Далекие часы Мортон Кейт

Долгое падение

Не помню, как добралась до фермерского дома; ни единая секунда прогулки не задержалась у меня в голове. Вероятно, я сумела попрощаться с Саффи и Перси и затем поковыляла вниз по холму, умудрившись ничего себе не сломать. Поскольку я пребывала в состоянии шока, то совершенно не представляю, что случилось между уходом из замка и возвращением в гостиничный номер. Я не переставала думать о содержании письма — письма, которое я украла. Мне необходимо было немедленно с кем-нибудь посоветоваться. Если я правильно поняла письмо — а формулировки были не слишком сложны, — некто обвинил Раймонда Блайта в плагиате. Кто этот таинственный человек, и о чьей более ранней истории шла речь? Кто бы это ни был, он прочел рукопись Раймонда Блайта, а значит, прочел историю и написал письмо до того, как книгу опубликовали в 1918 году; этот факт сужал круг поиска, однако проще все равно не становилось. Я не имела ни малейшего представления, кому он мог послать рукопись. Вернее, имела; я работаю в издательском деле, и потому мне известно, что рукопись должны были прочесть редакторы, корректоры и несколько доверенных друзей. Но это только общие фразы, а мне нужны были имена, даты, подробности, чтобы оценить, принимать ли обвинения всерьез. Ведь если они истинны, если Раймонд Блайт присвоил историю Слякотника, размах последствий сложно представить.

О подобном открытии, сенсации, на которой можно сделать карьеру, мечтают ученые и историки — а также идущие на поправку отцы в Барнсе, — однако я испытывала только тошноту. Я не хотела, чтобы это оказалось правдой. Пусть это окажется шуткой или даже недоразумением! Мое собственное прошлое, моя любовь к книгам и чтению были неразрывно связаны со «Слякотником» Раймонда Блайта. Признать, что эта история никогда не принадлежала ему, что он где-то украл ее, что ее корни не уходят в плодородную почву замка Майлдерхерст… это не просто разрушало литературную легенду, это было жестоким личным ударом.

Однако я нашла письмо, мне платили за статью о создании «Слякотника» Раймондом Блайтом и в первую очередь за информацию об истоках романа. Я не могла отбросить обвинение в плагиате только потому, что оно не нравилось мне. В особенности учитывая, что оно превосходно объясняло скрытность Раймонда Блайта в отношении источника его вдохновения.

Я нуждалась в помощи и знала, кто сможет ее оказать. Вернувшись в фермерский дом, я уклонилась от встречи с миссис Кенар и прямиком направилась в номер. И схватила телефонную трубку, не успев даже сесть. Пальцы натыкались друг на друга в стремлении поскорее набрать номер Герберта.

Длинные гудки.

— Нет! — рявкнула я в трубку.

Трубка равнодушно посмотрела на меня.

Нетерпеливо подождав, я попыталась снова, без конца прислушиваясь к далеким одиноким гудкам. Я грызла ногти, перечитывала записи и пробовала опять, с таким же успехом. Я даже подумывала позвонить папе, остановило меня только опасение, что волнение может навредить его сердцу. И тогда мой взгляд упал на имя Адама Гилберта на расшифровке оригинального интервью.

Я набрала номер, подождала; нет ответа. Однако я не сдавалась.

Далекий щелчок — кто-то взял трубку.

— Алло, миссис Баттон у телефона.

Я едва не заплакала от радости.

— Это Эдит Берчилл. Позовите, пожалуйста, Адама Гилберта.

— Увы, мисс Берчилл, мистер Гилберт уехал в Лондон. У него назначен прием у врача.

— О! — Из меня словно выпустили воздух.

— Он должен вернуться завтра или послезавтра. Я могу оставить сообщение, и он позвонит вам, когда будет дома, если хотите.

— Нет, — отозвалась я; слишком поздно, мне нужно сейчас… и все же это лучше, чем ничего. — Да… хорошо. Спасибо. Если вы передадите ему, что это очень важно. Мне кажется, я наткнулась на нечто, связанное с загадкой, которую мы недавно обсуждали.

Остаток вечера я смотрела на письмо, рисовала не поддающиеся расшифровке узоры в записной книжке и набирала номер Герберта, слушая призрачные голоса, плененные внутри незанятой телефонной линии. В одиннадцать часов я наконец пришла к выводу, что пора снять осаду пустого дома Герберта и что я временно осталась наедине со своей проблемой.

Когда на следующее утро я отправилась в замок, усталая, с затуманенным взором, мне казалось, что меня всю ночь болтало в барабане стиральной машины. Я сунула письмо во внутренний карман пиджака и без конца проверяла, на месте ли оно. Не могу толком объяснить почему, но, покинув номер, я испытала нестерпимое желание вернуться и надежно спрятать письмо на себе. Отчего-то я и помыслить не могла оставить его на столе. Решение было иррациональным; я вовсе не боялась, что днем на него кто-то наткнется: меня охватила странная и жгучая уверенность, что письмо принадлежит мне, что оно выбрало меня, что между нами возникла связь, оно доверило мне свои секреты. Когда я пришла в замок, Перси Блайт уже ждала меня, делая вид, что выдергивает сорняки из горшка с цветами у главной лестницы. Я увидела ее прежде, чем она меня, потому и догадалась, что она притворяется. До того момента, как некое шестое чувство, крадучись, предупредило ее о моем присутствии, она стояла прямо, прислонившись к каменной лестнице, обхватив себя руками за поясницу и пристально глядя куда-то вдаль. Она была такой неподвижной, такой бледной, что напоминала статую. Хотя и не такую, какую большинство людей согласились бы поставить перед своим домом.

— Бруно нашелся? — крикнула я, поражаясь собственной способности говорить относительно нормально.

Она вяло изобразила удивление и потерла пальцами друг о друга, стряхивая приставшие частицы земли.

— Я не питаю особых надежд. Учитывая, как похолодало.

Перси подождала, пока я подойду, и протянула руку, приглашая меня в дом.

В замке было не теплее, чем снаружи. Более того, камни словно сумели пленить холодный воздух, отчего все вокруг казалось более серым, темным и выцветшим, чем прежде.

Я полагала, что мы направимся по знакомому коридору к желтой гостиной, но вместо этого Перси подвела меня к маленькой двери, спрятанной за нишей в вестибюле.

— Башня, — пояснила она.

— О!

— Для вашей статьи.

Мне оставалось только кивнуть и последовать за ней по узкой винтовой лестнице.

С каждым шагом мне все больше было не по себе. Она права, знакомство с башней очень важно для моей статьи, и все же было нечто неопределенно странное в том, что Перси Блайт решила показать ее мне. До сих пор она была такой скрытной, так не хотела, чтобы я общалась с ее сестрами или изучала тетради ее отца. Обнаружить, что она караулит меня утром на холоде, услышать предложение осмотреть башню без каких-либо просьб с моей стороны… ну, это было неожиданно, а неожиданные поступки меня нервируют.

Я возразила сама себе, что придаю этому слишком много значения: Перси Блайт выбрала меня, чтобы написать статью о своем отце, и она в высшей степени гордится замком. Так что все может объясняться очень просто. Или же она подумала, что чем скорее я увижу все, что необходимо, тем скорее уберусь восвояси и оставлю их в покое. Но сколько бы я не взывала к здравому смыслу, беспокойство не утихало. Возможно ли, что ей известно о моей находке?

Мы достигли небольшой площадки из неровного камня; в сумрачной стене была прорезана бойница, сквозь нее торчал изрядный ломоть Кардаркерского леса, такого великолепного, если смотреть на него целиком, но отчего-то зловещего в подобном ракурсе.

Перси Блайт толкнула узкую дверь с полукруглым верхом.

— Комната в башне.

Она опять шагнула в сторону, пропуская меня вперед. Я осторожно ступила в маленькую круглую комнату и остановилась посередине выцветшего, закопченного ковра. Первое, что я заметила, — свежие дрова в камине, вероятно, в честь нашего визита.

— Вот. — Перси закрыла за нами дверь. — Теперь мы одни.

При этих словах мое сердце забилось быстрее, хотя я не могла понять почему. Мои опасения были беспочвенными. Она была всего лишь старой леди, хрупкой старой леди, которая только что потратила свои скудные запасы сил на подъем по лестнице. Если бы мы затеяли драку, я бы вряд ли ей уступила. И все же… В неугасимом блеске ее глаз чувствовался дух, более сильный, чем тело. И у меня не шло из головы, каким ужасно долгим было бы падение и как много людей уже нашли свою гибель, выпав из этого окна…

К счастью, Перси Блайт не могла прочесть мои мысли и обнаружить в них набор ужасов, какие встречаются только в мелодраматических историях. Она чуть выгнула запястье и произнесла:

— Здесь. Здесь он работал.

После этой фразы я наконец сумела отделаться от мрачных предчувствий и оценить то, что нахожусь посреди башни Раймонда Блайта. На этих книжных полках, повторявших форму стен, он хранил свои любимые книги; у этого камина сидел днем и вечером, трудясь над произведениями. Я провела пальцами по тому самому столу, за которым он написал «Слякотника».

Письмо шепнуло мне в кожу: «Если, конечно, он сам его написал».

— Есть одна комната за крошечной дверкой в вестибюле. — Перси Блайт чиркнула спичкой и развела огонь в камине. — На четыре этажа ниже, но прямо под башней. Мы иногда играли в ней, Саффи и я. Когда были маленькими. Когда папа работал…

На Перси нашел редкий приступ словоохотливости, и я против воли уставилась на нее. Она была маленькой, худенькой и болезненной, и все же в ее сердце горела какая-то сила — сила воли, быть может? — которая тянула меня как магнитом. Словно ощутив мой интерес, Перси убрала спичку, скривила губы в улыбке и выпрямилась. Кивнула мне, швырнув горелую спичку в огонь.

— Прошу, — только и сказала она. — Можете осмотреться.

— Спасибо.

— Но не подходите слишком близко к окну. Долго падать.

С трудом улыбнувшись в ответ, я принялась изучать комнату.

Полки в основном опустели — вероятно, большинство их былых обитателей теперь пылились в архивной, — но на стене остались картины в рамах. Одна в особенности привлекла мое внимание. Изображение было мне знакомо: «Сон разума рождает чудовищ», Гойя. Я замерла перед ней, вбирая человеческую фигуру на переднем плане, словно в отчаянии уронившую голову на письменный стол. Над ней кружилась стая похожих на летучих мышей чудовищ, которые возникали из спящего разума и питались им.

— Она принадлежала отцу, — сообщила Перси.

При звуке ее голоса я подскочила, но не оглянулась, и когда я снова посмотрела на репродукцию, мое восприятие изменилось, я увидела в стекле свое собственное затененное отражение и отражение Перси за моей спиной.

— Она пугала нас до полусмерти.

— Могу понять почему.

— Папа считал, что бояться глупо. Что лучше извлечь урок.

— Какой урок? — спросила я, поворачиваясь к ней лицом.

Она коснулась стула у окна.

— О нет… — Я еще раз вымученно улыбнулась. — Я лучше постою.

Перси медленно моргнула, и на мгновение мне показалось, что она будет настаивать. Но нет, она только произнесла:

— Урок, мисс Берчилл, состоял в том, что когда разум спит, из подсознания лезут чудовища.

Мои руки стали липкими, жар поднялся от ладоней к плечам. Но не могла же она прочесть мои мысли? Не могла узнать, какие чудовищные вещи я воображаю с тех пор, как нашла письмо, какие нездоровые опасения питаю, как опасаюсь, что меня вытолкнут из окна.

— В этом отношении Гойя предвосхитил Фрейда.

Я вяло улыбнулась, краска залила щеки, и я поняла, что больше не выдержу этого напряжения, этих уловок. Я не создана для подобных игр. Если Перси Блайт известно, что я обнаружила в архивной, если известно, что я забрала это с собой и просто обязана исследовать дальше; если все это — изощренный план, чтобы заставить меня признаться в обмане, чтобы всеми доступными способами помешать обнародовать ложь ее отца, то я готова. Более того, я нанесу удар первой.

— Мисс Блайт, — начала я. — Я кое-что нашла вчера. В архивной.

Ее лицо исказилось от страха, краски мгновенно схлынули с него. С не меньшей быстротой она сумела скрыть страх и моргнула.

— Неужели? Вряд ли я смогу угадать, мисс Берчилл. Вам придется рассказать мне, что вы нашли.

Запустив руку в пиджак, я достала письмо; постаралась унять дрожь в пальцах, передавая его Перси. Я следила, как она выуживает очки для чтения из кармана, подносит их к глазам и изучает страницу. Время тянулось бесконечно. Она легонько провела кончиками пальцев по бумаге и выдохнула:

— Да. Понятно.

Казалось, она даже испытала облегчение, как будто мое открытие было не тем, чего она опасалась.

Я подождала продолжения и, когда стало ясно, что его не будет, заявила:

— Я очень обеспокоена… — Несомненно, это был самый сложный разговор, который мне когда-либо приходилось заводить. — Видите ли, если существует хоть малейшая вероятность, что «Слякотник» был… — Слово «украден» я озвучить не сумела. — Если существует хоть малейшая вероятность, что ваш отец прочел его в другом месте, как, судя по всему, утверждается в этом письме… — Я сглотнула, комната кружилась перед глазами. — Издатели должны об этом узнать.

Она очень аккуратно и решительно сложила письмо и только затем ответила:

— Позвольте успокоить вас, мисс Берчилл. Мой отец написал каждое слово этой книги.

— Но письмо… Вы уверены?

Открывшись ей, я совершила огромную ошибку. Чего я ожидала от нее? Честности? Благословения на наведение справок, которые лишат ее отца литературного доверия? Вполне естественно, что дочь поддержит его, в особенности такая, как Перси.

— Я совершенно уверена, мисс Берчилл. — Она встретила мой взгляд. — Это я написала письмо.

— Вы?

Резкий кивок.

— Но почему? Почему вы написали его?

Тем более если ее отцу действительно принадлежало каждое слово.

Ее щеки порозовели, глаза засверкали, она явно испытала прилив сил, как если бы питалась моим замешательством. Наслаждалась им. Она лукаво посмотрела на меня — уже знакомым взглядом, намекавшим, что она может поведать больше, чем мне придет в голову спросить.

— Наверное, в жизни каждого ребенка наступает момент, когда отворяются ставни и приходит понимание, что его родители не чужды худших из человеческих слабостей. Что они уязвимы. Что порой они потакают своим прихотям, кормят своих собственных чудовищ. Мы эгоистичный вид, это заложено природой, мисс Берчилл.

Мои мысли совершенно смешались. Я не вполне понимала, как одно связано с другим, предполагала лишь, что это имеет какое-то отношение к огорчительным последствиям, которые предрекало ее письмо.

— Но письмо…

— Это письмо ничего не значит, — рявкнула Перси, взмахнув рукой. — Больше не значит. Оно ни при чем.

Она посмотрела на письмо, и ее лицо замерцало, словно проекционный экран с обратной перемоткой фильма длиной в семьдесят пять лет. Единственным внезапным движением она швырнула бумагу в огонь, где та зашипела и вспыхнула, отчего Перси вздрогнула.

— Как оказалось, я была не права. Это была его история. — Она криво усмехнулась не без желчи. — Даже если тогда он не знал об этом.

Я окончательно смутилась. Как он мог не знать, что это его история, и как она могла считать иначе? Во всем этом не было смысла.

— Во время войны у меня была знакомая. — Перси Блайт села за отцовский стол и положила руки на подлокотники кресла. — Работала в правительстве; несколько раз встречала Черчилля в коридорах. Он повесил на стену табличку: «Имейте в виду, что в этом здании нет места депрессии и нас не интересует возможность поражения. Ее не существует».

Мгновение Перси сидела, вздернув подбородок и чуть сузив глаза, в окружении собственных слов. Благодаря аккуратной стрижке, тонким чертам лица и шелковой блузке за пеленой табачного дыма она казалась почти такой же, как во времена Второй мировой.

— Что вы думаете об этом?

В подобные игры я играть не умею, никогда не умела, в особенности в загадки, которые даже отдаленно не связаны с темой беседы. Я уныло повела плечами.

— Мисс Берчилл?

Я вспомнила статистику, которую где-то прочитала или услышала: частота самоубийств резко падает во время войны; люди слишком заняты выживанием, им некогда много размышлять о том, как они несчастны.

— Мне кажется, во время войны все иначе. — Я невольно повысила голос, выдавая свое смущение. — Другие правила. Наверное, депрессия сродни поражению на войне. Возможно, Черчилль имел в виду именно это.

Она кивнула, на ее губах блуждала ленивая улыбка. Она специально создавала мне трудности, и я не понимала почему. Я приехала в Кент по ее распоряжению, но она не позволяла мне брать интервью у ее сестер, не отвечала прямо ни на один мой вопрос, а предпочитала играть в кошки-мышки, причем мне неизменно выпадала роль жертвы. С тем же успехом она могла оставить Адама Гилберта. Он уже взял интервью и мог больше не докучать сестрам. Мое смятение и разочарование были такими сильными, что я не удержалась и спросила:

— Почему вы предложили мне приехать, мисс Блайт?

Похожая на шрам бровь стрелой взметнулась вверх.

— О чем вы?

— Джудит Уотерман из «Пиппин букс» говорила, что вы звонили. Что вы велели назначить именно меня.

Уголок ее рта дернулся, и она уставилась на меня; всю редкость подобного взгляда понимаешь только тогда, когда он направлен на тебя. Когда он властно проникает прямо в душу.

— Сядьте, — скомандовала она, как будто я была собакой или непослушным ребенком.

Ее голос был таким хрупким, что на этот раз я не стала спорить, отыскала ближайший стул и покорно на него опустилась.

Она постучала сигаретой по столу и прикурила. Глубоко затянулась и выдохнула, разглядывая меня.

— Вы изменились.

Перси положила свободную руку на живот и откинулась в кресле. Так ей было удобнее меня оценивать.

— Не уверена, что понимаю вас.

Анатомируя меня, она сощурилась; водянистые глаза осмотрели меня сверху вниз так пристально, что я поежилась.

— Да. Вы уже не такая бойкая. Как в прошлый визит.

Опровергать очевидное я не стала.

— Да. — Руки угрожали пуститься в пляс, и я скрестила их на груди. — Извините.

— Не извиняйтесь. — Перси вздернула сигарету и подбородок. — Такой вы мне больше нравитесь.

Еще бы. К счастью, прежде чем я столкнулась с невозможностью придумать ответ, она вернулась к моему первоначальному вопросу.

— Я велела назначить вас в основном потому, что моя сестра не потерпела бы в доме незнакомого мужчину.

— Но мистер Гилберт уже взял интервью. Ему незачем было возвращаться в Майлдерхерст, если это не нравилось Юнипер.

Лукавая улыбка вернулась.

— А вы умны. Хорошо. Я на это надеялась. После первой встречи я еще сомневалась, а иметь дело с идиоткой мне не хотелось.

Я разрывалась между «Спасибо» и «Пошла ты к черту» и в качестве компромисса прохладно улыбнулась.

— У нас мало знакомых, — выдохнула она, — почти никого не осталось. Когда вы явились с визитом и эта Кенар сообщила мне, что вы работаете в издательском бизнесе… ну, я задумалась. А потом вы обмолвились, что у вас нет ни братьев, ни сестер.

Пытаясь проследить ее логику, я кивнула.

— И тогда я решилась. — Она снова затянулась сигаретой и устроила целое представление из поисков пепельницы. — Я знала, что вы будете непредвзяты.

С каждой секундой я ощущала себя все более глупо.

— Непредвзята насчет чего?

— Насчет нас.

— Мисс Блайт, боюсь, я не понимаю, какое отношение это имеет к статье, которую мне поручили написать, к книге вашего отца, к вашим воспоминаниям о ее публикации…

Она нетерпеливо взмахнула рукой, и пепел упал на ковер.

— Никакого. Никакого. Это не имеет к ним никакого отношения. Это имеет отношение к тому, что я собираюсь вам рассказать.

Не тогда ли у меня по коже побежали зловещие мурашки? Или просто порыв холодного осеннего ветра просочился под дверь и дернул замок, так что ключ упал на пол? Перси не обратила на него внимания, и я попыталась последовать ее примеру.

— К тому, что вы собираетесь мне рассказать?

— К тому, что необходимо исправить, пока не слишком поздно.

— Слишком поздно для чего?

— Я умираю, — заявила она, моргнув с привычной холодной откровенностью.

— Мне очень жаль…

— Я стара. Так устроен мир. Я не нуждаюсь в вашей жалости.

Ее лицо изменилось, словно тучи набежали на зимнее небо, скрыв последние остатки солнечного тепла. Она выглядела старой, усталой. И я поняла, что она не врет: она действительно умирает.

— Я схитрила, когда позвонила издателю и попросила назначить вас. Мне жаль, что я обидела того парня. Не сомневаюсь, что он прекрасно поработал. Он настоящий профессионал. И все же я не смогла придумать ничего другого. Я хотела, чтобы вы приехали, и это был единственный способ.

— Но почему?

В ее манерах появилось нечто новое, настойчивость, которая мешала мне дышать полной грудью. Затылок покалывало от холода, и не только от него.

— У меня есть история. Я единственная, кто ее знает. Я расскажу ее вам.

— Почему? — чуть слышно шепнула я, откашлялась и повторила: — Почему?

— Потому что ее нужно рассказать. Потому что я ценю точные сведения. Потому что я не могу больше носить ее в себе.

Мне почудилось, или она взглянула на чудовищ Гойи?

— Но почему вы остановились на мне?

Перси моргнула.

— Потому что вы та, кто вы есть. Потому что вы дочь своей матери.

Она едва заметно улыбнулась, и мне показалось, что она извлекает определенное удовольствие из нашей беседы; возможно, из власти, которая коренилась в моем невежестве.

— Это выбор Юнипер. Она назвала вас Мередит. И тогда я обо всем догадалась. И тогда я узнала, что мне нужны именно вы.

Кровь схлынула с моего лица, и я испытала стыд, подобно ребенку, уличенному во лжи учителю.

— Извините, что молчала об этом; просто я думала…

— Ваши резоны меня не интересует. У всех есть свои секреты.

Остаток извинения я проглотила прежде, чем он слетел с моих губ.

— Вы — дочь Мередит, — заговорила она быстрее, — а значит, вы все равно что семья. А это семейная история.

Я ожидала чего угодно, но только не этого, и была сражена; внутри меня вспыхнула радость за мать, которая любила это место и столько времени считала себя отвергнутой.

— Но что мне делать с ней? — воскликнула я. — В смысле, с вашей историей.

— Делать?

— Я должна ее записать?

— Нет, незачем. Не надо записывать, просто постарайтесь все исправить. Я доверюсь вам в этом отношении… — Перси наставила на меня острый палец, но суровость жеста ослабило спокойное выражение лица. — Я могу вам довериться, мисс Берчилл?

Я кивнула, хотя ее поведение внушило мне мрачные предчувствия касательно того, о чем именно она меня просит.

Казалось, она испытала облегчение, ее самообладание дрогнуло лишь на мгновение и тут же вернулось.

— Ну хорошо, — резко произнесла она, обратив взгляд к окну, из которого выпал и разбился ее отец. — Надеюсь, вы сможете обойтись без обеда. У меня нет лишнего времени.

Рассказ Перси Блайт

Перси Блайт начала с предупреждения.

— Я не рассказчица, в отличие от остальных. — Она чиркнула спичкой. — У меня всего одна история. Слушайте внимательно; я не стану повторять. — Она прикурила и откинулась на спинку кресла. — Говоря, что это не имеет никакого отношения к «Слякотнику», я была не совсем точна. Так или иначе, моя история начинается и заканчивается этой книгой.

Ветер просунул щупальце в каминную трубу, дразня пламя. Я открыла записную книжку. Перси считала, что это лишнее, но меня терзала странная тревога, и я отчасти успокоилась, спрятавшись за практичностью кремовых в черную линейку страниц.

— Отец однажды обмолвился, что искусство — единственная форма бессмертия. Он любил подобные фразы; полагаю, вслед за собственной матерью. Она была одаренной поэтессой и поразительной красавицей, но холодной как лед. Она могла быть жестокой. Не намеренно; талант делал ее такой. Она внушила моему отцу множество странных идей. — Перси скривилась, умолкла и разгладила волосы на затылке. — В любом случае, он ошибался. Есть и другая форма бессмертия, намного менее желанная и более бесславная.

Ожидая, что она назовет эту форму бессмертия, я чуть наклонилась вперед, но тщетно. В то ветреное утро я начинала привыкать к ее внезапным сменам темы, к тому, как она проливала свет на определенную сцену, возрождала ее к жизни и тут же резко переводила внимание на другую.

— Я совершенно уверена, что мои родители были некогда счастливы, — продолжала она, — до того, как мы родились. На свете существуют два типа людей: те, кто любит общество детей, и те, кто не любит. Мой отец принадлежал к последним. И полагаю, он сам немало удивился силе своей любви, когда появились мы с Саффи. — Перси взглянула на офорт Гойи, и на ее шее дернулся мускул. — Он был совсем другим человеком, когда мы были маленькими, до Первой мировой войны, до того, как написал эту книгу. Он был необычным человеком для своего времени и класса. Понимаете, он обожал нас… не просто испытывал нежность; он черпал в нас радость, а мы — в нем. Мы были испорченными детьми. Испорченными не подарками, хотя в них не ощущалось недостатка, а его вниманием и верой. Он считал, что мы неспособны поступать неправильно, и потакал нам во всем. Вряд ли подобное обожание может пойти детям на пользу… Стакан воды, мисс Берчилл?