Воскрешение секты Линдстин Мариэтт

24

— Спасибо, не надо! — воскликнул Симон и захлопнул дверь перед носом Бенни, словно это был надоедливый торговец.

Но тот продолжал колотить в дверь.

— Симон, открой! Мне нужна твоя помощь.

Стало быть, дело не в посылке, которую он послал Якобу. Тут Симону стало любопытно, и он слегка приоткрыл дверь.

— В чем дело?

— Хотел поговорить с тобой. Мы думаем, что ты мог бы помочь нам в одном деле.

— Я ушел из «Виа Терра», решительно и навсегда.

— Мы знаем. Тут речь не об этом. Можно мне войти?

В Симоне словно боролись два человека. Один желал послать Бенни подальше, другой призывал открыть дверь. Разузнать. Выяснить, чем они заняты в усадьбе. Симон не боялся Бенни, поскольку был выше ростом и сильнее.

— Подожди, я приберусь.

Не дожидаясь ответа, он снова захлопнул дверь. Поправил ботинки на полу. Подвесил джемпер, упавший с вешалки. Огляделся. В домике был порядок, как обычно. На самом деле он просто желал выиграть время.

Снаружи раздалось нетерпеливое покашливание Бенни. Симон открыл дверь. Войдя, Бенни стал озираться, словно что-то ища. Под мышкой он держал толстую папку. Не снял ни куртку, ни ботинки. Прошлепал по ковру в гостиной — и, увидев мокрые листья и следы грязи, Симон пожалел, что впустил его. Теперь надо постараться сделать его визит как можно более кратким.

— Садись, но угощать мне нечем.

— Все нормально.

Бенни плюхнулся в любимое кресло Симона, чем вызвал у того еще большее раздражение. Усевшись на стул напротив, Симон оглядел гостя. Бенни казался усталым и измотанным. Глаза бегали еще больше, чем обычно. Волосы жирные и нечесаные, лицо бледное. Похоже, ему не особо удавалось погонять на своем мотоцикле под весенним солнышком. Кроме того, вся его кожа покрылась прыщами.

— Так чего ты хотел?

— Короче, мы понимаем, что ты не хочешь возвращаться, что у тебя тут работа. Но мы знаем, что ты все равно поддерживаешь «Виа Терра», не так ли? По крайней мере, Франц сказал, что он так думает. Что ты выступил против него под давлением Софии Бауман.

Симон тут же оживился. Похоже, Бенни что-то знает о делах Освальда.

— Чего ты от меня хочешь?

— В общем, понимаешь, всё, что Эльвира и София сказали про Франца на суде, — фальшивка. Просто чтобы ты знал. У меня с собой документы, которые доказывают…

Он принялся перелистывать папку. Симон поднял ладонь.

— Нет, отложи это дерьмо и давай к делу.

— Мы хотели тебя спросить, общался ли ты с Софией.

— А почему вам это интересно?

— Видишь ли, между Францем и ней возникло недоразумение, в котором он хотел бы разобраться. Все выяснить, снять напряжение…

Симон вздохнул. Они считают, что он совсем тупой. Крестьянский парень, которого запросто можно обдурить.

— Мы знаем, что ты ей нравился.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

Бенни заерзал на месте, нервно дергая себя за пальцы. На его лбу выступили капли пота — Симон надеялся, что они хотя бы не будут капать на его кресло. Кроме того, от Бенни исходил острый неприятный запах, видимо, вызванный нервозностью и стрессом. Перед мысленным взором Симона нарисовалась сцена: Освальд на каком-то совещании с Мадлен, в ярости от того, что проект «София Бауман» продвигается не так, как он того хотел. Мадлен в свою очередь устраивает выволочку Бенни: «Немедленно свяжись с этим тупоголовым Симоном, прежде чем отправиться спать!» Бенни приходится несладко…

— Ты общаешься с Софией? — снова спросил Бенни.

— Ясное дело, нет. Ты же меня знаешь. Я предпочитаю быть вдали от всех.

— В общем, мы подумали, что ты мог бы с ней связаться. Кое-что выяснить. У тебя ведь есть электронная почта?

Симон проигнорировал пренебрежительные нотки в голосе Бенни.

— Ты имеешь в виду — пошпионить?

— Да нет, не то чтобы шпионить… просто связаться. Дать нам кое-какую информацию.

— Это называется «доносчик»?

В ответ Бенни выдавил из себя нервозное подобие смеха, прозвучало это весьма фальшиво.

— Называй как хочешь. Послушай, мы понимаем, что выжить на зарплату садовника непросто. У тебя есть шанс заработать кругленькую сумму. Считай, что это подработка.

— Я все равно пока не понимаю, что ты хочешь, чтобы я сделал.

— Снова связаться с Софией. Узнать, чем она занимается. А на следующий год, когда Франц вернется, может быть, ты пригласишь ее сюда… Уверен, что она захочет посмотреть на твои посадки. О тебе ведь даже в газетах писали. Когда она приедет сюда, Франц постарается с ней встретиться, понимаешь?

— Почему он просто ей не позвонит? В тюрьме у него наверняка есть доступ к телефону.

— Он верит в успех личной встречи, если ты понимаешь, о чем я.

Больше Симон и слышать ничего не желал. Ни единого слова. Более всего на свете ему хотелось вскочить и треснуть как следует этого вонючего типа, рассевшегося в его любимом кресле. Однако он сдержался. Поднялся так быстро, что Бенни автоматически тоже вскочил.

— Я должен подумать. У тебя есть номер, куда я могу позвонить?

Его ответ обнадежил Бенни, тот улыбнулся кривоватой улыбкой.

— Да, черт подери. У тебя есть бумага и ручка?

Симон протянул ему блокнот и ручку, и Бенни записал ему номер.

— И этот разговор останется между нами, правда?

— А с кем бы я стал это обсуждать?

— Да, хороший вопрос…

* * *

Услышав, как снаружи стартовал мотоцикл, Симон подошел к окну и убедился, что Бенни действительно уехал. После этого сел в кресло и перевел дух. Поймал себя на том, что щеки у него горят. «Они совсем с ума сошли! Просто спятили!» Немного отдышавшись, он позвонил Софии.

Она разрыдалась, едва услышав его голос.

— Что такое, София? Что-то случилось?

— Эти сволочи подкинули мне в квартиру дымовую шашку.

Она рассказала все одним длиннющим предложением, набрала воздуху — и снова разрыдалась.

— Может быть, тебе сейчас не хочется разговаривать, — начал Симон. — В смысле…

— Нет на свете человека, с которым я хотела бы поговорить больше, чем с тобой! Я сейчас у родителей. Даже не могу собраться с силами и вернуться в свою квартиру… Уже два дня не была на работе.

— Проклятие! А что делает полиция?

— Они заставили хозяина дома поставить камеры наблюдения, но тот, кто подбросил дымовуху, повесил что-то на камеру, подкравшись сбоку. Так что даже не удалось увидеть, кто это был.

— Полный бред!

— Да уж… Но это еще не самое ужасное. Они сфотографировали моих родителей и послали мне снимок. Что это значит? Какая-то мерзкая угроза — как ты думаешь?

— Не знаю. Но мне кажется, тебе пора закончить с этим блогом. Тебе плохо от всего этого, так не может продолжаться.

— Даже не собираюсь! — София сразу же взбодрилась, ее голос зазвучал тверже. — Но чего они от меня хотят, как тебе кажется?

— Мне кажется, просто подгадить — всеми мыслимыми способами.

— Да, но дымовая шашка!.. Таким занимаются только хулиганы.

— Вот именно… Кстати, о неприятном: ты готова услышать новость?

Симон рассказал о визите Бенни. Непонятно почему, но София расхохоталась. С ней всегда так — невозможно предугадать, как она отреагирует. Ее настроение меняется, словно внутри ее раскачивается метроном. Одна из тех вещей, которые Симон считал совершенно неотразимыми в Софии, — это резкая смена эмоций. Но сейчас ее смех звучал почти зловеще.

— Вот же черт!.. Впрочем, это мы можем обратить себе на пользу.

— Но каким образом?

— Ты можешь сбить их с толку, притвориться, что шпионишь за мной, и снабжать их дезинформацией.

Симон задумался, пытаясь понять, нравится ли ему эта новая роль, которую София хочет навязать ему. Сейчас он так занят… Его планы ограничиваются тем, чтобы выиграть конкурс. Однако в ее словах есть доля истины. Ему не придется сильно напрягаться. Просто изображать дурачка, который все понял неправильно.

— Симон, алло!

— Я здесь. Просто задумался.

— Знаешь, такое ощущение, что Освальд планирует меня похитить.

— Разве такое сейчас делают? В смысле — в Швеции?

— Один раз он уже пробовал, разве ты не помнишь? Послал Бенни и Стена, чтобы забрать меня, когда я пряталась на даче в Норрланде.

— Да, но не думаю, что он попробует снова. Не станет рисковать после того, как отсидел в тюрьме.

— Освальд может пойти на все, что угодно. Он убежден в своем всемогуществе.

— Но почему ты говоришь это таким веселым тоном? Только что была такая расстроенная…

— Я впадаю в отчаяние, только когда не понимаю, что будет происходить дальше… Знаешь, мы просто обязаны обратить это в свою пользу!

Несколько минут назад София казалась совершенно раздавленной. Сейчас она загорелась. Для Симона это было все равно что за долю секунды воскреснуть из мертвых. У него возникло неприятное чувство, что он втягивается в какую-то переделку — словно соломинка, увлекаемая течением.

— Послушай, я могу подумать и перезвонить тебе?

— Само собой.

Усевшись в кресло, Симон глубоко задумался. За окнами из-за деревьев выглянул серпик луны. Стояла тишина, воздух больше не вибрировал так, как в присутствии Бенни. Симон закрыл глаза. Дал волю мыслям. Несколько раз проиграл в мозгу разговор с Бенни. Отметил, что его все это разозлило. То, как Бенни обращался с ним как с деревенским дурачком, которого можно обмануть и заставить делать все, что угодно…

В сознании всплыл тот случай, когда Освальд ударил Симона на глазах у всего персонала. Теперь он пожалел, что не дал тогда сдачи. Не стер Освальда в порошок. Не прибил это сатанинское отродье еще тогда. Все происходившее в последнее время, казалось, было лишено единого плана. Взлом почтового ящика, угрожающие надписи на дверях, дымовые шашки… Освальд обычно действует более методично. Наверняка за всем этим стоит он, но, похоже, все это — часть некоего большого замысла. Симон ломал голову, что именно Освальду нужно от Софии. Почему она так для него важна. Он чувствовал, что есть какая-то причина, которой он не понимает.

Мысль об этом заставила его вздрогнуть.

25

Июнь начался с жары. Температура поднялась до тридцати градусов. Стояло полное безветрие, и зной повис над улицами и парками, как трепещущее покрывало. Весенние запахи смешивались с выхлопами машин. Даже в тени было жарко и душно. У пожилых людей случались тепловые удары. Только что выросшая сочная трава стала сухой и желтой, так что город приобрел странный блеклый налет. Доведенные почти до отчаяния люди искали прохлады — купались в фонтанах, ходили с зонтиками и скупили все мороженое, так что оно закончилось даже у поставщиков на складах, и СМИ пустили в оборот понятие «кризис мороженого». На пляжах люди лежали плотными рядами и жарились на солнце, как сардины. Те, у кого не хватало сил тащиться на пляж, искали прохлады в помещениях. Количество посетителей в библиотеке удвоилось, поскольку за толстыми каменными стенами старого здания библиотеки таилась прохлада.

У Софии стало так много дел, что она не успевала предаваться своим тревогам. Похоже, даже Валин не выдержал жары — черная машина исчезла. Домой София приходила настолько усталая, что у нее оставались силы лишь на то, чтобы пить чай со льдом и писать свой блог.

Но спала она беспокойно. В квартире было душно, а оставлять на ночь окна открытыми София не решалась. Вместо этого купила кондиционер, который только гонял воздух и мешал ей спать своим гудением. Часто она просыпалась, тяжело дыша. Ночи казались бесконечными.

Жара подпитывала кошмарный сон, возвращавшийся с особой настойчивостью Всегда один и тот же. Освальд, прижавший ее к стене. Менялись детали. Его дыхание иногда бывало тяжелым, иногда — хриплым и шершавым. Все ее чувства во сне были обострены до боли. Боль, когда он укусил ее в затылок. Пуговицы, падающие на мраморный пол, когда он сорвал с нее блузку. Просыпаясь, София чувствовала себя совершенно измотанной. Из последних сил пыталась убедить себя, что однажды кошмары отступят и она перестанет прокручивать в голове эту сцену.

О том вечере София никогда не писала. О том, что произошло тогда, знали только Беньямин и Симон. Однако она догадывалась: ключ к пониманию того, почему Освальд так болезненно охотится за ней, — его тяжелое дыхание в тот раз. Может быть, ей стоит написать об этом…

Поначалу София колебалась, поскольку ей уже виделась некая закономерность. Когда она изобличала его, начинались нападки — со все нарастающей интенсивностью. В словах Беньямина и Симона есть рациональное зерно — достаточно ей заткнуться, и Освальд оставит ее в покое. Но не исчезнут ни кошмарные сны, ни чувство вины. В «Виа Терра» остались ее друзья, которых заставляют прыгать со скалы в ледяную воду и питаться рисом с бобами. Стоило ей подумать об Эльвире, и София понимала — подруге там очень плохо. Снова вспоминались слова Магнуса Стрида: «Некоторые из нас не могут спокойно смотреть на то, как жирные негодяи садятся на шею слабым».

В один особенно жаркий и удушливый вечер она написала пост. Писала и удаляла, переписывала и редактировала. Снова и снова просматривала текст, пока не почувствовала, что больше ничего не может улучшить. К этому моменту Дильберт уже несколько часов дрых на ее кровати.

Когда на следующее утро София заглянула в блог, там появилось множество комментариев. Большинство писало нечто вроде «бедняжка» или «мужественный поступок — рассказать об этом». Но от одного комментария ей стало не по себе. «Что ж ты не дала этому негодяю ногой в пах? Сама виновата. Ты же не сказала „нет“».

Комментарий добавил некто, назвавший себя Ultrafemina. Софию это вывело из себя — вероятно, потому, что в этом утверждении ей почудилась доля правды. Но затем она все же решила послать Ultrafemina подальше. Что эта особа знает о том, каково было жить там, на острове? О последствиях протестов против Освальда? София решила, что Ultrafemina — старая тетка, никогда не занимавшаяся сексом и теперь срывающая свою обиду на других, добавляя злобные комментарии.

Чего она точно не ожидала, так это того, что вечерние газеты ухватятся за ее разоблачение и через пару дней запестрят сенсационными рубриками.

ОСВАЛЬД ГРУБО ИЗНАСИЛОВАЛ СОФИЮ БАУМАН

СОФИЯ БАУМАН РАССКАЗЫВАЕТ ВСЮ ПРАВДУ

ОБ ИЗНАСИЛОВАНИЯХ

В целом они скопировали ее пост в блоге, добавив скандальные заголовки и ее фотографию.

Беньямин позвонил ей на работу, что, как он знал, было строжайшим образом запрещено.

— Что происходит? — спросил он. Голос его звучал глухо и взволнованно.

— Спроси у газетчиков, которые все это написали. Они просто скопировали мой блог… Черт подери, я имею право писать все, что захочу.

— Но ведь он не насиловал тебя?

— Нет, но я этого и не писала.

На другом конце раздался вздох облегчения.

— Послушай, он может подать на тебя в суд.

— Нет, но он может подать в суд на газеты. Ты не мог бы перестать цепляться ко мне? Я не виновата, что СМИ всё выворачивают наизнанку. Сейчас мне нужно работать. Увидимся в выходные.

— Ты знаешь, я не смогу…

— Что такое?

— В субботу корпоратив. Ты тоже можешь пойти, но это в основном для сотрудников.

В сознании пронесся образ Сиенны, но тут София заметила, что Эдит Бергман сурово поглядывает на нее. Перед ее стойкой уже собралась очередь.

— Я должна идти. Хорошо тебе повеселиться.

Она дала отбой, прежде чем Беньямин успел что-либо сказать.

«Это лишь вопрос времени…»

София виновато улыбнулась мужчине, стоявшему первым в очереди.

— Чем могу помочь?

— Дело в том, что я не могу найти одну книгу… А скажи, это не твой портрет сегодня на первой странице «Экспрессен»?

И так все и продолжалось. Весь этот треклятый день.

* * *

Наконец жара уступила потокам прохладного воздуха, которые приятно освежили город. Потом воздух стал тяжелым и сырым, начался дождь. Маленькие упрямые капельки по вечерам, мощный ливень на следующий день. К обеду небо прояснилось, воздух стал свежим и прозрачным.

Настала пятница. София проглотила обиду по поводу разговора с Беньямином, но теперь, с приближением выходных, ситуация становилась невыносимой. Он больше не звонил, а она не собиралась перед ним унижаться. Их размолвка повисла над головами, как грозовая туча между Гётеборгом и Лундом. Идя через парк к своему дому, София сердито поддавала ногой мелкие камешки на дорожке, так что те улетали на газон. Подняв глаза, она увидела Альму. Лица ее было не разглядеть, но София тут же ощутила тревогу, исходившую от старой женщины. Она бегом кинулась к подъезду.

— Что случилось?

— Дильберт… его кто-то украл.

— Что?

— Это моя вина, прости меня. Я хотела купить молока и привязала его у магазина. Думала, отлучусь всего на пару минут, но очередь была длинная, да еще и терминал забарахлил… А когда я вышла, его уже не было… — Она расплакалась. — Я никак не могла предположить… Поводка тоже не было. Он пропал.

София подумала, что Альма просто забыла, где именно привязала пса. Дильберт наверняка сидит как дурак у магазина и ждет ее.

— Пошли, Альма. Пойдем посмотрим еще раз. Может быть, он сорвался, а теперь вернулся…

Однако у магазина собаки не было. Альма показала, как привязала Дильберта за поводок на велосипедной парковке. Теперь София испугалась, но постаралась не поддаваться панике. Она была уверена, что Альма плохо завязала узел. Наверняка пес сорвался, почуял какую-нибудь добычу, а потом заблудился.

* * *

Паника подступила потом, когда она помогла Альме добраться до дома, а сама стала бродить вокруг и звать Дильберта — только теперь София поняла, как привязалась к маленькому существу. Внутри ее образовалась пустота, заполнявшаяся страшными картинами. Дильберт, сбитый машиной на шоссе… Дильберт, зацепившийся поводком за куст или пень, не в силах вырваться… Дильберт, которого завлекли отравленным мясом, и теперь он лежит и мучается где-то… Дильберт, забитый насмерть камнями уличной шантрапой…

Она позвонила папе, который тут же приехал на машине. Они бесконечно кружили по улицам в поисках пса. София не сводила глаз с края дороги, ожидая увидеть там бездыханное тело Дильберта. В конце концов они поехали в полицию и подали заявку о пропаже собаки. Высаживая ее у дома, папа постарался успокоить ее.

— Не волнуйся. Он скоро вернется. У собак потрясающая способность находить дом. А у Дильберта превосходный нюх.

Вернувшись в квартиру, София написала в своем блоге, в «Инстаграме» и «Фейсбуке»: «Кто-нибудь видел моего песика?»

Уже начало темнеть, когда она снова вышла из дома, неся стопку объявлений с нерезкой фотографией Дильберта, которые развесила у магазина, на деревьях и стенах домов в округе. Поняла, что у нее даже не осталось хорошей фотографии Дильберта, чтобы вспоминать его, и горло сжалось.

Заснуть она не могла. Долго лежала, уставившись в стену. То и дело ей казалось, что снаружи доносится лай; София вскакивала и, подбежав к окну, смотрела на пустынную темную улицу. Беньямину она звонить не стала — все еще злилась на него и его дурацкий корпоратив, который оказался важнее ее.

На следующий день София продолжила поиски, объезжая окрестности на велосипеде и опрашивая встречных. Все были любезны и готовы помочь, но Дильберта никто не видел. Пообедать она забыла и лишь тихонько клялась Богу, что сделает все на свете, лишь бы Дильберт вернулся.

День выдался пасмурный, и свинцово-серое небо, нависшее над городом, придавало ситуации особый драматизм. Когда стали падать первые капли дождя, все показалось Софии таким безнадежным, что она села на скамейку в парке и заплакала. Потом, подняв капюшон и стиснув зубы, решила пойти в парк за магазином, где пропал Дильберт. Она свистела и звала его.

Тут в телефоне звякнуло — пришло сообщение. Поначалу София хотела проигнорировать его — чувствовала себя совершенно как выжатый лимон. Но потом опустилась на скамейку, достала из кармана телефон и открыла эсэмэску. Это была фотография Дильберта, сидящего на каменной лестнице. Сердце подпрыгнуло в груди. Так кто-то его нашел? Есть ли сообщение? Нет, только фотография, посланная с неопределенного номера. Сердце упало, как подстреленная птица. Так это угроза? В телефоне снова звякнуло: новая фотография. София открыла ее, силясь понять, что это, потом уронила телефон на газон. Но снимок уже отпечатался в ее сознании. Лицо, закрытое так, что виднелись лишь глаза. И сообщение большими буквами: «БУДЕМ ОТРЕЗАТЬ ПО КУСОЧКУ ОТ ТВОЕЙ СОБАКИ КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА ТЫ БУДЕШЬ РАСПРОСТРАНЯТЬ О НАС ЛОЖЬ».

София схватила телефон и, кинувшись напрямик через газон, со всех ног побежала домой — теперь до нее дошло, где была сделана фотография. Она узнала задний план. Подъезд ее дома. И теперь, не сомневаясь, что найдет там безжизненное тело Дильберта, выла от горя.

Подбегая к подъезду, София увидела что-то белое. Прищурилась, различила на белом коричневые пятна и хорошо знакомые очертания маленького тельца. Увидела, как Дильберт пошевелился — его голова повернулась к ней, когда он услышал ее шаги. Она кинулась к нему, сжала его в свих объятиях, рыдая от радости. Но что-то было не так. Он не прыгнул ей навстречу. Постоянно виляющий хвостик теперь уныло лежал на бетоне. Песик дрожал, как осиновый лист. Тут София ощутила на руке что-то горячее и липкое. Кровь, растекавшаяся по руке, капавшая на джинсы. Из стоящего торчком уха был выстрижен или вырезан маленький кусочек. Кровь уже успела свернуться, но в одном месте прорвалась и капала ей на руки. В голову ей пришли самые ужасные мысли. Как кто-то держал его силой. Как он испугался… Как ему было больно… Наверняка он думал о ней и не понимал, почему она не придет и не спасет его…

Дильберт, похоже, понял, что он дома, — лизнул ее в лицо и перестал дрожать. София понесла его в дом, прижимая к себе одной рукой маленькое тельце, пока второй рылась в сумочке, ища ключи.

Дома она рухнула на диван и долго сидела там, гладя песика по шерстке. Потом позвонила ветеринару, который объяснил, как обрабатывать рану, и записал ее на прием на следующий день. Осторожно промыла раненое ухо. Начала было плакать и завывать, но тут Дильберт стал дергаться у нее в руках, так что она заставила себя замолчать.

Телефон снова звякнул. Поначалу София не хотела смотреть, но потом подумала, что там, может быть, найдется какая-нибудь ниточка, и высвободила одну руку, чтобы открыть сообщение.

Это был снимок ее самой. Полуодетой, натягивающей джинсы. Задний план — диван, опущенные черные жалюзи. А потом — текст: «МЫ ВИДИМ ТЕБЯ ВСЕГДА».

Едва прочтя эти слова, София вскочила на ноги. Снято сверху… Жалюзи на заднем плане… Софию поразило осознание того, что фотография сделана в ее квартире.

Она набросила плед на Дильберта, который пригрелся и успокоился, но следил искоса за ее движениями. София искала на стене вентиляционные отверстие — прекрасно знала, как все устроено в «Виа Терра», где именно находились эти маленькие всевидящие глаза. Заметила отверстие под потолком, подтянула к себе кухонный стул, встала на него — и без труда отыскала крошечный глаз, тупо смотрящий на нее. В ярости она выдрала камеру из вентиляционного отверстия, так что та выпала у нее из рук и упала на паркет. Спустившись с табуретки и наклонившись, чтобы поднять камеру, София покачнулась и чуть не потеряла опору под ногами. Перед глазами заплясали черные точки, ноги затряслись, волна головокружения заставила ее опуститься на пол. Однако все продолжало вертеться перед глазами. Словно со стороны, она услышала, как смеется, неестественно и надрывно, а потом кричит в голос. Дильберт в страхе спрыгнул с дивана и попытался забраться ей на руки, но она оказалась не в состоянии обнять его. Тело отказывалось повиноваться. Руки застыли, словно приклеенные к телу. Ноги дрожали и казались ватными. Горячая кровь стремительно неслась по жилам, стуча в висках. София попыталась взять себя в руки. Попыталась добраться до этой внутренней силы — последнего резерва, на который всегда могла положиться.

Но у нее не получилось.

Внутри все оборвалось — беззвучно и болезненно.

26

Освальд пребывал в прекрасном настроении, любезный и сердечный. Сегодня он не желал говорить о делах, только об их совместном будущем. Достал что-то из кармана. Анна-Мария попятилась, ожидая, что это опять какие-нибудь объедки, вроде свиных сосисок, но это оказалась бельевая прищепка.

— Я ношу ее в кармане с тех пор, как попал сюда, — проговорил Франц. — У старухи они валялись по всему дому. Эта прищепка напоминает мне, какой убогой становится жизнь, если не брать себе лучший кусок. Мы не могли позволить себе даже стиральную машину.

— Какая старуха?

— Моя мамаша. Человек, без которого мир вполне обошелся бы.

— Она умерла?

Раньше Франц никогда не заговаривал с ней о своей семье, но сейчас ей захотелось узнать побольше.

— Нет, но почти умерла. По крайней мере, для меня. Ты ведь не собираешься расспрашивать меня о ней?

— Само собой, нет, — ответила Анна-Мария, опустив глаза.

— Кроме того, прищепка — хорошая штука, когда надо заставить кого-нибудь из этих болванов закрыть рот.

Освальд рассмеялся, приблизился к ней и сделал вид, будто надевает прищепку ей на губы.

— Но, если честно, случались и хорошие дни…

И тут он стал рассказывать Каллини о своем детстве на Туманном острове. О прекрасной природе. О местах, которые хотел показать ей. Как он еще ребенком понял, что у жизни на него большие планы. Углубился в аналогию с пауком. Вспомнил, как ребенком оторвал у шмеля крылья — да, звучит ужасно, но разве не все мальчишки так делают? Как бы то ни было, это помогло ему понять, что существует два вида насекомых. Одни — коварные и опасные, как скорпионы. Известно ли ей, что скорпионы убивают до пяти тысяч человек в год? Или опасная японская оса — рой таких ос может съесть целое животное всего за несколько минут. Или же паук — единовластный правитель в своей сети. Но маленький неуклюжий шмель так доверчив, его так легко перехитрить… Тогда-то он и осознал, что с людьми то же самое. Нужно выбирать, как ты хочешь прожить свою жизнь — иначе в один прекрасный день кто-то придет и оторвет тебе крылья.

— Кажется, все это было вчера, — произнес Освальд, печально улыбнувшись. — Самое грустное в жизни — не то плохое, что в ней происходит, а то, что она проходит до того, как успеешь о чем-либо задуматься. Твое пребывание на Земле — лишь краткий вздох вечности. Поэтому так важно, чтобы мы распространили «Виа Терра». Сделали ее частью самой вечности.

Анна-Мария была так тронута его искренностью, что у нее сдавило горло. Насколько он раскрылся перед ней… Она была почти уверена, что ни с кем другим Франц не разговаривал так доверительно.

Целый час они просидели, разговаривая. Он держал ее руку в своей. Потянул ее вверх, чтобы она встала на ноги, и обнял. Начал расстегивать на ней блузку, но, когда она запрокинула голову, чтобы он поцеловал ее, отвернул лицо.

— Лучше не рисковать. У нас будет впереди целая жизнь, когда я выйду отсюда.

Освальд усмехнулся, снова застегнул на ней пуговицы и многозначительно подмигнул.

Под конец он заявил, что должен вернуться к автобиографии. Работа над ней продвигалась хорошо. Анна-Мария уже нашла несколько издательств, которые с нетерпением ждали момента, чтобы купить права. Когда она рассказала об этом, Франц, похоже, был тронут.

— Ты — настоящее сокровище, Анни. Как мне повезло, что у меня есть ты…

Вернувшись в свою квартиру, Анна-Мария пребывала в таком радостном расположении духа, что не сразу услышала тонкий звук. Только скинув куртку и туфли, услышала слабый настойчивый писк. Она нервно принялась обыскивать квартиру — и тут вспомнила о записывающем устройстве. Сигнал тревоги. И действительно, на нем мигала красная лампочка. В мозгу произошло короткое замыкание — прошло несколько минут, прежде чем до нее дошло, что означает этот сигнал.

«Проклятие! Гребаное дерьмо!»

Трясущимися руками Анна-Мария схватила аппарат, вышла в коридор и засунула его в сумку. Надела туфли, накинула пальто. Когда уже спускалась по лестнице, с ужасом заметила, что туфли на ней оказались разные, но сейчас надо было торопиться.

Сев в машину, Каллини поначалу не знала, куда отправиться. Некоторое время ездила кругами без всякого плана, пока ей не вспомнилось небольшое озеро, к которому она иногда гоняла на своем мотоцикле. Голос, настойчиво звучавший в голове, отвлекал ее; из-за него она чуть не слетела с дороги.

«Это возмездие. Теперь вся твоя жизнь пошла насмарку».

У озера не оказалось ни души. Вода лежала голубым зеркалом позади старых мостков. Анна-Мария достала из сумки аппарат и швырнула на землю. Стала топтать его ногами, пока он не превратился в бесформенный кусок железа. Подошла по мосткам к самому краю и швырнула его в воду. Проследила, как он медленно пошел ко дну и исчез в иле. Шумно выдохнула, огляделась. По-прежнему никого.

В тот вечер ничего не произошло. На следующий день была суббота. Поглядев на город и увидев, как солнце сияет над крышами домов, Анна-Мария мысленно перевела дух. Полицейские по субботам не работают. Если они не приехали вчера, это означает, что они не отследили камеру. Теперь она должна продумать, как объяснить все это Францу. Решила позвонить в Скугоме и попросить о раннем посещении. Хельга Маклин начала что-то подозревать и роняла комментарии типа: «Ему правда нужно так часто видеть своего адвоката?» Однако визит никак нельзя откладывать. Она должна предупредить Франца.

Прежде чем Анна-Мария достала телефон, раздался звонок в дверь. Она тут же все поняла. Еще до того, как открыть дверь, проиграла в голове большую часть предстоящего разговора. Надо вести себя как можно убедительнее.

За дверью стояли двое полицейских. Один из них показал свое удостоверение и представил себя и коллегу.

— Вы Анна-Мария Каллини?

— Да, это я.

— Можно нам войти?

Анна-Мария широко открыла дверь, изобразила на лице удивление.

— Что-то случилось? Боже мой, надеюсь, никто не умер?