Призрак ночи Герритсен Тесс

10

Полиция обыскивает каждую комнату, каждый шкаф в моем доме. Говоря «полиция», я подразумеваю офицеров Квинна и Тарра. «Заяц и черепаха» – первое, что пришло мне в голову, когда я увидела, как они выходят из патрульной машины. Тот, что моложе, Квинн, скакнул с пассажирского сиденья, словно резвый кролик, а Тарр, полицейский лет пятидесяти, долго поднимал с водительского кресла свое грузное тело и выдавливал его наружу. Неудивительно, что медлительный Тарр целых сорок пять минут ехал по моему вызову на номер 911!

Но все-таки они прибыли и теперь работают по этому взлому с серьезностью, применимой разве что к расследованию убийства. Вслед за мной они поднимаются наверх, в спальни, при этом Квинн несется, перепрыгивая через ступеньки, а Тарр еле тащится позади. Я подтверждаю, что на первый взгляд ничего не пропало, все на месте. Пока Тарр дотошно заносит показания в блокнот, Квинн обыскивает шкафы, а потом мчится в башенку, чтобы удостовериться: взломщика там нет.

Вновь очутившись внизу, в кухне, полицейские внимательно разглядывают следы обуви, которые не могут быть моими, потому что слишком велики. Затем Тарр поворачивается к открытому окну – это очевидное место вторжения.

– Это окно было вот так же открыто, когда вы уезжали из дому? – спрашивает он.

– Точно не скажу. Я помню, что утром, когда я готовила завтрак, оно было открыто.

Я умолкаю, припоминая: может, я закрыла створки, но не задвинула шпингалет? В последнее время я так рассеянна из-за книги и из-за призрака, что детали, которые раньше не остались бы незамеченными, ускользают от меня. Например, я не знаю, откуда у меня синяки!

– Вы не замечали, что кто-то ошивается поблизости? Кто-нибудь подозрительный?

– Нет. Ну, то есть два плотника работают в доме, но подозрительными я бы их не назвала.

Полицейский открыл свежую страницу в своем блокноте.

– Их имена?

– Нед и Билли.

Фамилии вылетели у меня из головы. Тарр поднимает на меня глаза:

– Нед? Нед Хаскелл?

– Верно, так его и зовут.

Воцаряется молчание. Тарр размышляет над полученной информацией, и эта тишина кажется мне тревожной.

– У них и так есть доступ в дом, – замечаю я. – Я оставляю им ключ. Они могут просто войти через дверь, так что влезать в окно нет необходимости.

Его взгляд медленно скользит по кухне и в конце концов останавливается на моем открытом ноутбуке, который безмятежно покоится на столе, включенный в сеть. Тарр еле-еле, словно ленивец, переводит глаза на рабочую столешницу, где в плошке лежат никем не тронутые мелкие монеты. Пусть этот полицейский еле двигается, но глупым его не назовешь – он собирает зацепки, которые приводят его к совершенно непонятному умозаключению.

– Постороннее лицо вынимает москитную сетку и выкидывает ее в кусты, – говорит он, размышляя вслух. – Человек забирается внутрь через окно и оставляет грязные следы на полу. – Черепашья голова наклоняется: полицейский смотрит на следы, пропадающие посреди кухни. – Он попадает в ваш дом, однако не берет ни одной ценной вещи. Не трогает ваш ноутбук. И даже не сгребает в ладонь мелочь.

– Значит, это не грабеж? – спрашивает Квинн.

– Я еще не готов дать заключение.

– Почему он ничего не взял?

– Возможно, не успел.

Тарр ковыляет из кухни в прихожую. Кряхтя, медленно садится на корточки. И только в этот момент я соображаю, куда он смотрит: у самого порога входной двери валяется комочек земли. А я его сразу не заметила.

– Земля выпала из протектора ботинка, – говорит Тарр. – Странно, да? Посторонний больше нигде в доме не оставил следов. Только в кухне и здесь, по пути к входной двери. И это наводит на мысль…

– О чем? – спрашиваю я.

– Почему он ушел так быстро? Он ничего не взял. Не поднялся по лестнице. Просто влез в окно, прошелся по кухне и вылетел из дома в такой спешке, что даже не потрудился закрыть дверь. – Тарр снова кряхтит, поднимаясь. От натуги его лицо наливается краской. – Вот в чем загадка…

Некоторое время мы втроем стоим в тишине, раздумывая, как можно объяснить странное поведение постороннего. Прокравшись мимо меня, Ганнибал растягивается у ног полицейского Тарра и замирает, демонстрируя ту же апатию.

– Этого человека явно что-то спугнуло, – констатирует Квинн. – Возможно, он увидел свет фар подъезжающей машины и убежал.

– Но я никого не видела, – возражаю я. – Тем более, когда я приехала, ни одной чужой машины на подъездной аллее не было.

– Если это подросток, он мог притопать сюда и на своих двоих, – замечает Квинн, – по тропе – она начинается на общественном пляже, всего в миле от Вахты Броуди, и тянется по утесам вдоль берега. Да, полагаю, в этом все дело. Какой-нибудь парнишка решил, что дом пустой, и забрался в него. Такое бывало и раньше.

– Я слышала об этом, – признаюсь я, вспомнив рассказ Неда о непрошеных гостях, заявившихся в ночь на Хеллоуин, и о несчастной девочке, которая разбилась насмерть, упав с вдовьей дорожки.

– Мы просто дадим вам тот же совет, что и ей. Запирайте двери и окна. И сообщите нам…

– Ей? – Я перевожу взгляд с одного полицейского на другого. – Это вы о ком?

– О женщине, что жила в этом доме до вас. Об учительнице.

– К Шарлотте тоже кто-то вламывался?

– Она лежала в кровати, когда услышала внизу шум. Спустилась и увидела, что окно открыто. Человек уже скрылся, но ничего не взял.

Я смотрю вниз, на комок земли, упавший с ботинка незнакомца, который влез в мой дом сегодня вечером. Чужак, вероятно, был еще тут, когда моя машина выезжала на подъездную аллею. Вдруг я начинаю трястись и обхватываю плечи руками.

– А если это сделал вовсе не парнишка? – тихо интересуюсь я.

– Такер-Коув – очень спокойный городок, мэм, – замечает полицейский Квинн. – Иногда, конечно, попадаются воришки в магазинах, но серьезных происшествий не было примерно…

– Лучше соблюдать меры предосторожности, – вмешивается Тарр. – Запирайте окна и двери. Возможно, стоит задуматься о том, чтобы завести собаку. – Он бросает взгляд на Ганнибала, который умиротворенно мурлычет у его ног. – Вряд ли ваш кот способен навести ужас на взломщика и прогнать его.

Но я-то знаю, кто способен на это. Призрак.

Я запираю входную дверь на засов и прохожу по комнатам первого этажа, чтобы задвинуть шпингалеты на окнах. Полиция обследовала каждую комнату, каждый шкаф, однако меня до сих пор трясет и спать совсем не хочется.

Поэтому я иду в кухню и наливаю себе стакан виски. А затем другой.

Вторая бутылка почти опустела. Когда я въехала в Вахту Броуди, эта бутылка была полной; неужели я так быстро расправилась с виски? Я понимаю, что следует ограничиться одной порцией алкоголя, однако после всех волнений этого дня мне нужно что-нибудь успокоительное. Беру стакан, бутылку, в которой остался всего глоток, бреду наверх.

В спальне, стягивая джинсы и расстегивая блузку, я по привычке осматриваюсь по сторонам. Стоя тут в одном нижнем белье, я чувствую себя совершенно беззащитной, хотя кругом ни души. По крайней мере, я никого не вижу. Океан нынче вечером неспокоен, и через открытое окно доносится шум набегающих на берег волн. Черное, словно нефть, море тянется вдаль, к горизонту, залитому светом звезд. Пусть окна моей спальни смотрят на пустынные скалы и воду, я понимаю, почему Шарлотта хотела повесить занавески. Кажется, сама ночь открыла глаза, чтобы взглянуть на одинокую женщину, чей силуэт отчетливо выделяется на фоне освещенного окна.

Выключаю лампу – пусть тьма набросит на меня свое покрывало. Теперь, под ее защитой, я могу без опаски стоять перед окном, подставляя кожу прохладному воздуху. В Бостоне я буду скучать по всему этому: по ночам, когда засыпаешь под шум волн, по соленому ветру, овевающему кожу… А может, вовсе не возвращаться домой, в город? В последнее время я все больше и больше думаю об этом. В конце концов, работать я могу где угодно, писать можно в любом месте; я уже сожгла все мосты, ведущие в Бостон, – без оглядки, словно пьяный человек, решивший спалить свое прошлое. Почему бы не остаться в Такер-Коуве, в этом доме?

Я натягиваю ночную сорочку и, как только ворот опускается мне на лицо, замечаю вспышку света под своим окном. Он загорается всего на секунду, а потом исчезает.

Пристально вглядываюсь в ночь. Я знаю, что там нет ничего, кроме скалы и моря; откуда же взялся свет? Сейчас я невидимка в темной спальне, однако всего несколько минут назад любой, кто следил за этим окном, видел, как я стою здесь раздетая. Эта мысль заставляет меня отступить в глубину комнаты, подальше в темноту. И тут я вижу еще несколько вспышек – словно пепел летит и гаснет на ветру. Искорки проплывают мимо окна и, мерцая, исчезают в ночи.

Светлячки.

Я потягиваю виски и вспоминаю теплые летние ночи, когда мы с Люси гонялись за светлячками на ферме бабушки и дедушки. Мы бегали по лугу, который искрился тысячами звезд, взмахивали сачками и ловили целые галактики в стеклянные банки, припасенные для консервирования. А потом возвращались на ферму, словно феи-близнецы, несущие свои светлячковые лампы. Воспоминание настолько живо, что я снова чувствую, как трава щекочет мои ноги, слышу скрип дверной рамы с москитной сеткой, когда мы переступаем порог дома. Я помню, как потом мы не спали полночи, восхищаясь огоньками, кружащими внутри банок – на тумбочке Люси и на моей. Что и говорить, жили душа в душу – она и я.

Жили душа в душу…

Я выливаю остатки виски в стакан, залпом опустошаю его и растягиваюсь на кровати.

Сегодня четвертая ночь после появления капитана Броуди. Я долго ворочаюсь, мучимая сомнениями, существует ли он на самом деле. Задаваясь вопросом, дал ли в итоге трещину мой здравый ум. Сегодня во время визита к охотнице за привидениями я стремилась заручиться ее поддержкой, убедиться, что все происшедшее со мной – не бред, не плод воспаленного воображения. Теперь сомнения вернулись.

Бог мой, мне необходимо поспать. Я отдала бы многое всего за одну ночь крепкого сна! Мне страшно хочется спуститься в кухню и откупорить бутылку вина. Пара бокалов, возможно, заглушит электрический гул в моей голове.

Ганнибал, который лежит рядом со мной на кровати, внезапно поднимает голову. Уши с кисточкой встают торчком, кот не сводит глаз с открытого окна. Я не вижу там ничего необычного – ни характерного туманного завихрения, ни сгущающейся тени.

Я выбираюсь из кровати и смотрю на море.

– Вернись ко мне, – молю я. – Пожалуйста, вернись.

Кто-то прикоснулся к моему предплечью?.. Разумеется, это игра воображения. Неужели отчаянное желание не быть одной превратило в призрачную ласку шепот ветерка? И вдруг я ощущаю на плече теплую тяжелую руку. Я оборачиваюсь – и вот он, стоит прямо напротив меня. Живой и настоящий, как любой другой мужчина.

Я смаргиваю слезы.

– Я думала, что больше не увижу тебя.

– Ты по мне скучала.

– Да.

– Сильно скучала, Эйва?

Вздохнув, я закрываю глаза, а его пальцы гладят мою щеку.

– Боже, очень сильно. Я только и думала что о тебе. Все, что я…

– Вожделеешь?

Этот вопрос, заданный так тихо, внезапно повергает меня в трепет. Открыв глаза, я смотрю на лицо, смутно различимое во мраке. При свете звезд видны лишь очертания крутого, как утес, носа, упрямого подбородка. Что же еще скрывает тьма?

– Ты вожделеешь меня? – спрашивает он.

– Да.

Он гладит меня по лицу; несмотря на нежность его прикосновений, они словно обжигают мою кожу.

– А ты покоришься?

Я с трудом сглатываю. Понятия не имею, чего он хочет, но готова ответить «да». Согласна на все.

– Что ты заставишь меня делать? – интересуюсь я.

– То, чего ты хочешь.

– Расскажи.

– Ты не девственница. И знала мужчин.

– Да, знала.

– Мужчин, с которыми ты согрешила.

В ответ на это я почти шепчу:

– Да.

– И эти грехи ты покуда не искупила.

Его рука, нежно обхватившая мой подбородок, внезапно сжимается. Я внимательно смотрю ему прямо в глаза. Он знает. Каким-то образом ему удалось заглянуть в мою душу и понять, что я испытываю чувство вины. И стыда.

– Я знаю, что терзает тебя, Эйва. И знаю, чего ты хочешь. Готова покориться?

– Я не понимаю…

– Скажи это. – Он наклоняется ближе. – Скажи, что ты покоришься.

Мой голос едва слышен:

– Я покорюсь.

– И ты знаешь, кто я.

– Джеремия Броуди.

– Я капитан судна. Я отдаю команды. А ты выполняешь их.

– А если я решу этого не делать?

– Тогда я поберегу время и подожду женщину, которая будет достойна моего внимания. А ты уедешь прочь из этого дома.

Я чувствую, что его прикосновение словно растворяется в воздухе, иочертания его лица размываются во мраке.

– Прошу! – кричу я. – Не покидай меня!

– Ты должна дать согласие.

– Я его даю.

– Согласие покориться?

– Да.

– Слушаться меня?

– Да.

– Даже если будет больно?

В ответ на это я умолкаю.

– Насколько больно? – шепотом спрашиваю я.

– Настолько, чтобы удовольствие твое стало еще слаще.

Он гладит мои груди, и его ласки горячи и нежны. Я вздыхаю и невольно откидываю голову. Я хочу большего, куда большего, чем это. Он прихватывает мой сосок, и мои колени слабеют, а внезапная боль расцветает сладостью.

– Когда ты будешь готова, – шепчет он, – я приду.

Открыв глаза, я вижу, что он исчез.

Я одна в комнате – стою на нетвердых ногах и вся дрожу. В моей груди покалывает, а сосок по-прежнему немножко ноет. Я вся влажная, влажная от желания, и чувствую, как влага стекает по внутренней стороне бедер. Мое тело готово к вторжению, к захвату, но мой капитан покинул меня.

А может, его здесь и не было?

11

На следующее утро просыпаюсь в лихорадке.

Жгучее солнце уже разогнало туман, щебечут птицы, но мягкий морской воздух, что залетает в открытое окно, кажется мне дыханием Арктики. Замерзшая и дрожащая, я с трудом вылезаю из постели, чтобы закрыть окно, а затем снова забираюсь под одеяло. Вставать не хочется. И есть тоже. Единственное желание – чтобы в конце концов прекратился озноб. Свернувшись калачиком, я обессиленно погружаюсь в глубокий сон.

Весь день я лежу в кровати, поднимаясь лишь в туалет и за глотком воды. В висках пульсирует, а от солнца болят глаза, так что я накрываюсь одеялом с головой.

…Едва различаю какой-то звук. Кто-то зовет меня по имени. Женский голос.

Отбросив одеяло, замечаю, что дневной свет померк и комната погрузилась в полумрак. Я лежу в полусне и соображаю: кто-то и правда звал меня или мне это просто приснилось? Неужели я умудрилась проспать весь день? Почему Ганнибал ни разу не царапнул меня, требуя завтрак?

Глаза болят – я осматриваю комнату, но моего кота здесь нет, а дверь в спальню широко распахнута.

Внизу кто-то громко барабанит в дверь, и я снова слышу свое имя. Значит, это все-таки не сон.

Мне не особенно хочется вылезать из кровати, но, судя по грохоту, дама, которая ломится сюда, вряд ли отступит от своего намерения войти. Накинув халат, я на дрожащих ногах бреду к лестнице. Сумерки проникли в дом, и вниз мне приходится пробираться на ощупь, крепко держась за перила. Оказавшись в коридоре, я вздрагиваю: моя гостья стоит в открытом дверном проеме – ее силуэт подчеркивается светом фар, падающим с улицы.

Я с трудом нахожу выключатель, нажимаю, и лампы в прихожей вспыхивают так ярко, что болят глаза. Я по-прежнему ошарашена, поэтому мне требуется несколько секунд, чтобы извлечь из памяти имя гостьи, хотя мы общались буквально вчера, когда я была у нее дома.

– Мейв? – наконец-то выдавливаю я.

– Я пыталась дозвониться до вас. Когда вы не ответили на звонок, я решила все-таки заехать – просто взглянуть на дом. И обнаружила, что входная дверь настежь открыта. – Она смотрит на меня, нахмурившись. – У вас все в порядке?

Внезапно волна дурноты накатывает на меня и почти сбивает с ног. Я судорожно хватаюсь за перила. Стены начинают шататься, а лицо Мейв расплывается. Куда-то проваливается пол, и я падаю, падаю, падаю в бездну…

Слышу крик Мейв:

– Эйва!

И наступает тишина.

Не знаю, как я оказалась на диване в гостиной, но очнулась именно там. Кто-то разжег камин, и в нем теперь пляшут языки пламени – радостная иллюзия тепла, которое так и не проникло под укутывающие меня одеяла.

– Ваше давление повысилось, стало девяносто на шестьдесят. Уже лучше. Думаю, у вас было обезвоживание, поэтому вы потеряли сознание.

Доктор Бен Гордон снимает манжету с моей руки, и липучка на ней, разделяясь, издает громкий треск. Нынче врачи редко выезжают на дом, но, возможно, в маленьких городках вроде Такер-Коува это по-прежнему практикуется. Понадобился всего один звонок от Мейв – и через двадцать минут взволнованный, во всяком случае с виду, Бен Гордон с черной сумкой в руке вошел в гостиную.

– Она уже пришла в себя, когда я позвонила вам, – объясняет Мейв. – И наотрез отказалась от вызова «скорой».

– Потому что я просто-напросто упала в обморок, вот и все, – добавляю я. – Я весь день пролежала в кровати и совершенно ничего не пила.

– Не могли бы вы принести ей еще один стакан апельсинового сока? – обращается доктор Гордон к Мейв. – Необходимо «наполнить баки».

– Сейчас принесу, – обещает Мейв, направляясь в кухню.

– Сколько суеты! – вздыхаю я. – Мне уже гораздо лучше.

– Когда я приехал, выглядели вы неважно. Я уже готов был отправить вас в неотложку.

– Из-за чего – из-за гриппа?

– Возможно, у вас грипп. Впрочем, диагноз пока неясен. – Он поднимает одеяло, чтобы осмотреть меня, и тут же сосредоточивает внимание на моем правом предплечье. – А что это здесь? Откуда царапины?

Я гляжу на ряд узеньких корочек, протянувшихся вдоль моей руки.

– Ничего особенного. Всего лишь следы от когтей.

– Я заметил, что у вас кот. Очень большой. Он сидел на веранде.

– Да. Его зовут Ганнибал.

– В честь Ганнибала, который перешел через Альпы?

– Нет, в честь Ганнибала Лектера, серийного убийцы. Если бы вы знали моего кота, вы бы сразу поняли, почему его так зовут.

– И когда же вас оцарапал этот кот – серийный убийца?

– С неделю назад, мне кажется. Ничего не болит. Только иногда немного чешется.

Врач вытягивает мою руку и придвигается, чтобы осмотреть и кончиками пальцев ощупать подмышку. В том, как его голова наклоняется над моим лицом, есть что-то неуловимо интимное. От Гордона исходит аромат хозяйственного мыла и древесного дыма; в каштановых волосах кое-где виднеются серебристые прядки. Руки у него нежные и теплые, и в один прекрасный момент я с ужасом вспоминаю, что под моей ночной сорочкой нет белья.

– У вас увеличены подмышечные лимфоузлы, – нахмурившись, заключает он.

– И что это означает?

– Позвольте осмотреть вас с этой стороны.

Потянувшись к другой подмышке, он задевает мою грудь, и сосок на ней напрягается. Я ощущаю покалывание в нем и вынуждена отвести взгляд: доктор не должен заметить, что я краснею.

– А здесь увеличенных узлов нет, и это очень хорошо, – говорит он. – Я почти уверен, что знаю, в чем проблема…

Мы оба вздрагиваем от сильного грохота. И смотрим на рассыпавшиеся по полу осколки, которые только что были вазой.

– Клянусь, я ее не трогала! – восклицает Мейв, вернувшаяся в гостиную со стаканом апельсинового сока. Она сдвигает брови, глядя на осколки стекла. – Как она могла разбиться?

– Вещи не могут сами по себе слетать с полок, – замечает доктор Гордон.

– Не могут. – Мейв смотрит на меня со странным выражением лица и тихо добавляет: – И не слетают.

– Наверное, ваза стояла на самом краю, – предполагает врач; это объяснение звучит чрезвычайно логично. – Из-за каких-то вибраций в итоге она свалилась.

Я не могу удержаться и осматриваю комнату, отыскивая невидимого виновника. Знаю, что Мейв мыслит так же: «Это сделал призрак». Но я бы никогда не стала говорить такое доктору Гордону, человеку науки. Он возобновляет осмотр. Ощупывает мою шею, слушает сердце, пальпирует живот.

– Селезенка у вас в порядке. – Накрыв меня одеялом, он выпрямляется. – Ясно, в чем дело. Классический случай бартонеллеза. Бактериальная инфекция.

– Бог мой, звучит серьезно, – произносит Мейв. – А мы не можем ее подхватить?

– Только если у вас есть кошка. – Врач смотрит на меня. – Бартонеллез называют болезнью кошачьих царапин. Обычно ничего серьезного не происходит, не считая лихорадки и увеличения лимфатических узлов. В редких случаях это заболевание приводит к энцефалопатии.

– Инфекция может поразить мозг?

– Да, но вы в сознании, нормально ориентируетесь в пространстве. И бреда у вас нет. – Он улыбается. – Я готов пойти на риск и объявить вас здравомыслящей.

Ну, этого бы врач точно не сказал, знай он, что со мной было прошлой ночью. Я чувствую изучающий взгляд Мейв. Наверное, задается вопросом, который мучает и меня: вдруг мои видения с участием капитана Броуди лишь плод воспаленного ума?

Доктор Гордон роется в своей черной сумке.

– Фармацевтические компании обычно оставляют мне множество бесплатных образцов – думаю, у меня найдется азитромицин. – Он достает из сумки блистер с таблетками. – Нет ли у вас какой-нибудь лекарственной аллергии?

– Нет.