Далекие часы Мортон Кейт

Приглашение и новое издание

Как раз когда я ломала голову над тем, что случилось между Томасом и Юнипер и доведется ли мне когда-нибудь это выяснить, произошло нечто совершенно неожиданное. Была среда, время обеда, мы с Гербертом возвращались с Джесс с традиционной прогулки по Кенсингтонским садам. Возвращались намного более хлопотливо, чем можно вообразить: Джесс отказывалась идти и ничуть не скрывала своих чувств, выражая протест остановками через каждые полсотни футов, обнюхивая канавы в погоне за тем или иным таинственным запахом.

Мы с Гербертом переминались с ноги на ногу в ходе очередных поисков, когда он поинтересовался:

— А как дела на семейном фронте?

— Вообще-то получше. — Я вкратце пересказала ему последние новости. — Не хочу торопить события, но, полагаю, в наших отношениях забрезжил новый и яркий рассвет.

— То есть ты отложила переезд?

Он оттащил Джесс от лужицы подозрительно пахучей грязи.

— О боже, нет. Пана твердит, что купит мне личный халат и приделает в ванной третий крючок, едва только поднимется с постели. Боюсь, если я не сбегу в ближайшее время, мне уже не спастись.

— Звучит ужасно. Нашла что-нибудь подходящее?

— Вариантов хватает. Осталось только выбить из босса немалую прибавку к жалованью, и тогда я смогу позволить себе переезд.

— И каковы твои шансы?

Я покачала рукой из стороны в сторону, как кукловод.

— Что ж. — Герберт передал мне поводок Джесс и полез за сигаретами. — Хотя твой босс не наскребет на прибавку к жалованью, у него имеется неплохая идея.

— Какая еще идея? — подняла я брови.

— Отличная, на мой взгляд.

— Вот как?

— Все в свое время, Эди, милочка. — Он подмигнул мне поверх сигареты. — Все в свое время.

Мы завернули за угол на улицу Герберта, когда почтальон как раз собирался бросить несколько писем в щель дверного ящика. Герберт коснулся шляпы, сунул пачку писем подмышку и отпер дверь, чтобы впустить нас. Джесс по привычке засеменила прямиком к трону из диванных подушек под столом хозяина и удобно устроилась, прежде чем кинуть на нас взгляд, полный обиженного негодования.

У нас с Гербертом была своя традиция после прогулок, так что когда он закрыл дверь и произнес: «Пиршество или почта, Эди?», я уже была на полпути к кухне.

— Я приготовлю чай, — пообещала я. — А ты прочти письма.

Поднос уже стоял на кухне — Герберт весьма привередлив в подобных вещах, — и свежая партия ячменных лепешек остывала под кухонным полотенцем в клеточку. Пока я накладывала сливки и домашнее варенье в небольшие горшочки, Герберт выискивал наиболее важное из дневной корреспонденции. Я внесла поднос в кабинет, когда он воскликнул:

— Так-так!

— Что это?

Он сложил письмо и поднял голову.

— Предложение работы, полагаю.

— От кого?

— От довольно крупного издателя.

— Какое бесстыдство! — Я протянула ему чашку. — Полагаю, ты напомнишь ему, что у тебя уже есть превосходная работа.

— Я бы напомнил, — ответил он, — вот только предложение направлено не мне. Им нужна ты, Эди. Ты и никто другой.

Как оказалось, письмо прислал издатель «Слякотника» Раймонда Блайта. За исходящей паром чашкой дарджилинга и щедро намазанной вареньем лепешкой Герберт прочел письмо вслух и еще раз пробежал его глазами. А затем, поскольку, несмотря на десять лет в издательском деле, удивление лишило меня малейшей возможности мыслить самостоятельно, изложил его содержание самыми простыми фразами, а именно: в следующем году планировалось новое издание «Слякотника» в честь его семидесятипятилетнего юбилея. Издатели Раймонда Блайта желали, чтобы по такому случаю я написала новое вступление.

— Ты шутишь… — Я покачала головой. — Но это просто… невероятно. Почему я?

— Не знаю.

Он перевернул письмо; на обратной стороне ничего не было. Взглянул на меня. За стеклами очков его глаза казались огромными.

— Здесь не написано.

— Как необычно! — Нити, протянувшиеся в Майлдерхерсте, задрожали, и под моей кожей побежали круги. — Что мне делать?

Герберт протянул мне письмо.

— Для начала позвони по этому номеру.

Моя беседа с Джудит Уотерман, издателем «Пиппин букс», была короткой и довольно приятной.

— Буду с вами честной, — сказала она, когда я представилась и объяснила, с какой целью звоню, — мы уже наняли другого писателя и были им очень довольны. Но дочери, в смысле дочери Раймонда Блайта, не были. Все это стало серьезной проблемой; книга выходит в начале следующего года, так что времени в обрез. Работа над изданием велась много месяцев; наш писатель уже провел предварительные интервью и приступил к черновику, и вдруг, ни с того ни с сего, нам звонят мисс Блайт и перекрывают кислород.

Мне было легко это вообразить. Совсем несложно представить, как Перси Блайт извлекает немалое удовольствие из столь противоречивого поведения.

— Однако мы очень заинтересованы в этом издании, — продолжила Джудит. — Мы запускаем новую серию классики с биографическими вступительными статьями, и «Подлинная история Слякотника», одна из самых популярных наших книг, — идеальный выбор для летней публикации.

Я поймала себя на том, что киваю, словно она была рядом в комнате.

— Все понятно, — произнесла я. — Но как я…

— Проблема связана главным образом с одной из сестер, — пояснила Джудит.

— Вот как?

— С Персефоной Блайт. Весьма неожиданная помеха, учитывая, что предложение сначала поступило от ее сестры-близнеца. Как бы то ни было, они недовольны, а мы без разрешения ничего не можем сделать из-за сложного соглашения об авторских правах; все здание зашаталось. Две недели назад я лично отправилась в замок; к счастью, дамы согласились возобновить проект с другим писателем, кем-то, кого они одобрят. — Джудит прервалась, и я услышала, как она что-то пьет. — Мы послали им длинный список писателей и образцы их творчества. Они вернули их, даже не вскрыв. Персефона Блайт велела привлечь вас.

У меня свело живот от неприятных сомнений.

— Меня?

— Она назвала вас по имени. Весьма уверенно.

— Вам известно, что я не писатель.

— Да, — ответила Джудит. — И я объяснила это, но им все равно. Очевидно, они уже знали, кто вы и чем занимаетесь. Суть в том, что вы, по-видимому, единственный человек, которого они согласны терпеть, и у нас почти не остается вариантов. Или вы напишете вступление, или весь проект рухнет.

— Ясно.

— Послушайте… — Деловитый шелест бумаг на столе. — Я уверена, что вы прекрасно справитесь. Вы работаете в издательском деле, умеете оперировать словами… я обратилась к некоторым вашим бывшим клиентам, и все они отозвались о вас крайне высоко.

— Правда?

О, гнусное тщеславие, напрашивающееся на комплимент! К счастью, она пропустила мой возглас мимо ушей.

— И все мы в «Пиппин» смотрим на это положительно. Нам даже кажется, что сестры так настаивали на вашей кандидатуре, потому что готовы наконец затронуть тему источника вдохновения писателя. Нетрудно представить, какой потрясающей удачей было бы раскрыть подлинную историю создания книги!

Действительно, нетрудно. Мой папа уже прекрасно с этим справился.

— Ну хорошо. Что скажете?

Что я сказала? Я была нужна Перси Блайт. Мне предложили написать о «Слякотнике», еще раз пообщаться с сестрами Блайт, навестить их в замке. Что еще я могла сказать?

— Я согласна.

— Знаешь, я был на премьере пьесы, — заметил Герберт, когда я передала ему этот телефонный разговор.

— Премьере «Слякотника»?

Он кивнул, и Джесс поднялась на ноги.

— Разве я не упоминал об этом?

— Нет.

Это было не так уж и странно. Родители Герберта были театралами, и большую часть детства он болтался за аркой просцениума.

— Мне было лет двенадцать, — сообщил он, — и я запомнил постановку, потому что в жизни не видел ничего удивительнее. Во многих отношениях просто потрясающе. Замок был выстроен посередине сцены, его поставили на диск, приподнятый и наклонный, так что башня указывала на публику, и мы могли заглянуть через чердачное окно прямо в комнату, где спали Джейн и ее брат. Ров располагался на самом краю диска, и свет бил сзади, так что когда Слякотник появился и начал карабкаться по стене башни, длинные тени упали на зрителей — словно слякоть, сырость, мрак и само чудовище тянулись к нам.

Я театрально задрожала и заработала подозрительный взгляд Джесс.

— Звучит как ночной кошмар. Неудивительно, что ты все прекрасно запомнил.

— О да, но дело было не только в этом. Я запомнил тот вечер из-за переполоха в зрительном зале.

— Какого еще переполоха?

— Я находился за кулисами, так что мне было прекрасно видно. Волнение в писательской ложе, люди вставали, заплакал маленький ребенок, кому-то стало плохо. Позвали врача, и кто-то из семьи удалился за кулисы.

— Из семьи Блайт?

— Наверное, хотя, если честно, я потерял интерес к переполоху, едва он завершился. Представление, разумеется, продолжили… полагаю, случай даже не заслужил пары фраз в завтрашних газетах. Но для такого мальчишки, как я, это только усилило впечатление.

— Ты выяснил, что случилось? — осведомилась я, вспомнив о Юнипер и ее пресловутых приступах.

Он покачал головой и допил чай.

— Просто очередной яркий театральный момент. — Он сунул сигарету в рот, затянулся и улыбнулся. — Но хватит обо мне. Как насчет вызова в замок некой юной Эди Берчилл? Ну и дела!

Я невольно просияла, но несколько сникла, обдумав обстоятельства своего назначения.

— Мне жаль другого писателя, того парня, которого наняли первым.

Герберт взмахнул рукой и уронил пепел на ковер.

— Это не твоя вина, Эди, милочка. Перси Блайт потребовала тебя… Она всего лишь человек.

— Я встречалась с ней, так что не слишком в этом уверена.

Он засмеялся, затянулся и произнес:

— Тот парень как-нибудь справится; в любви, на войне и в издательском деле все средства хороши.

Без сомнения, предшественник не питал ко мне любви, однако я надеялась, что до войны не дойдет.

— По словам Джудит Уотерман, он готов передать мне свои записи. Она пришлет их сегодня вечером.

— Что ж, весьма благородно с его стороны.

Несомненно, но мне в голову пришло кое-что еще.

— Надеюсь, я не бросаю тебя в беде? Ты справишься без меня?

— Это будет непросто. — Герберт нахмурился с притворной суровостью. — Но полагаю, я должен встретить испытание достойно.

Я скорчила гримасу.

Он встал и похлопал себя по карманам в поисках ключей от машины.

— Жаль, что нам пора к ветеринару, и записи придут без меня. Отметишь самое интересное?

— Конечно.

Герберт подозвал Джесс, наклонился, обхватив мое лицо ладонями так крепко, что я ощутила поселившуюся в них дрожь, и пощекотал усами мои щеки.

— Будь блистательной, моя дорогая.

Пакет из «Пиппин букс» прибыл с курьером тем же вечером, как раз когда я закрывала магазин. Я хотела было отнести его домой и вскрыть спокойно и профессионально, но передумала. Я поспешно повернула ключ в замке, вновь зажгла все огни и бросилась за свой стол, на ходу разрывая конверт.

Я вытащила из него огромную стопку бумаги, кроме того, из конверта выпали две кассеты. Здесь было около сотни страниц, аккуратно скрепленных парой зажимов. Сверху лежало письмо от Джудит Уотерман с кратким описанием проекта, суть которого сводилась к следующему абзацу:

«НОВАЯ КЛАССИКА ПИППИН» — это потрясающая новая серия «ПИППИН БУКС», в которой наши постоянные и новые читатели найдут подборку любимых классических текстов. Превосходно переплетенные в едином стиле, украшенные декоративными форзацами и снабженные новыми биографическими справками, книги серии обещают стать ярким событием на издательском рынке. Серию открывает «Подлинная история Слякотника» Раймонда Блайта. Все книги серии будут перенумерованы, так что читатели смогут собрать полную коллекцию.

Внизу письма имелась рукописная сноска от Джудит:

Эди, разумеется, вы можете писать что угодно, но на первых совещаниях по постановке задачи мы решили — учитывая то, сколь многое уже известно о Раймонде Блайте, и то, что он был так скрытен в отношении источника вдохновения, — уделить во вступлении особое внимание трем дочерям, задавая и раскрывая вопрос, каково было расти под сенью «Слякотника».

В расшифровках интервью вы найдете подробный отчет и впечатления от визитов в замок нашего первого автора, Адама Гилберта. Вы можете воспользоваться ими, но, несомненно, захотите провести свое собственное исследование. В этом отношении Персефона Блайт была на удивление уступчива и предложила вам навестить их. (Можно не напоминать, что если она затронет истоки истории, мы будем счастливы узнать об этом!)

Бюджет невелик, но осталось достаточно, чтобы оплатить недолгое пребывание в деревне Майлдерхерст. Мы связались с миссис Мэрилин Кенар из соседней частной гостиницы. Адам был доволен качеством и чистотой номера; питание входит в цену. Миссис Кенар рекомендовала четырехдневное пребывание с заездом тридцать первого октября, так что к нашему следующему разговору, пожалуйста, определитесь, следует ли забронировать номер.

Я перевернула письмо, провела рукой по титульному листу материалов Адама Гилберта и насладилась поистине волнующим моментом. Наверное, я и вправду улыбнулась, когда перелистнула страницу, и уж точно прикусила губу. Слишком сильно, вот почему я это запомнила.

Четыре часа спустя я все изучила и больше не сидела в тихом лондонском офисе. То есть сидела, разумеется, и в то же время — нет. Я унеслась на много миль прочь, в мрачный и запутанный лабиринт замка в Кенте, к трем сестрам, их неправдоподобному отцу и рукописи, которой еще предстояло стать книгой, которой еще предстояло стать классикой.

Отложив расшифровку, я отодвинула стул от стола и потянулась. Затем встала и потянулась еще раз. Поясницу свело судорогой — такое вроде случается, когда читаешь, закинув ноги на стол, — и я пыталась расслабиться. Время и ограниченное пространство позволили некоторым мыслям подняться с океанического дна души, в особенности меня волновали два момента. Во-первых, меня охватило благоговение перед мастерством Адама Гилберта. Записанные на кассету интервью были явно перенесены слово в слово и подготовлены на старомодной пишущей машинке с каллиграфическими рукописными примечаниями в нужных местах, причем с такими подробностями, что больше напоминали пьесы, нежели интервью (включая сценические ремарки в скобках, если кто-либо из его персонажей давал к этому малейший повод); возможно, именно поэтому вторая мысль поразила меня так сильно: в записях зиял заметный пробел. Я встала на колени на стул и пролистала стопку еще раз, проверяя обе стороны листов. Ни слова от Юнипер Блайт.

Я медленно побарабанила пальцами по стопке бумаг; существовало множество веских причин, по которым Адам Гилберт мог ее пропустить. Материала более чем хватало и без дополнительных комментариев, она даже не родилась на момент первой публикации «Слякотника», она была Юнипер… Тем не менее это казалось странным. Когда что-то кажется странным, перфекционист во мне начинает тревожиться. А я не слишком люблю тревожиться. Есть три сестры Блайт. Следовательно, их история не должна… не может быть написана без голоса Юнипер.

Контактные данные Адама Гилберта были напечатаны внизу титульного листа, и я размышляла целых десять секунд — как раз столько, чтобы решить, не слишком ли поздно звонить в половине десятого вечера человеку, проживающему по адресу: Олд-Милл-коттедж, Тентерден, — прежде чем схватить трубку и набрать его номер.

На том конце линии ответила женщина:

— Здравствуйте. Миссис Баттон слушает.

Ее медленный мелодичный голос напомнил мне фильмы военной поры, в которых телефонистки стройными рядами работали на коммутаторе.

— Здравствуйте. Меня зовут Эди Берчилл. Наверное, я не туда попала. Мне нужен Адам Гилберт.

— Это дом мистера Гилберта. Я его сиделка, миссис Баттон.

Сиделка. О господи! Так значит, он инвалид.

— Простите, что побеспокоила вас в такое позднее время. Возможно, мне следует перезвонить в другой раз.

— Отнюдь. Мистер Гилберт все еще в своем кабинете — я вижу свет из-под двери, — вопреки предписаниям врача. Но пока он бережет больную ногу, я ничего не в силах изменить. Он довольно упрям. Подождите минуту, я переведу ваш звонок.

Она положила трубку с громким пластмассовым звуком; раздались размеренные удаляющиеся шаги. Стук в дальнюю дверь, неразборчивые фразы, и через несколько секунд трубку взял Адам Гилберт.

После того как я представилась и обрисовала цель своего звонка, последовала пауза, во время которой я еще раз извинилась за неловкую ситуацию, вследствие которой наши пути пересеклись.

— До сегодняшнего дня я даже не подозревала об издании «Пиппин букс». Не представляю, почему Перси Блайт вмешалась.

Он по-прежнему не реагировал.

— Мне правда очень, очень жаль. Я не в силах это объяснить; мы виделись с ней всего один раз, и то мельком. Уверяю вас, ничего подобного я и в мыслях не держала.

Я несла вздор и сознавала это, так что огромным усилием воли заставила себя замолчать.

Наконец он ответил уставшим от жизни голосом:

— Ну хорошо, Эди Берчилл. Я прощаю вам то, что вы украли мою работу. Но у меня есть условие. Если вы узнаете что-то о происхождении «Слякотника», первым делом дайте знать мне.

Папе это не понравится.

— Конечно.

— Тогда по рукам. Чем могу помочь?

Я сообщила, что недавно прочла его расшифровку, сделала комплимент основательности его заметок и наконец заключила:

— Только не пойму одной мелочи.

— Какой же?

— Третья сестра, Юнипер. Там нет ни одного ее слова.

— Да, — подтвердил он. — Ни слова.

Тщетно подождав продолжения, я спросила:

— Вы беседовали с ней?

— Нет.

Опять я подождала. Опять тщетно. Очевидно, это будет непросто. Мужчина на другом конце линии покашлял и добавил:

— Я хотел провести интервью с Юнипер Блайт, но она была недоступна.

— Вот как?

— Ну, физически она была доступна… вряд ли она часто покидает замок… однако старшие сестры запретили мне обращаться к ней.

В моей голове забрезжило понимание.

— О!

— Она нездорова, так что дело, наверное, в этом, но…

— Но что?

Пауза. Я почти видела, как он пытается подобрать нужные выражения. Наконец последовал колючий вздох.

— Мне показалось, они пытаются ее защитить.

— Защитить от чего? От кого? От вас?

— Нет, не от меня.

— Тогда от чего?

— Не знаю. Это просто ощущение. Словно их беспокоило то, что она может проговориться. Как это может отразиться.

— На них? На отце?

— Возможно. Или на ней самой.

И тогда я вспомнила странное чувство, которое возникло у меня в Майлдерхерсте, взгляд, которым обменялись Саффи и Перси, когда Юнипер кричала на меня в желтой гостиной; тревогу Саффи, когда та обнаружила, что Юнипер сбежала, что она общалась со мной в коридоре. Она явно могла сказать что-то лишнее.

— Но почему? — спросила я скорее себя, чем его, думая о потерянном мамином письме, о беде, которая сквозила в нем между строк. — Что Юнипер может скрывать?

— Ну… — Адам несколько понизил голос. — Должен признать, что провел небольшое расследование. Чем старательнее они пытались ее оградить, тем любопытнее мне становилось.

— И? Что вы выяснили?

Хорошо, что он не видел меня. От нетерпения я лишилась всяческого достоинства и чуть не проглотила телефонную трубку.

— В тридцать пятом году кое-что произошло; полагаю, вы назвали бы это скандалом.

Последнее слово повисло между нами с некоторым таинственным довольством, и я живо представила собеседника: откинулся на спинку гнутого деревянного стула, домашняя куртка туго обтягивает живот, нагретая курительная трубка зажата в зубах.

Я тоже сбавила громкость.

— Какого рода скандалом?

— «Неприятным случаем», по моим источникам, с участием сына одного из работников. Одного из садовников. Подробности были весьма расплывчатыми, и я не смог найти никаких официальных подтверждений, но, согласно свидетельству, они устроили драку, и она избила его до полусмерти.

— Юнипер?

В моей голове вспыхнул образ хрупкой старушки, которую я встретила в Майлдерхерсте; образ худенькой девочки на старых фотографиях. Я постаралась не засмеяться.

— Когда ей было тринадцать лет?

— Мне намекнули именно на это, хотя, если произнести вслух, это кажется маловероятным.

— Но именно это он заявил всем? Что его избила Юнипер?

— Ну, он ничего такого не заявлял. Полагаю, на свете немного молодых парней, которые с легкостью признаются, что их поборола худенькая девочка вроде нее. Нет, в замок с претензиями явилась его мать. Насколько мне известно, Раймонд Блайт откупился. Очевидно, оформил откупные как премию отцу парня, который всю жизнь проработал в поместье. Но сплетни все равно не прекратились, не до конца, по крайней мере; в деревне продолжали судачить.

У меня возникло подозрение, что люди любили обсудить Юнипер: ее семья была знатной, сама девушка была красивой и талантливой… очаровательной, по маминым словам… и все же Юнипер-подросток избила парня? Это казалось по меньшей мере невероятным.

— Послушайте, возможно, это всего лишь безосновательные старые слухи. — Тон Адама снова стал небрежным, вторя моим мыслям. — И ее сестры наложили запрет на наше интервью совсем по другой причине.

Я медленно кивнула.

— Больше похоже, что они хотели уберечь ее от стресса. Она нездорова, она определенно не любит незнакомцев, она даже не родилась, когда «Слякотник» был написан.

— Уверена, вы правы, — отозвалась я. — Уверена, что все дело в этом.

Но я не была уверена. Я вовсе не думала, что близнецы переживают из-за давно забытого случая с сыном садовника, однако не могла избавиться от подозрения, что здесь скрывается что-то еще. Я положила трубку и вернулась в тот призрачный коридор, переводя взгляд с Юнипер на Саффи и Перси и обратно и чувствуя себя ребенком, достаточно взрослым, чтобы заметить намек в пьесе, но слишком несведущим, чтобы расшифровать его.

В день, когда я должна была отправиться в Майлдерхерст, мама пришла в мою комнату пораньше. Солнце еще пряталось за стеной «Зингера и сыновей», но я уже около часа как проснулась, взволнованная, словно ребенок в первый день школы.

— Сейчас я кое-что тебе дам, — сообщила мама. — Или, по крайней мере, одолжу. Эта вещь очень дорога мне.

Гадая, что это может быть, я ждала. Она что-то достала из кармана халата. Мгновение смотрела мне в глаза, затем протянула небольшую книжку в коричневой кожаной обложке.

— Ты сказала, что хотела узнать меня получше. — Мама изо всех сил старалась быть мужественной, унять дрожь в голосе. — Все это здесь. Она здесь. Та, кем я была.

Я взяла дневник так же робко, как новоиспеченная мать берет на руки младенца. С благоговением и страхом навредить, с удивлением, волнением и благодарностью за то, что мне доверили подобное сокровище. Я не знала, как реагировать, в голове крутились тысячи фраз, но в горле стоял комок, накопившийся за долгие годы, и никак не желал пропадать.

— Спасибо, — выдавила я, прежде чем заплакала.

Мамины глаза немедленно подернулись ответным туманом, и в тот же миг мы потянулись друг к дружке и крепко обнялись.

3

20 апреля 1940 года

Обычное дело. После ужасно холодной зимы весна улыбалась во весь рот, день был просто чудесным, что Перси невольно расценила как плевок самого Господа. В тот миг она утратила веру, стоя в деревенской церкви в дальнем конце семейной скамьи, которую придумала ее бабка и вырезал из дерева Уильям Моррис. Она смотрела, как мистер Гордон, священник, объявляет Гарри Роджерса и Люси Миддлтон мужем и женой. Вся сцена отдавала смутным вязким привкусом ночного кошмара, хотя, возможно, свою роль сыграло немалое количество виски, которое она выпила, чтобы как-то поддержать себя.

Гарри улыбнулся новобрачной, и Перси в очередной раз поразилась, насколько он красив. Не в общепринятом смысле — он не был ни порочным, ни лощеным, ни опрятным; скорее он был красив, потому что был добр. Она всегда так считала, даже когда была маленькой девочкой, а он был молодым парнем, который приходил в дом чинить папины часы. Его манера поведения, походка и осанка выдавали человека, не обладающего непомерно раздутым самолюбием. Более того, его медлительный, размеренный нрав, хоть и лишенный бойкости, свидетельствовал о заботе и нежности. Она любила наблюдать сквозь перила, как он возвращает к жизни самые старые и своенравные часы замка, однако он старательно не замечал ее. Сейчас он тоже ее не видел. Он не сводил глаз с Люси.

Та, в свою очередь, улыбалась, великолепно изображая радость от венчания с любимым человеком. Перси знала Люси много лет, но не подозревала, что она такая превосходная актриса. В животе неприятно забурчало, и Перси вновь пожелала, чтобы это испытание поскорее закончилось.

Конечно, она могла остаться дома — притвориться больной или сослаться на очень важную работу на благо фронта, — но тогда поползли бы слухи. Люси работала в замке больше двадцати лет, она просто не могла выйти замуж без членов семьи Блайт среди паствы. Папа, по понятным причинам, явиться не мог, Саффи готовила замок к приезду родителей Мередит, а Юнипер — в любом случае не идеальный кандидат — удалилась на чердак в порыве вдохновения; и потому выбор пал на Перси. Уклониться от ответственности она не могла, в немалой степени потому, что пришлось бы объяснять свое отсутствие сестре-близнецу. Саффи ужасно расстроилась, что пропустит венчание, и потребовала доложить обо всем в малейших подробностях.

— Платье, цветы, то, как они будут смотреть друг на друга, — перечисляла она, загибая пальцы, пока Перси пыталась вырваться из замка. — Мне интересно абсолютно все.

— Да-да, — отмахнулась Перси, прикидывая, поместится ли фляжка с виски в модную маленькую сумочку, которую Саффи заставила ее взять. — Не забудь про папино лекарство, хорошо? Я оставила его на столе в вестибюле.

— На столе в вестибюле. Ладно.

— Папе очень важно принимать лекарство вовремя. Мы же не хотим, чтобы получилось как в прошлый раз.

— Да, — согласилась Саффи, — определенно не хотим. Бедняжка Мередит решила, что папа узрел привидение; бедный ягненочек. Ужасно буйное привидение.

Перси почти спустилась по передней лестнице, но обернулась.

— Да, Саффи!