлиться не составит труда. Но сейчас Мэри Энн поняла, что выходило иначе.

– Эдвард! Нас сносит к северу!

Так оно и было: плывя над Темзой, они уже достигли Ламбетского дворца. Если так пойдет дальше, им придется искать место для посадки в полях за Ислингтоном.

– И тогда мы точно опоздаем к Папаше, – простонал Булл.

Но Мэри Энн, преодолевшая страх, вдруг несказанно оживилась.

– И ладно! – воскликнула она. – До чего же здорово!

Муж рассмеялся. Он обнаружил, что маршрут дарил им еще одно неожиданное преимущество.

– Смотри, – позвал он, – мы пролетаем прямо над парламентом.

Здания парламента образца 1851 года представляли собой занятное зрелище. Семнадцатью годами раньше некий чин решил привести в порядок архивы старинного английского Казначейства. Обнаружив в пыльных подвалах десятки тысяч аккуратно перевязанных деревянных долговых палочек – рукояток и корешков, иные из которых пролежали со времен Томаса Бекета, он счел за лучшее их спалить. Его прислужники взялись за дело с таким рвением, что подожгли весь Вестминстерский дворец, и тот, за исключением прочного Вестминстер-Холла, к утру сгорел дотла.

Вокруг старого норманнского холла на его месте вырос новый дворец, намного краше прежнего. Лондонец Бэрри отстроил его из медово-бурого камня, Пьюджин создал роскошный средневековый интерьер, и здание гармонично соседствовало с аббатством. Палату общин уже возвели, строительство палаты лордов продолжалось, а на восточной стороне Мэри Энн разглядела котлован для большой часовой башни, которой предстояло вознестись над остальными.

От Вестминстера они поплыли на север, прошли над Уайтхоллом и достигли Чаринг-Кросса. Место, где находились королевские конюшни – Роял-Мьюз, – несколько лет назад полностью расчистили, создав огромную Трафальгарскую площадь с высокой колонной посреди, увенчанной памятником Нельсону. Шар уже был готов пронестись над великим героем флота, но ветер предупредительно сменился и снова понес их к реке.

– А может быть, мы и поспеем к Папаше, – хмыкнул Булл.

Через несколько минут они неспешно пролетели над Бэнксайдом и Саутуарком, в общем и целом держа курс на Блэкхит.

– Смотри, вон пивоварня, – толкнул он жену.

Трудно было ее не заметить. Сам процесс производства пива не особенно изменился со времен, когда дама Барникель колдовала над своими чудовищными чанами у гостиницы «Джордж», но масштаб поражал всякое воображение. Пивоваренный завод Булла был огромен. Квадратная труба его котельной возвышалась над крышами Саутуарка. Главное здание, где запаривали солод, а также варили, охлаждали и сбраживали пиво, насчитывало семь этажей, и его большие квадратные окна самодовольно поблескивали в высоких стенах красного кирпича. В ангарах находились старые массивные чаны, в просторных дворах составляли в пирамиды бочонки, ожидавшие отправки, в огромных конюшнях стояли могучие кони для ломовых телег. И всем заправляли Буллы – энергичные, преуспевающие, надежные, как скала.

Шар проплыл над Кэмбервеллом и теперь летел на восток, пока механик не посадил его с ударом вполне умеренным на Блэкхитской пустоши в полумиле от особняка Папаши.

На твердую почву ступила теперь уже счастливая и возбужденная миссис Булл. Она расцеловала мужа и победно изрекла:

– Уверена, мы будем первыми!

Еще один человек отправился в путь пополудни. Покинув район Уайтчепел в лондонском Ист-Энде, одинокая фигура миновала с востока доки Святой Екатерины, куда прибывали чайные клиперы, и направилась вдоль реки к Уоппингу. Там женщина намеревалась пересечь реку и дойти до Блэкхита. Папашу ждал непредвиденный визит.

Если Уэст-Энд расширялся на протяжении двух веков, то развитие Ист-Энда началось позднее. Сразу к востоку от Тауэра раскинулся Доклендс – район доков. Он тянулся вниз по течению через Уоппинг и Лаймхаус туда, где большой изгиб реки образовывал мыс Собачьего острова с просторными бухтами Вест-Индских доков. За чередой доков, начиная с ворот Олдгейт в городской стене, всегда располагались скромные поселения: сперва Спиталфилдс, где собирались гугенотские шелкопрядильщики, далее – Уайтчепел, Степни, Боу и Поплар. Но нынче все они слились в неряшливый и кое-как застроенный пригород, образованный доками, мелкими заводами, потогонными мастерскими и убогими улочками с особой общиной на каждой. В Ист-Энде обычно селились нищие иммигранты. И мало кто из них был беднее последней партии, хлынувшей на улицы Уайтчепела, – ирландцев.

Ирландцы жили в Лондоне всегда. Их община – в основном рабочие – с прошлого века благополучно существовала в трущобах района Сент-Джайлс к западу от Холборна. Но это было ничто по сравнению с волной иммиграции последних семи лет.

Ее причиной, насколько понял ныне западный мир, была нехватка одной-единственной сельскохозяйственной культуры. Ирландцы, многочисленные и жившие довольно плотно на не самых плохих угодьях Европы, большая часть которых принадлежала отсутствовавшим английским лендлордам, кормились весьма питательным американским корнеплодом – картофелем. Когда после нескольких удачных лет случился неурожай, ирландцы столкнулись с внезапной и ужасной катастрофой. А когда все меры оказались тщетными, перед ними встал суровый выбор: эмигрировать или умереть. И вот начался великий и страшный исход, от которого Ирландии было не оправиться больше полутора веков. Люди потянулись в порты Америки, Австралии, Англии. И в Лондон, конечно. Крупнейшая в Лондоне община обосновалась в Уайтчепеле ради работы в соседних доках. Незваная гостья Папаши как раз шла с улицы, преимущественно населенной ирландцами.

Папаша любил собирать семью. Белая борода и румяное старческое лицо делали его похожим на благодушного монарха. В любую погду, даже летом, он надевал добротный сюртук и шелковый белый галстук с жемчужной булавкой, а туфли сверкали так, что слепило глаза. Его георгианским особняком в Блэкхите безукоризненно управлял дворецкий со штатом из восьми слуг. Говорили, что доход Папаши составлял десять тысяч фунтов в год. Кроткий и любезный со всеми зятьями, он просил от людей одного – пунктуальности. В противном случае он обдавал опоздавших холодом. Но только дурак не уважил бы тестя с ежегодным десятитысячным доходом.

В пять часов, когда всех внуков позабирали у нянек, дворецкий пригласил собравшихся к столу. Старомодный Папаша предпочитал обедать рано. Однако все было выдержано в современном духе. Джентльмены ввели дам в большую столовую. Папаша прочел молитву, и все расселись так, что леди чередовались с джентльменами. Огромный стол, застеленный белой камчатной скатертью, был благороднее некуда. В центре стояла большая, богато украшенная серебряная ваза – предмет, похожий на массивный подсвечник на пять свечей, но вместо последних на рожках сидели чаши с фруктами. По новейшей моде каждому гостю полагался набор бокалов, а также увесистых и затейливых ножей и вилок – серебряных для рыбы и фруктов. На первое подали суп: жюльен с овощами и вермишелью. Далее рыбу: отварного лосося, камбалу la Normande, форель, кефаль и тефтели из лобстера. Лосось доставили поездом из Шотландии.

Папаша, будучи вдовцом, обычно просил кого-нибудь из дочерей быть за хозяйку и занять место на противоположном конце стола; сегодня выбор пал на Мэри Энн. Таким образом, справа от нее оказался пожилой джентльмен, а слева – юноша, приведенный Барникелем. За супом она учтиво беседовала с первым, и только когда подали рыбу, переключила внимание на молодого Мередита.

Мэри Энн находилась в приподнятом настроении, вообще не помня лучшего в жизни дня. Она продолжала ликовать по поводу полета. Утаить приключение от Папаши не удалось бы никому. И действительно, старик, опираясь на трость из черного дерева, уже шел к ним с Эдвардом через вересковую пустошь, желая немедленно осмотреть воздушный шар. Он крайне удивился при виде их и удостоил Эдварда довольно старомодного взгляда, но к прибытию остальных уже счел случившееся забавным.

– Рад, что все собрались, – объявил он, – и особенно рад, что «заглянули» Эдвард и Мэри Энн.

– Он все тебе с рук спускает, Мэри Энн, – вздохнула Гарриет.

До обеда она была слишком занята сестрами и их детьми, чтобы присматриваться к молодому человеку, хотя нашла его симпатичным. Мэри Энн поняла, что старше его всего на два-три года, но их слишком многое разделяло – молодую жену и юнца, пускай и красавца, только закончившего учебу. Она заметила, что под рыбу он выпил второй стакан белого вина, и стала гадать, как бы поаккуратнее, не обижая, внушить ему не пить лишнего.

Мэри Энн нашла его очень милым – держался тихо и вежливо, но ничуть не робел. Она обратила внимание на то, как загорались его глаза, когда речь заходила о предмете ему интересном, и быстро осознала его утонченную чистоту, которой недоставало другим гостям. Она расспросила его об учебе и увлечениях. И он признал себя хорошим спортсменом и расхвалил прелести охоты. Но при допросе чуть более пристрастном скромно, но не смущаясь сказал, что любит поэзию и живо интересуется историей.

– Но, мистер Мередит, почему бы вам в таком случае не поступить в университет?

– Мой отец против. И правду сказать, мне отчаянно хочется повидать мир… – улыбнулся он.

– Ах, мистер Мередит! – рассмеялась она. – По-моему, вы куда больший авантюрист, чем все присутствующие!

– О нет, миссис Булл, – мгновенно парировал он. – Я думаю совершенно иначе. Уж я-то, знаете, никогда не летал на воздушном шаре!

На ее радостный смех повернулись головы. Она слегка зарделась, потому что не хотела смеяться так громко. Но тут увидела, что их беседой заинтересовался еще и Папаша, смотревший на нее из-под кустистых бровей.

Давая званые обеды, Папаша любил быть в курсе всего. Он видел в этом свою обязанность. Новым гостям часто казалось, что старый богач их вовсе не замечал, но на самом деле тот молча изучал их час или дольше, после чего вдруг вызывал на откровенность. Над столом разнесся его утробный бас:

– Я слышу, мистер Мередит намерен год путешествовать. Может быть, он поделится с нами своими планами?

Все собравшиеся притихли и посмотрели на Мередита.

– Помилуйте, отец! – воспротивилась Мэри Энн. – Зачем этот экзамен? Бедный мистер Мередит пожалеет, что пришел.

Но юноша оказался на высоте.

– Вовсе нет, – отозвался он. – Случайный гость, миссис Булл, восхищенный столь щедрым гостеприимством, не может не спеть хвалебную песнь. Дело в том, сэр, – обратился он к Папаше, – что мои планы грешат незавершенностью. Впрочем, для начала я хочу несколько месяцев поездить по Индии.

Он помедлил, не зная, о чем доложить еще. Папаша, казалось, переваривал услышанное.

– Превосходно, мистер Мередит! – Силверсливз, очевидно, счел себя обязанным приободрить юношу. – Я уверен, что вы оцените возможность развития в Индии широчайшего железнодорожного сообщения. Быть может, там их больше, чем где-либо еще. После улучшения транспортной системы товарооборот Индии, пусть и немалый, неизмеримо умножится. Вы согласны, Джонас? – обратился он к Барникелю.

– Индийский чай, пенька, дешевый хлопок, – перечислил капитан.

– Я искренне надеюсь все это увидеть, – сказал Мередит.

– Значит, вы собираетесь осмотреть железные дороги? – спросил Папаша.

– Нет, сэр, – улыбнулся Мередит. – Вряд ли я буду искать что-то конкретное.

И снова умолк. Но если зятья Папаши сочли поначалу, что он заслуживает поддержки, теперь их желание сошло на нет. В середине стола деликатно кашлянули.

Невзирая на то что два их семейства были повязаны банком, младшее поколение Пенни не сильно жаловало современников из клана Мередитов. В Мередитах было нечто излишне аристократическое, чересчур беспечное, и это оскорбляло осмотрительных детей Пенни, наследственных шотландцев и кальвинистов. Они не сочетались. И речи младшего отпрыска рода Мередитов привели страховщика в некоторое раздражение.

– Так нельзя же без всякого дела месяцами скитаться по свету, – произнес он с легким неодобрением и ядовито осведомился: – Или вы путешествуете ради удовольствия?

Мэри Энн взглянула на Мередита, увидела, как тот покраснел, уловив скрытую издевку, и пристально посмотрела на зятя. Затем перевела взгляд на Эдварда, но без толку.

– У меня есть цель, – ровно ответил Мередит. – Индия – малоизученная страна с древней и многоликой цивилизацией. Я подумываю потратить несколько месяцев на изучение индуистской религии и ее богов, – учтиво кивнул он Пенни.

В Англии существовали круги, способные приветствовать это намерение. Некоторые руководители Ост-Индской компании были глубоко эрудированными людьми. А недавнее возрождение интереса к индийской культуре на самом субконтиненте возглавили не столько индусы, сколько английские ученые. Но блэкхитское семейство Папаши в эти круги не входило. Казалось, что тот и сам лишился дара речи.

– И как это будет выглядеть? – осторожно спросила Мэри Энн, не зная, что думать.

– Полагаю, мне лучше пойти по их храмам и пообщаться со священнослужителями, – серьезно пояснил Мередит. – Возможно, я немного поживу среди них. Мне кажется, что будет интересно узнать их поближе.

Общество взирало на него в потрясенном молчании.

– Но, мистер Мередит, – заговорила наконец Эстер Силверсливз, – они же язычники! – Эстер была самой набожной в семье. – Не хотите же вы… – Закончить она не смогла.

– В индийских языческих храмах имеются изображения, которые не вправе видеть богобоязненный человек, – негромко заметил капитан Барникель.

– Дикари, – произнес Папаша. – Скверная идея.

Эдвард Булл рассмеялся. Без злого умысла – лишь потому, что замысел Мередита показался ему откровенно нелепым.

– Одним я вас утешу, – уведомил он общество со смешком. – В пивоварне индусов нет. Даю вам слово. – Он обратился к Мередиту: – Мистер Мередит, я уверен, чт у вашего отца найдутся в Индии достойные проводники. Жаль тратить время впустую. Как и родительские деньги.

Это прозвучало не то чтобы грубо, но покровительственно и снисходительно. Мэри Энн вдруг почувствовала раздражение и залилась краской. Языческие там боги или нет – по какому праву ее родня так обращается с этим милым молодым человеком?

– Мне кажется, что желание мистера Мередита побольше узнать о народах нашей империи в высшей степени похвально! – воскликнула она. – Прямо дух захватывает!

И хотя Мэри Энн едва ли думала, что говорит, ей вдруг пришло в голову, что она ничегошеньки не знает ни об индийский храмах, ни об обитавших там богах. Это было и впрямь интересно. Она с волнением взглянула на Мередита.

Муж держался иного мнения.

– Не глупи, дорогая. Это полная чушь!

Она покосилась. То, что Эдвард прокатил ее на шаре, не означало его права грубить ей. Мэри Энн глянула на Мередита, желая оценить его реакцию на такое обхождение. Тот чуть кивнул, но она поняла, что сугубо из вежливости: он был гостем и не хотел спорить. До нее вдруг дошло и другое: гость был гораздо умнее и воспитаннее, чем окружающие. Она подумала, что ему безразлично мнение Эдварда или кого еще. И он был абсолютно прав. «Мы все безнадежно вульгарны». Она не выносила этого слова, но другого не нашлось. Даже ее добрый и заботливый муж с суровыми синими глазами, широким честным лицом и мужественными манерами – даже Эдвард, хотя и не дурак, не мог сравниться с этим юношей и выглядел неотесанным чурбаном. Она вышла замуж за пивоварню Буллов со всеми ее достоинствами и недостатками. Не больше и не меньше.

– Ах! – благодарно вскричала Шарлотта. – Вот и жаркое!

Пересечь Темзу в Уоппинге можно было двумя путями.

Во-первых, на пароме. Теперь, когда через реку перекинулись многочисленные мосты, традиционное ремесло лодочников Сити и Уэст-Энда стремительно угасало, но ниже по течению, в доках, их все еще мог нанять пассажир в свободное от коммерческих перевозок время. Конечно, если тот мог заплатить. Для тех, кто не мог, в Уоппинге существовал и другой путь.

Незваная гостья Папаши осторожно спустилась. Круглое здание с большими георгианскими окнами казалось красивым, но грязноватым античным мавзолеем. По мере удаления от светлого и просторного входа в огромной круглой шахте воцарялись сумерки, затем – темнота. По стенам горели газовые фонари, но скудное освещение только сгущало тени. В гнетущем подсвеченном полумраке на дне соседствовали два арочных входа, за которыми бежали во тьму две сырые, заброшенные дорожные полосы.

То был туннель под Темзой. Его спроектировали и построили Брюнель и сын – два величайших английских инженера, хотя отец был родом из Франции. В техническом смысле туннель был шедевром: пробурив толстый слой доисторического ила, он соединял Уоппинг с Ротерхитом на южном берегу. Проезжие пути так и не провели. Пешеходам остались лишь лестницы, и только храбрец или нищий отваживался ходить этим путем, рискуя быть ограбленным или убитым тамошними бродягами и разбойниками. Но у гостьи, направлявшейся к Папаше, вовсе не было денег.

Ее поход стал случайностью и был подстегнут газетной статьей. На ее улице в Уайтчепеле читать умели единицы, но один человек мог – он-то однажды и указал ей на имя Папаши. Прочел ей, что «Общество по улучшению условий жизни рабочего класса, основанное лордом Шафтсбери, получило чрезвычайно щедрое пожертвование от джентльмена из Блэкхита». Далее следовали имя и адрес Папаши. «Должно быть, добрый старик», – заметил чтец.

Она не особенно поняла, кем был Папаша, и захотела ему написать. «Могу помочь», – предложил ее друг. «Я и за это заплачу». Новой дешевой почтой за пенни мог воспользоваться даже уайтчепелский нищий. Однако, поразмыслив неделю, она решила лично увидеться с этим добрым джентльменом. Через туннель до Блэкхита от Уайтчепела было всего шесть миль. «Может, он пособит мне, когда увидит, – сказала она товарищу. – В худшем случае просто откажет».

Люси Доггет была на сносях.

Что может быть лучше аромата дымящегося ростбифа, который нарезают на подсобном столике? Хрустящая коричневая корочка, затем слой жира, далее мясо – розовое и чуть кровянистое в середке; нож входит в него, как в масло, выпуская сок. Сравниться с ним могут разве что цыплята, бараньи отбивные la jardinire, телятина с рисом, утка la Rouennaise или ветчина с горошком.

Обед снова оживился. К мясу подали кларет – отменного качества. С его появлением Мэри Энн учтиво возобновила беседу с пожилым джентльменом, сидевшим справа. Взглянув через стол на Папашу, она поняла, что все предпочли забыть о возмутительной глупости юного Мередита. Папаша разглагольствовал о рододендронах, которые выписывал для сада из Индии. Силверсливз объяснял престарелой леди устройство дымоотвода для подземной железной дороги. Капитан Барникель расписывал прекрасные формы нового чайного клипера. Пенни вслух размышлял, на что сгодится Кристалл-Палас после выставки, а его жена рассказывала, что за день до нее выставку в очередной раз посетила королева. Мэри Энн, сама того не слишком желая, украдкой взглянула на Мередита.

Женщина подумала, что не пройдет и года, как он, чем бы ни занимался в Индии, вступит в полк. Представить его в алом мундире было легко. Он будет писаным красавцем. Отпустит ли усы? Сейчас он был гладко выбрит, но Мэри Энн безотчетно добавила их и чуть задохнулась. Они будут золотисто-каштановыми, как шевелюра, довольно длинными и шелковистыми. Женщины будут сохнуть, подумала она, и, почти не помня себя, уставилась вдаль, пока пожилой джентльмен не кашлянул, чуть напугав ее и напомнив, что она совершенно о нем забыла.

К последней перемене блюд даже Папаша поступился пуританскими правилами и разрешил подать их больше шести. Но викторианский обед завершался двумя блюдами. Для тех, кто еще не наелся или не любил сладкого, подавали нечто солидное: перепелов, цыпленка под майонезом, густо нашпигованную салом индейку или зеленый горошек la franaise. Сменяли их – иначе говоря, освежали нёбо – мороженое и суфле. Но тем, кто хотел чего-нибудь послаще, предоставлялся волшебный выбор: компот из вишни, шарлотка по-русски, желе с мадерой, клубника, выпечка. Снова подавали кларет и сладкие вина.

Сидевшие за столом разбились на группки. Выполнив долг и побеседовав несколько минут с пожилым джентльменом, Мэри Энн была рада вновь обратиться к юному Мередиту. Ощущая себя заговорщицей, она рискнула попросить:

– Не расскажете ли мне об индийских богах? Они и правда так ужасны?

– Религиозные тексты индусов такие же древние, как Библия, а то и старше, – заверил он ее. – Они написаны на санскрите, имеющем общий корень с нашим языком.

Его энтузиазм был заразителен, и он так здорово говорил о Вишну и Кришне, что она взмолилась – еще! – и он расписал сказочные дворцы магараджей, их слонов, их тигровую охоту; он вызвал к жизни картины удушливо-знойных джунглей и плавучих гор. Она осознала, что этот юный аристократ-авантюрист скоро познает мир и станет намного мудрее, опытнее и интереснее, чем выпадет ей во веки веков.

– Хотела бы я поехать с вами, – произнесла она негромко, почти не думая о смысле своих слов.

Потом заметила, что Эдвард пристально наблюдает за ней. Он превосходно разбирался в некоторых вещах. Пивоварня была одной из них. Он знал, что пиво должно быть крепким, а его слово – священным. Эдвард умел быть здоровым и добрым малым, отличным спортсменом, ибо все это шло на пользу бизнесу в сей благородный век. И он понимал в рентабельности и простой бухгалтерии; знал из баланса, что его активы, будучи древними, во много раз превосходили свою стоимость. Короче говоря, на свете не было человека надежнее его – честного пивовара.

Сознавал он и то, что население Лондона стремительно росло; все сословия, кроме нижайших, благодаря империи богатели; пивоваренный завод Буллов с каждым годом производил все больше пива, и если так пойдет дальше, то его обожаемая старая пивоварня с бодрящими душу кирпичными зданиями и густым солодовым духом сделает его весьма состоятельным человеком.

Эдвард таке понял, что его жена и молодой Мередит уделяли друг другу слишком много внимания. Бояться нечего: впредь они не увидятся. Он позаботится, чтобы этого не случилось. Но все равно испытал раздражение. Ему захотелось поставить на место этого назойливого юнца.

Возможность вскоре представилась. Супруги Пенни, все еще оживленно обсуждавшие Великую выставку, упомянули прекрасные секции Франции и Германии, и тут вмешался Силверсливз.

– Французы – южане с кельтскими корнями, а потому превосходны в искусстве, – заметил он. – Но если взять машины, то немцы производят поистине грандиозное впечатление. И в этом, согласитесь, очень похожи на нас. Порядочный, практичный народ. Современные римляне. – Он глянул через стол. – Империи создаются людьми практичными, мистер Мередит. Вам лучше поизучать германцев, чем индийских богов.

Такие взгляды стали довольно популярны в Англии. В народе говорили, что англосаксы, в конце концов, относились к германской расе, а протестантизм тоже зародился в Германии. Немецкой была и королевская семья; муж королевы – вдохновитель Великой выставки – немец до мозга костей. Промышленно развитый, самодостаточный северный народ, не слишком сильный в искусствах, но в высшей степени практичный – такие качества пришлись викторианцам по душе. Они решили уподобиться немцам, каким-то образом позабыв, что в них намешано много всякого – кровей кельтских, датских, фламандских, французских и прочих и прочих.

Эдвард воспользовался случаем.

– И все же между империями нашей и Римской есть разница, – заметил он добродушно. – Возможно, мистеру Мередиту следует ее учесть. Наша империя не склонна к завоеваниям. Ни малейшего поползновения! Римлянам были нужны армии. Нам – нет. Все, что мы предлагаем отсталым странам, – преимущества свободной торговли. Она несет им цивилизацию и процветание. Я смею надеяться, что настанет день, когда она цивилизует весь мир и армии больше вообще не понадобятся. – Он мягко улыбнулся Мередиту.

– Но, Эдвард, – возразила Мэри Энн, – у нас огромная армия в Индии.

– Ничего подобного, – ответил тот.

– И на самом деле ваш муж совершенно прав, миссис Булл, – вежливо вмешался Мередит. – Подавляющее большинство войск – индийские полки, сформированные на месте и оплачиваемые индусами. Почти полиция, – улыбнулся он криво.

– Отрадно слышать, что вы согласны, – ухватился за это Булл. – И обрати внимание, Мэри Энн, на слова мистера Мередита: «оплачиваемые индусами». С другой стороны, британская армия оплачивается британским налогоплательщиком, то есть деньгами, заработанными в поте лица. Если мистер Мередит станет кадровым офицером, его задачей будет защита наших торговых интересов. А коль скоро, – теперь он вознамерился жестко поставить юнцу на вид, – я буду платить мистеру Мередиту и его подчиненным, то цена должна быть низкой, насколько это возможно. Если только, – добавил он сухо, – мистер Мередит не сочтет, что я не доплачиваю налогов.

Это, конечно, прозвучало оскорбительно. Мэри Энн побагровела от стыда. Но Булл отлично знал, что говорил дело. Мало кто мог ему возразить. Правда, некоторые отводили Англии большую роль. Недавно на обеде в Сити Эдвард сел рядом с Дизраэли – надоедливым, по его мнению, политиком, голова у которого была забита дурацкими мечтами об имперском величии. Парламентское большинство куда охотнее склонялось на сторону солидных вигов, вроде мистера Гладстона, который ратовал за свободную торговлю, минимальные государственные расходы и низкие налоги. Даже такие зажиточные люди, как Булл, облагались лишь трехпроцентным налогом. И он считал, что этого вполне достаточно.

– Я не хочу повышения налогов, – спокойно произнес Мередит.

– А разве не важно вероисповедание народов, которые населяют империю? – напомнила зятю Эстер. – Мы направляем миссионеров… – Она умолкла, ожидая поддержки.

– Разумеется, Эстер, – твердо ответил тот. – Но уверяю вас, на практике религия следует за торговлей, а не наоборот.

Это было чересчур. Сначала Эдвард оскорбил Мередита, а теперь раздувался, как индюк. Общество начинало бесить Мэри Энн. Такие невежественные и такие самоуверенные!

– Эдвард, а вдруг индусы и прочие народы империи не захотят исповедовать нашу веру? – спросила она с издевкой. – Эстер, а ты не думаешь, что они предпочтут сохранить своих богов?

Скандальная реплика, что говорить. Как ей и хотелось. Эстер была шокирована. Пенни удрученно качал головой. Донесся шепот Гарриет:

– Мэри Энн, ты неисправима.

Но Эдварда она не допекла.

– Это вопрос времени. – Он говорил с ней, как со школьницей. – Чем ближе отсталые народы познакомятся с нами, тем скорее усвоят, что мы живем лучше их. Они преспокойно переймут нашу веру, потому что в ней правда. От десяти заповедей до Евангелий. Закон нравственный и Закон Божий. – В этом пункте он вперился в Мередита стальным взглядом. – Надеюсь, Мэри Энн, мистер Мередит согласен со мной, даже если ты возражаешь. – Он обратился к Папаше: – Скажите, Папаша, я прав?

– Абсолютно, – отозвался тот. – Нравственность, мистер Мередит. Это главное.

Вошел дворецкий, неся графины с мадерой и портвейном, поставил их перед Папашей. Для дам это стало сигналом живо убраться в гостиную, тогда как мужчины, в точности следуя обычаю XVIII столетия, остались за портвейном одни. Мэри Энн, подавая пример, встала первой, и отдельные джентльмены учтиво проводили женщин до двери. Там, задержавшись и коротко улыбнувшись, Мэри Энн подала руку Мередиту, как бы прощаясь и не вкладывая в свой жест никакого особого значения, кроме мелочи, из-за которой тот покраснел. Но Шарлотта поймала ее за плечо на пороге гостиной и зашептала:

– Ты пожала ему руку!

– О чем ты?

– Я видела. Ох, Мэри Энн! Как ты могла?

– Ничего ты не видела.

– Ах нет, я знаю.

– В самом деле, Шарлотта? В таком случае ты знаток. И кому же ты пожимала руку?

Шарлотта предпочла не пререкаться с Мэри Энн. Ее не переспоришь. Поэтому она удовольствовалась яростным шепотом под нос:

– Ну и ладно – не надейся, ты все равно его больше не увидишь.

Дом Папаши был не очень велик. Прилично отодвинутый вглубь красивой кружной подъездной дорожкой, он с туповатой осторожностью взирал на Блэкхит дюжиной окон, которые наглядно доказывали, что массивный особняк темно-бурого кирпича принадлежит весьма богатому человеку.

Люси неуверенно подошла к двери, похрустывая гравием. Нервничая, позвонила, и где-то внутри откликнулся колокольчик. Она же прикинула, не лучше ли было пойти с черного хода. Последовала долгая пауза, наконец дверь отворилась, и перед Люси, к ее ужасу, предстал дворецкий. Она сбивчиво спросила, Папаши ли этот дом, получила утвердительный ответ, назвалась и осведомилась, примет ли ее хозяин. Дворецкий, смеривший ее взглядом недоуменным, а затем вопросительным, и сам, похоже, не до конца понимал, как поступить. Он спросил, назначено ли ей. «О нет», – ответила незваная гостья. Знакома ли она с Папашей? Люси считала, что да, и добавить ей было нечего. Дворецкий в конце концов рассудил, что это не основание впускать ее в дом, но повел себя приветливо и предложил подождать снаружи, пока тот не узнает.

К удивлению Люси, он вернулся через несколько минут и проводил ее в холл, мимо закрытых дверей, за которыми велась беседа, и вниз по лестнице в пустую и тесную прихожую цокольного этажа. Там он учтиво оставил ее, притворил дверь и, уже не столь церемонно, запер на ключ. Она прождала минут двадцать, затем ключ провернулся вновь и она увидела, как отворяется створка, а мигом позже очутилась лицом к лицу с настороженным Папашей. Люси моментально узнала его. А вот узнал ли он?

– Здравствуй, Сайлас, – сказала она.

Не укладывалось в голове, что этот румяный старик с ухоженной бородой, в изящном сюртуке и сверкающих туфлях – Люси заметила, что даже ногти на его крепких старческих пальцах были наманикюрены, – и вправду Сайлас. Преображение поражало.

– Я думал, ты умерла, – произнес он медленно.

– А я жива.

Он продолжал задумчиво ее рассматривать.

– Однажды я пробовал тебя разыскать Не нашел.

Люси ответила пристальным взглядом. Это могло оказаться правдой.

– Я тоже искала. И тоже не нашла.

Но это было давным-давно.

После того как Сайлас продал лодку, она видела его всего один раз. Это случилось пасмурным утром через год: он притащился к ним в дом и прохрипел: «Люси, пойдешь сегодня со мной. У меня для тебя кое-что есть». Люси не хотела идти, но мать упросила, и она нехотя отправилась с ним к его вонючей тележке. Их путь лежал в Саутуарк и дальше в Бермондси. Наконец они свернули в большой двор, обнесенный высоким, старым и ветхим деревянным забором, где девушке открылось поистине замечательное зрелище.

Мусорная куча Сайласа Доггета уже достигла почти тридцати футов в высоту и явно продолжала расти. Свежий материал, если уместно говорить о свежести, доставлялся бесперебойно. Грязь, мусор, всякая дрянь, навоз, объедки, палая листва и городские отходы укладывались в общую смрадную гору. Но главным чудом была деятельность, развернувшаяся вокруг нее. Стая оборванцев ползала по ней, зарывалась и пропадала внутри на глазах у Люси. Одни были с совками, другие с ситами, третьи рылись голыми руками – все под зорким присмотром бригадира, который в конце рабочего дня обыскивал каждого такого муравья и только потом выпускал за ворота, уверившись, что тот ничего не прихватил. Что же они искали? Удивительно! Сайлас поводил ее вокруг, и Люси увидела железяки, ножи, вилки, медные чайники, сковородки, деревяшки, старую одежду, горы мелочи и даже ювелирные изделия. Все это и многое другое старательно складывали в ящики или собирали в отдельные кучки, которые оценивал сам Доггет и определял их судьбу.

– Эта груда принесет мне целое состояние, – удовлетворенно изрек он.

И она – в этом заключалось его щедрое предложение – тоже могла в ней покопаться. Мало того, случайным сборщикам платили в день пенс, а ей Сайлас назначил тридцать шиллингов в неделю.

– Может, потом что и получше подыщу. – И напомнил: – Я же обещал помочь!

Но у Люси екнуло в груди при виде омерзительной горы и унылого, неряшливого облачения бывшего черпальщика. С ним на пару она выуживала из реки трупы; несчастный малыш Горацио копался в иле, ища для него монеты в точности так же, как эти нищие бедолаги карабкались по его драгоценной поганой куче. Она всем этим уже занималась, и воспоминания были слишком болезненны. И она отказалась.

Доггет много не говорил. Отвез ее домой. Когда дошли, сказал:

– Лучшего тебе не предложат. Это твой последний шанс.

– Прости.

– Упрямая, как папаша.

– Может быть.

– Ну и ступай к черту! – воскликнул Сайлас и, не дав ей даже ломаного гроша, тронул вожжи и покатил прочь.

Это была их последняя встреча. Спустя пять лет, когда умерла мать, она не исключала, что он снова появится – таким же сверхъестественным, жутким образом, как всегда. Но он не пришел. Через месяц, гадая, что стало с ним и его кучей, Люси отправилась в Саутуарк и отыскала тот самый двор. Но куча исчезла вместе с Сайласом. Куда он делся, не знал никто.

Вскоре Люси переехала. Она нашла работу у пуговичника из Сохо и поселилась поближе, в приходе Сент-Джайлс. Там и прожила десять лет. У нее открылся талант к подбору цветов: покажи любую ткань, и Люси, смешав краски, точно воспроизводила оттенок. Она умела делать пуговицы для чего угодно. Но чаны с краской, стоявшие в непроветриваемой комнате наверху, распространяли едкий запах, и ей со временем стало трудно дышать. Люси съехала, испугавшись астмы, которой страдала ее мать.

Примерно тогда же она завела приятеля. Тот был в родстве с ирландцами, которых она знала по Сент-Джайлсу, но жил в Уайтчепеле. Именно он устроил ее в лавку к друзьям из своей же округи; из-за него она переехала, он поддержал ее дружбой и даже любовью. Никого больше рядом не оказалось. К тому же парень был обучен чтению и письму, что позволило ему устроиться клерком на крупную соседнюю верфь.

Дружба постепенно переросла в нечто большее, и несколько месяцев назад произошло неизбежное. Потом повторилось еще и еще.

И вот Люси сказала Сайласу:

– Прости, что оторвала от дел. Ты вроде как не один.

– Не один? – Он смотрел настороженно. На миг ей почудилось, что Сайлас растерялся, но это прошло. – Ничего особенного, – пожал он плечами. – Просто несколько друзей.

– О, – отозвалась она. – Приятно слышать.

Люси не знала о семье Сайласа. Тот не обмолвился о ней ни словом даже двадцать лет назад, хотя уже обзавелся четырьмя дочками. Быть может, ему и было какое-то дело до Люси и ее отца, но не такое большое, чтобы позволить им даже помыслить о существовании детей у него самого. Он постарался оградить Люси от родни, способной выдать его секрет.

– А дом? – Люси обвела вокруг себя рукой. – Тоже твой?

– Возможно.

– Значит, ты разбогател.

– Некоторые так и считают. Перебиваюсь помаленьку.

Это была ложь. Ко времени, когда умерла мать Люси, Сайлас уже покончил с мусорной кучей в Бермондси. Но он собрал еще три на западе Лондона, а вскоре открыл, что выгоднее не заниматься ими лично, а продавать. Самые большие он сбыл за десятки тысяч фунтов. Продав десять штук, ушел на покой очень богатым человеком.

– Итак, зачем ты пришла? – спросил он.

Люси с предельной откровенностью объяснила, что ждет ребенка. Как она допустила? До этого к ней сватались двое. Но девушка отказала, хотя один ей нравился. Ухажеры были такие же нищие – простые работяги, как ее отец. Чуть какая беда – и вот они уже инвалиды или покойники. И что тогда? Нужда; ее дети будут обречены на жизнь, уже знакомую ей и Горацио. Она этого не хотела, а лучшей альтернативы не находилось. Так почему же спасовала перед своим дружком? Наверное, любила. Возможно, ей давно хотелось такую партию – клерка с мало-мальским образованием. Опять же время шло, ей было уже за тридцать. А может быть, и потому, что он отнесся к ней с любовью.

– Твой муж. Чем он занят?

Она объяснила, что у нее нет мужа.

– Ты хочешь сказать, что живешь с человеком, который не собирается на тебе жениться?

– Он женат, – ответила она.

И Сайлас, на миг позабыв, что сделался почтенным Папашей, гадливо скривился и сплюнул.

– Ты всегда была дурой. Ну и чего ты хочешь?

– Помоги, – сказала она просто и замерла в ожидании.

Сайлас Доггет пораскинул мозгами. Он десять лет как перебрался в Блэкхит, хотя до этого у него был очень неплохой дом в Ламбете. Большинство людей считало его состоятельным и уважаемым человеком в преклонных годах. Кое-кто знал, что он сколотил состояние на мусоре, но таких было мало. Взявшись за возведение и продажу мусорных куч, он постарался сделать свое участие почти незримым. Что же касалось темного прошлого, когда он ходил в черпальщиках, об этом не знала – и не узнает – ни единая душа в Блэкхите.

Из дочерей одна Шарлотта помнила грязные трущобы Саутуарка, куда он приходил, насквозь провонявший миазмами Темзы. Иногда, оставшись наедине с собой, она содрогалась и отгоняла это воспоминание. Средние девочки к десяти годам пошли в небольшую частную школу для юных леди; Мэри Энн учила гувернантка. Когда Шарлотта достигла брачного возраста, они еще жили в Ламбете, и Сайлас мало чем смог помочь ей утвердиться в местном обществе, поскольку не знал, как это делается. Но девочки не пострадали из-за своего низкого происхождения. Редкий мужчина без нужды любопытствует о корнях молодой женщины с богатым приданым. Несмотря на невзрачную внешность, все три старшие дочери Доггета обрели достойных мужей, а у хорошенькой Мэри Энн получилось и выбрать. Таким образом, за двадцать лет из грязи в князи выбился не только Сайлас, но и вся его семья. Они покончили с нищетой и впитали респектабельность среднего класса, имели гарантированный достаток, и все это с такими мужьями, как Пенни и Булл, могло ввести их даже в высшие круги общества. Подобные трансформации случались во все времена, однако в огромном и неуклонно разраставшемся коммерческом мире Британской империи они становились совершенно обычным делом.

Взлетев так высоко, Сайлас не собирался позориться и идти на дно стараниями Люси. Зря он вообще с ней связался. В свое время она приносила пользу, и он помогал своей плоти и крови. Но сейчас он видел, что ошибся. И что с ней делать? Доггет полагал, что ее устроит небольшое ежемесячное пособие при условии, что она будет держаться подальше от его близких и помалкивать. Лишь одного он стерпеть не мог.

– Будем надеяться, что ребенок умрет, – сказал Сайлас. – Но если нет, тебе придется от него избавиться. Подыщем приют или еще что-нибудь подходящее.

Одно дело иметь бедную и постылую родственницу, другое – падшую женщину, марающую ныне почтенное имя Доггетов. Он не потерпит этого даже под угрозой разоблачения.

– Но я хотела вырастить его сама, – возразила Люси.