Призрак ночи Герритсен Тесс

12

К следующему утру лихорадка отступила, я проснулась голодной, но все еще была слаба. Покачиваясь, я поплелась вниз на непослушных ногах, в кухне обнаружила Ганнибала, который как раз доедал последние кусочки своего завтрака. Наверное, Мейв подсыпала корма в миску коту, когда уезжала вчера вечером. Неудивительно, что сегодня меня грубо не подняли с постели требовательным ударом когтями по груди. Я раскочегариваю кофемашину, перемешиваю три яйца с капелькой сливок и опускаю два куска хлеба в тостер. Уминаю все это и после второй чашки кофе снова чувствую себя человеком. Теперь я готова погрузиться в документы, которые оставила мне Мейв.

Открыв папку, снова вижу судовое свидетельство «Минотавра». Накануне вечером мне сложно было читать замысловатый почерк, но теперь, при ярком утреннем свете, я расшифровываю поблекшее описание обреченного корабля капитана Броуди. Спущенный на воду 4 сентября 1862 года, «Минотавр» был построен компанией «Госс, Сойер энд Паккард» в Бате, штат Мэн. Трехмачтовый парусник с деревянным корпусом, отнесенный к типу Down Easter[4], «Минотавр» был 250 футов в длину, 44 фута в ширину и весил немногим более двух тонн. Обслуживался экипажем из 35 человек. Находившийся в собственности портлендского синдиката Чарльза Тейера, «Минотавр» был быстроходным торговым судном, однако прочности его хватило и на суровый маршрут вокруг мыса Доброй Надежды по пути от побережья Мэна к Дальнему Востоку.

Я перехожу к следующему документу со списком плаваний корабля, с перечислением многочисленных портов, где он побывал, и грузов, которые перевозил. В Шанхай «Минотавр» вез шкуры крупного рогатого скота, сахар, шерсть и еще что-то под названием «масло в ящиках»[5]. На обратном пути в Америку – чай и шелк, слоновую кость и ковры. В свой первый рейс корабль отправился под командованием капитана Джеремии Броуди.

На протяжении двенадцати лет он стоял на капитанском мостике, когда парусник заходил в порты Шанхая, Макао, Сан-Франциско, Лондона… Пусть в документах не упоминается, сколько Броуди получал за свою службу, но, судя по громадному особняку, великолепно отделанному деревом, доход капитана наверняка был весьма солидным, хотя деньги доставались ему нелегко. После долгих и трудных месяцев, проведенных в море, как приятно, наверное, в конце концов оказаться дома, спать на кровати, которая не качается, есть бифштексы с пылу с жару и зелень прямо с огорода.

Я пролистала страницы судовых документов и обнаружила копию вырезки из «Камден геральд» за январь 1875 года:

Трагедия постигла очередное судно из Новой Англии в бурных водах возле мыса Доброй Надежды. Трехмачтовый парусник «Минотавр», который отчалил из бухты Такера полгода назад, ныне считается пропавшим без вести. В последний раз он встал на якорь в Рио-де-Жанейро 8 сентября и отплыл три дня спустя, держа курс на Шанхай. По пути судно должно было обойти наводящий ужас мыс, возле которого сильные ветра и чудовищные волны постоянно угрожают жизни отчаянно смелых покорителей морей. И «Минотавр» наверняка встретил свой жуткий конец именно в этих водах. Часть мешков с почтой, которые были на борту, равно как и разбитые щепы, волнами вынесло к Порт-Элизабет, что на южной оконечности Африки. В числе тридцати шести пропавших – капитан Джеремия Броуди, испытанный командир торговых судов, под чьим началом «Минотавр» пять раз легко проходил этот самый маршрут. Увы, многоопытный капитан и его команда на шхерном корабле[6] погибли в плавании по такому знакомому для них пути, и это очередное напоминание о том, как опасно и неумолимо море.

Открыв свой ноутбук, гуглю «мыс Доброй Надежды». Варварски обманчивое название для места, которое португальцы окрестили мысом Штормов. Я изучаю фотографии жутких волн, разбивающихся о каменистый берег. Воображаю рев ветра, стон корабельных балок, ужас при виде того, как с приближением скал матросов одного за другим смывает за борт. Так, значит, здесь погиб мой капитан… Океан забирает даже самых крепких моряков.

Я переворачиваю страницу, ожидая найти подробности трагедии. Но вместо этого обнаруживаю очередную копию – письмо на нескольких листках, написанное от руки за год до гибели «Минотавра». В верхнем углу приклеен желтый стикер, на котором то ли Мейв, то ли библиотекарь, отыскавшая это письмо, набросала пояснение:

Найдено среди документов из наследия г-жи Эллен Грэм, умершей в 1922 году. Обратите внимание на упоминание «Минотавра».

Послание написано женской рукой – каждое слово выведено изящно и аккуратно.

Дражайшая Эллен!

Посылаю тебе свежие новости вместе с отрезом китайского шелка, который ты так ждала все эти месяцы. Груз прибыл на прошлой неделе на борту «Минотавра» – и это шелк всех видов и оттенков! Ткани выглядели настолько соблазнительно, что мы с мамой никак не могли решить, какие именно предпочесть. Выбор пришлось делать быстро, ведь юные леди нашего городка скоро поднимут шум и начнут хватать все подряд. Мы с мамой приобрели отрезы розового и канареечно-желтого цвета. Для тебя я взяла зеленый, поскольку считаю, что он прекрасно подойдет к твоим рыжим волосам. Нам очень повезло, что удалось купить эти сокровища прямо с корабля. К следующей неделе ткани развезут по магазинам в разные места побережья.

Таким сказочным везением мы, конечно, обязаны маме. Она поддерживает самые сердечные отношения с нашей портнихой госпожой Стивенс, чей супруг служит старшим помощником капитана Броуди. Она была так добра, что предупредила маму о прибытии драгоценного товара, и нас пригласили на склад – таким образом мы получили возможность осмотреть эти чудесные шелка в тот самый день, когда их выгрузили из трюма.

Признаюсь: от красивейших тканей и ковров меня отвлекало другое зрелище – фигура самого капитана Броуди, вошедшего на склад спустя некоторое время после нашего с мамой приезда. Я услышала его разговор со складским работником в тот момент, когда склонилась над ящиком с шелками. Подняв глаза, я увидела капитана – он стоял на пороге в сиянии света, что лился из дверей, и я была так потрясена, что, наверное, походила на треску с разинутым ртом. Не думаю, что он сразу меня заметил, поэтому я позволила себе немного поглазеть на него. Когда он в последний раз отплывал из бухты Такера, мне было всего лишь тринадцать лет. С тех пор минуло три года, и теперь я в полной мере могу оценить, как хороши эти широкие плечи и красив квадратный подбородок! Думаю, я пялилась на него примерно минуту, прежде чем он увидел меня и улыбнулся.

А писала ли я тебе, дорогая Эллен, что он не женат?

Если бы он заговорил со мной, я наверняка не смогла бы произнести в ответ ни единого слова. Однако именно в эту минуту мама взяла меня за руку и тихо произнесла: «Мы сделали покупки, Иония. Пора ехать».

Как же мне не хотелось уходить! Я могла бы целую вечность стоять на этом холодном складе, глядя на капитана и наслаждаясь теплом его улыбки. Мама настойчиво напоминала, что нужно торопиться, и у меня было всего несколько бесценных мгновений, чтобы полюбоваться им. Я искренне поверила, что он ответил на мой взгляд с той же симпатией. Но стоило заикнуться об этом, как мама напустила на себя строгость и велела не тешиться подобными иллюзиями.

«Ради всего святого, не теряй рассудка, – сказала она мне. – Ты всего-навсего неопытная девушка. Если повести себя неосторожно, мужчина может воспользоваться тобой».

Признаться, сама идея мне не особенно претит – неужели с моей стороны это так дурно?

На следующей неделе в Вахте Броуди состоится ужин для командного состава. Нас пригласили, однако мама наотрез отказалась! Моя подруга Женевьева поедет туда, да и Лидия тоже, но мама настаивает, чтобы я провела вечер дома за вязанием – очевидно, привыкая к роли старой девы, которой мне наверняка суждено остаться! Я почти того же возраста, что и другие девушки, и уж точно достаточно взрослая, чтобы присутствовать на званом ужине с джентльменами, однако мама запретила мне ехать. Какая несправедливость! Она говорит, что я слишком невинна и ничегошеньки не знаю о подпорченной репутации капитана. Мол, до нее дошли слухи о том, что творится в этом доме по ночам. Когда я потребовала рассказать подробности, ее губы сомкнулись, словно завязки кошелька, и она не произнесла больше ни слова.

Ах, Эллен, как печально пропускать все самое интересное в жизни! Я думаю об этом великолепном доме на холме. О девушках, которые улыбаются капитану (и даже хуже – о том, что он улыбается им в ответ). Я живу в ужасном предчувствии, что вскоре объявят о свадьбе. А вдруг он выберет себе в жены Женевьеву или Лидию?

Это будет мамина вина.

Что же это за слухи? Что настолько возмутило маму Ионии и почему она запретила своей шестнадцатилетней дочери общаться с Броуди? Разумеется, помимо всего прочего, это разница в возрасте. В тот год, когда было написано письмо, Джеремии Броуди исполнилось тридцать восемь и он был более чем вдвое старше девушки; если верить ее описанию, при этом он отличался высоком ростом и статью. Мужчина в расцвете сил! Я вспоминаю портрет, который видела в зале исторического общества, и прекрасно понимаю: наверняка капитан заставил трепетать сердце не одной юной красавицы. Он был умудрен опытом, командовал парусным судном и владел великолепным домом на холме. А еще он был холост – ну какой же молодой даме не хотелось его внимания?

Воображаю ужин в Вахте Броуди. В кухне, где я сейчас сижу, суетились поварихи и слуги. А в столовой, освещенной мерцающими свечами, собрались члены экипажа и юные дамы, разодетые в поблескивающие шелка, которые были доставлены из Китая на борту «Минотавра». В доме наверняка звучал смех, вино лилось рекой и гости обменивались влюбленными взглядами. Во главе стола восседал Джеремия Броуди, и его «подпорченная репутация» сделала его недоступным по крайней мере для одной юной леди.

Стремясь узнать больше о его дурной славе, я переворачиваю страницу. К моему разочарованию, на обороте – последний абзац письма, написанного Ионией.

Прошу тебя, поговори с мамой от моего имени! Спроси, можно ли мне исполнить свое желание? Времена изменились, и мы больше не тепличные цветочки, какими они были в наши годы. Если я не могу пойти на ужин, мне придется изыскивать другую возможность увидеть капитана. «Минотавр» нуждается в починке и останется в порту по крайней мере до мая. Наверняка мне выпадет счастливый случай, до того как мой капитан снова уйдет в плавание!

Всегда твоя,

Иония

Я не знаю ни фамилии Ионии, ни того, что с ней сталось, однако мне известно, что спустя три месяца после написания этого письма капитан Броуди отправился в свой последний, злосчастный рейс.

Опускаю папку на стол, размышляя над строками: «Она говорит, что я слишком невинна… До нее дошли слухи о том, что творится в этом доме по ночам». Я вспоминаю, как капитан стоял в моей спальне. Вспоминаю его руку на своей груди. И слова: «Ты покоришься?»

Сердце застучало быстрее, и меня словно опалило жаром. Нет, такой мужчина не подходит невинным Иониям. Он знает, чего хочет, а хочет он женщину, которая согласна вкусить запретный плод. Женщину, которая готова участвовать в темных играх, где верховодит он сам. Где настоящее наслаждение начинается с полного подчинения.

Я готова играть в эту игру.

13

Этим вечером я потягиваю вино и долго отмокаю в ванне с ножками в виде когтистых лап. От горячей воды я разрумянилась, даже тело порозовело. Растираю легкий крем по рукам и ногам и натягиваю полупрозрачную ночную сорочку, словно готовлюсь встретить возлюбленного, хотя не знаю, появится он или нет.

Я не знаю даже, на самом ли деле он существует.

Лежу в темноте на своей кровати и жду, когда в воздухе повеет морским ароматом. Именно так я пойму, что капитан здесь, по запаху забравшего его моря, в котором он теперь покоится. Ганнибал свернулся клубком рядом со мной, и бедром я ощущаю вибрацию: кот довольно мурлычет. Сегодня луны нет, лишь звезды мерцают в окне. Во мраке я с трудом различаю очертания комода, прикроватной тумбочки, лампы.

Ганнибал вскидывает голову, и меня обволакивает холодный бодрящий аромат – словно волна накрывает комнату. В этот раз – никакого предвестника в виде завитков тени или медленно возникающего силуэта. Я поднимаю взгляд и сразу вижу капитана: он стоит у моей постели, как живой. Броуди хранит молчание, однако его взгляд будто разгоняет разделяющий нас мрак, и я чувствую себя совершенно незащищенной.

Он тянется к моей руке. Ощутив его прикосновение, я поднимаюсь с кровати, словно вдруг, по волшебству, стала невесомой, – и оказываюсь перед ним. Поскольку на мне лишь ночная сорочка, я вздрагиваю и от предвкушения, и от влажного морского воздуха.

– Закрой глаза – велит он.

Я покоряюсь, ожидая новой команды. И того, что произойдет, – чего угодно! Да, я готова.

– Смотри, Эйва! – шепчет он.

Открыв глаза, я восхищенно вскрикиваю. Наверное, мы все еще в моей спальне, однако я не узнаю ее: бархатные зеленые шторы, обои в китайском стиле, кровать с четырьмя столбиками. В очаге потрескивает огонь, и его отсветы пляшут на стенах, заливая комнату золотистым сиянием.

– Как так? – бормочу я. – Это сон?

Капитан прижимает палец к моим губам:

– Хочешь увидеть больше?

– Да. Да!

– Пойдем.

Все еще держа меня за руку, он ведет меня прочь из спальни. Бросив взгляд на наши сплетенные руки, я вижу кружева на своем запястье. И только теперь я понимаю, что полупрозрачная сорочка исчезла – на мне синее переливающееся платье. Наверное, оно сшито из шелка, который когда-то был привезен на борту «Минотавра»! Разумеется, все это сон. Неужели я сейчас сплю в своей кровати, а из комнаты выводят другую Эйву – женщину из сна?

В коридоре тоже все по-другому. На ковре переплетаются узоры из виноградных лоз, а на стенах висят портреты неизвестных мне людей, освещенные свечами в медных канделябрах. Мы с капитаном молча проходим мимо всех этих картин, а затем он открывает дверь на лестницу, ведущую в башенку.

Здесь царит полумрак, однако из-под двери наверху пробивается серебристый свет. Шагнув на первую ступень, я жду, что сейчас раздастся знакомый скрип, однако все тихо – скрип появится позже, через столетие. А сейчас мы в прошлом. Я слышу лишь шепоток шелка, касающегося моих ног, и стук сапог – капитан поднимается впереди. Зачем мы идем в башенку? Даже если мне захочется отстать, я не смогу этого сделать: его пальцы крепко сжимают мою руку, вырваться невозможно. Выбор сделан – теперь я в его власти.

Мы оказываемся в помещении, залитом светом свечей.

Я зачарованно оглядываюсь. На каждой стене висят зеркала, и я одно за другим вижу свои отражения – множество моих двойников в синих платьях растянулись бесконечной чередой. Много раз стояла я в этой комнате и видела беспорядок и плотницкие инструменты. Я даже и представить себе не могла, что это помещение может быть таким – сияющий свет, зеркала и…

Альков.

Красные бархатные занавески скрывают помещение, которое еще недавно в современном доме было отгорожено стеной. Что там, за этими занавесками?

– Ты напугана, – замечает капитан.

– Нет. – Я тяжело сглатываю, а потом признаюсь: – Да.

– Но все равно покоришься?

Я поднимаю на него изучающий взгляд. Вот мужчина, которого я видела на портрете: разметанные ветром волосы, лицо, словно высеченное из гранита. Но теперь мне видно куда больше, чем может открыть портрет. В его глазах горит голодный огонек, предупреждающий об опасных аппетитах. Я еще могу отступить. Могу выбежать из этой комнаты, из этого дома.

Но я этого не делаю. Мне хочется узнать, что будет дальше.

– Я покорюсь, – отвечаю я.

От его улыбки меня пробирает дрожь. Теперь вся власть у него, я перед ним так же наивна и беспомощна, как шестнадцатилетняя Иония, девственница в руках человека, чьи желания и страсти вот-вот прорвутся наружу. Он гладит мое лицо тыльной стороной ладони, и прикосновение это настолько нежное, что я закрываю глаза и вздыхаю. Опасаться нечего. Можно ждать и предвкушать.

Подтолкнув меня к алькову, он отодвигает занавеску, открывая то, что прячется за ней, – кровать, застеленную черным шелком. Но мое внимание привлекает не она, а то, что висит на каждом из четырех дубовых столбиков.

Кожаные манжеты.

Капитан хватает меня за плечи – и я навзничь падаю на кровать. Мое платье разметалось по белью – шелк на шелке, синее на переливающемся черном. Не говоря ни слова, Броуди оборачивает один кожаный наручник вокруг моего правого запястья, затягивает его настолько крепко, что у меня нет никакой надежды выскользнуть и освободиться. Он обходит кровать, чтобы зафиксировать мое правое запястье, и двигается с неумолимой быстротой. В первой момент я напугана, потому что его глаза горят неистовым огнем. Я полностью в его власти и не в силах его остановить.

Он приближается к изножью кровати, откидывает подол моего платья и так внезапно хватает меня за ногу, что я вскрикиваю. Через несколько секунд кожаная манжета уже крепко обвивает мою лодыжку. Теперь у меня свободна только одна нога. При всем желании я не смогла бы вырваться. Я связана и беспомощна – и тут он надевает последнюю манжету мне на лодыжку и прикрепляет ее к столбику кровати. Я распростерта на кровати – сердце барабанит в груди – и жду, что произойдет дальше.

Мгновение он просто стоит у изножья, наслаждаясь зрелищем. Его возбуждение очевидно, однако он не спешит просто-напросто воспользоваться моей беспомощностью, а вместо этого пожирает глазами мое связанное тело и смятое платье. С его губ не слетает ни единого слова, и само по себе молчание – изощренная пытка.

Он наклоняется и вытаскивает из сапога нож.

Я в страхе наблюдаю за тем, как Броуди разглядывает лезвие в свете свечи, всматривается в слабый отблеск на металле. Без всякоо предупреждения капитан берется за горловину моего платья и разрезает ткань до самой юбки. Затем разрывает испорченное платье, обнажая мою плоть, и отбрасывает в сторону нож. Чтобы напугать меня, нож не нужен, довольно единственного взгляда, обещающего одновременно и наслаждение, и наказание. Я вздрагиваю, когда капитан склоняется надо мной и принимается гладить мое лицо. Его пальцы скользят вниз по моей шее, груди и животу. Он улыбается, добравшись до ложбинки между ног.

– Ты прикажешь прекратить?

– Нет. Я не хочу, чтобы ты прекращал. – Я со стоном закрываю глаза. – Я хочу продолжения. Я хочу тебя.

– Даже если из-за этого будешь кричать?

Я распахиваю глаза:

– Кричать?

– А разве не этого ты хочешь? Чтобы тобой овладели, чтобы наказали? – В мерцании свечей его улыбка внезапно кажется жестокой. Сатанинской. – Я знаю, чего ты жаждешь Эйва. Я знаю о твоих самых темных, самых постыдных желаниях. Я знаю, чего ты заслуживаешь.

«Боже мой, неужели все это происходит со мной? Неужели все это на самом деле?»

Однако мужчина, который снимает свою сорочку и бриджи, куда как реален и внушителен. А теперь я ощущаю его вес – вес настоящего мужчины, который прижимает меня к кровати. Мои бедра невольно приподнимаются навстречу – пусть я страшно напугана его силой, жажда наслаждений отбросила меня туда, откуда нет пути назад. Он не дал мне возможности подготовиться – бешеным рывком он проникает в меня глубоко-глубоко.

– Борись со мной, – велит он.

Я кричу, но никто не слышит – кругом никого. На мили от этого одинокого, овеваемого ветрами дома нет ни души.

– Борись со мной!

Я смотрю вверх, в его глаза, горящие бешеным огнем. Так вот в какую игру он играет! В завоевание и покорение. Ему не хочется, чтобы я сдалась, он жаждет, чтобы я сопротивлялась. И была побеждена.

Я изворачиваюсь под ним, пытаюсь брыкаться, двинуть то левой ногой, то правой. Борьба только усиливает его возбуждение, и он погружается еще глубже.

– Ведь этого ты хочешь, верно?

– Да, – со стоном отвечаю я.

– Чтобы тобой овладели. Чтобы подчинили.

– Да…

– Чтобы быть ни в чем не повинной.

Я больше не могу с ним сражаться, потому что уже проиграла в этой игре. Растворилась в фантазии полного подчинения. Моя голова откидывается, и его губы прижимаются к моей шее, а щетина царапает горло. Я кричу – это наполовину всхлип, наполовину вопль, – и по моему телу прокатываются восхитительные волны. Он издает победный рык и замирает в изнеможении; его тело настолько тяжелое, что я не в силах пошевельнуться, не в силах вздохнуть.

Наконец он поднимает голову. Я смотрю в его глаза, которые всего мгновение назад горели от похоти, одновременно пугали и возбуждали меня. Теперь передо мной совершенно другой человек. Он спокойно снимает манжеты с моих запястий и лодыжек. Потирая онемевшие руки, я не могу поверить своим глазам. Куда подевался неистовый зверь, напавший на меня? Он совершенно переменился. Спокойный, сдержанный. И даже нежный.

Взяв меня за руку, он помогает мне подняться. Мы стоим друг против друга, обнаженные, будто выставленные напоказ, однако, заглянув в его глаза, я ничего не могу в них прочесть. Словно смотрю на портрет.

– Теперь ты знаешь мою тайну, – говорит он. – Как я знаю твою.

– Твою тайну?

– Мои нужды. Мои желания. – Он проводит пальцем по моей ключице, и я вздрагиваю. – Напугал я тебя?

– Да, – шепчу я.

– Ты не должна бояться. Я никогда не порчу свою собственность.

– Так вот что я значу для тебя?

– И это приводит тебя в восторг, верно? Тебе нравится, когда тобой овладевают так, как я сделал это сегодня? Когда тебя оседлывают и мчат во весь опор, а ты не можешь сопротивляться тому, что решили с тобой сделать?

Тяжело сглотнув, я делаю нервный вдох:

– Да.

– Тогда ты обрадуешься моему следующему визиту. Все будет по-другому.

– Как?

Он приподнимает мой подбородок и пристально смотрит мне в глаза с таким видом, что я невольно вздрагиваю.

– Сегодня, дорогая Эйва, было одно удовольствие. Но когда я вернусь, – улыбается он, – будет сплошная боль.

14

В приемной доктора Бена Гордона сидит дама. Она годится ему в бабушки. Разглядывая ряд висящих на стене фотографий, я вижу ее более молодой. Улыбающееся лицо в таких же очках «кошачий глаз» – этот снимок был сделан сорок два года назад, когда в этом здании располагался кабинет доктора Эдварда Гордона. А вот опять она, только два десятка лет спустя, – позирует с доктором Полом Гордоном, и волосы ее уже наполовину посеребрила седина. Бен Гордон – третий из династии врачей, практиковавших в Такер-Коуве, а мисс Вилетта Хатчинс всегда работала в их приемной.

– Вам повезло, что сегодня ему удалось отыскать окошко между визитами, – говорит она, протягивая мне планшет с пустым информационным листком пациента. – Обычно он никого не принимает в обеденный перерыв, однако вас, сказал, осмотрит непременно. Летом, когда в городке столько народа, записаться к нему в ближайшие недели просто невозможно.

– А еще мне очень повезло, что он выезжает на дом, – отвечаю я, передавая ей свою карту страхования. – Я и не думала, что врачи до сих пор ездят по вызовам.

Мисс Хатчинс, нахмурившись, поднимает на меня взгляд:

– Он приезжал по вызову?

– На прошлой неделе. Когда я потеряла сознание.

– Неужели? Минутку… – говорит она, украдкой проглядывая журнал посещений. В наш век электронных медицинских карт весьма непривычно видеть имена пациентов, написанные ручкой. – Пожалуйста, присядьте, госпожа Коллетт.

Я устраиваюсь в кресле, чтобы заполнить листок пациента. Имя, адрес, история болезни. Когда я добираюсь до строки «Контакт для экстренного случая», мне приходится задуматься. Некоторое время я смотрю на строчку, в которой всегда указывала имя Люси. На этот раз я пишу имя своего редактора и его телефон. Саймон не родственник, но, по крайней мере, мой друг. Единственный мост, который я не сожгла. Пока не сожгла.

– Эйва? – Бен Гордон стоит в дверном проеме и улыбается мне. – Пойдемте посмотрим на вашу руку, хорошо?

Я оставляю планшет у администратора и вслед за врачом иду в кабинет, где все оборудование выглядит на редкость современным, чего не скажешь о мисс Хатчинс. Пока я взбираюсь на стол для осмотра, Бен идет к раковине, чтобы помыть руки, как любой хороший медицинский работник.

– Есть ли жар? – спрашивает он.

– Прошел.

– Принимали антибиотики?

– До последней таблетки. Как вы назначили.

– Аппетит? Энергия?

– В сущности, я чувствую себя очень неплохо.

– О чудо медицины! Время от времени даже я делаю все правильно.

– Я очень вам благодарна.

– За то, что я исполнил свой врачебный долг?

– За то, что вы потратили много усилий ради меня. Во время разговора с вашим администратором у меня создалось ощущение, что обычно вы не выезжаете по вызовам.

– Ну, зато мои дед и отец постоянно этим занимались. Вахта Броуди не особенно далеко от городка, так что мне было совсем несложно заехать. Мне хотелось сэкономить ваши деньги, ведь неотложка дорогая. – Вытерев руки, он обернулся ко мне. – А теперь давайте осмотрим руку.

Я расстегиваю манжету на блузке.

– Думаю, она выглядит гораздо лучше.

– Вас больше не царапал ваш зверюга?

– На самом деле мой кот не настолько злобный, как может показаться. Он поцарапал меня, оттого что был напуган. – Я никогда не расскажу доктору Гордону, чего так испугался кот, ведь тогда врач точно задастся вопросом, не сошла ли я с ума. Я закатываю рукав до локтя. – А царапин-то уже почти не видно.

Он изучает зажившие следы когтей:

– Уплотнения явно рассасываются. Слабости и головных болей нет?

– Нет.

Гордон вытягивает мою руку и щупает локоть.

– Давайте посмотрим, уменьшились ли лимфоузлы.

Доктор умолкает, нахмурившись: он увидел на моем запястье пожелтевший, но все еще заметный синяк.

Я вырываю руку и натягиваю рукав до ладони.

– Я в порядке. Правда.

– Откуда у вас этот синяк?

– Наверное, ударилась. Я и не помню.

– Может, вы хотите поговорить со мной? О чем-нибудь…

Он задал этот вопрос тихо и нежно. Разве есть более безопасное место, чтобы поведать всю правду, особенно этому человеку, чья работа – выслушивать самые постыдные тайны пациентов? Но, застегивая пуговицу на манжете блузки, я не говорю ни слова.

– Вас кто-то обижает, Эйва?

– Нет. – Я заставляю себя посмотреть ему в глаза и спокойно отвечаю: – Мне не о чем говорить.

Спустя мгновение он кивает:

– Отстаивать благополучие пациентов – часть моей работы. Я знаю, что вы живете одна-одинешенька на холме, и мне бы хотелось убедиться, что вы чувствуете себя в безопасности. И вообще – что вы в безопасности.

– Я в безопасности. Если не считать, что у меня кот-агрессор.

В ответ он рассмеялся, и смех рассеял возникшее между нами напряжение. Конечно, доктор понял, что его пациентка что-то скрывает, однако пока не решился продолжать расспросы. Да и что бы он сказал в ответ, если бы я взяла и выложила ему всю правду о свидании в башенке? Ужаснулся бы он, узнав, как мне это понравилось? И с каким нетерпением я с той самой ночи жду возвращения моего фантомного возлюбленного?

– Не вижу необходимости в повторном визите, если, конечно, не возобновится жар, – объявляет доктор, закрывая карту. – Сколько вы еще пробудете в Такер-Коуве?

– Я договорилась об аренде дома до конца октября, но уже подумываю о том, чтобы задержаться подольше. Оказалось, что мне здесь прекрасно пишется.

– Ах да, – говорит он, провожая меня в приемную. – Я слышал о вашей книге. Билли Конвей рассказывал, что вы кормили его обалденной тушеной говядиной.

– Есть ли в городке хоть один человек, которого вы не знаете?

– В этом и состоит прелесть Такер-Коува. Мы знаем все обо всех и тем не менее разговариваем друг с другом. Ну, в большинстве случаев.

– Что еще вы обо мне слышали?

– Кроме того, что вы прекрасно готовите? То, что вы очень интересуетесь историей городка.

– А это вы слышали от госпожи Диккенс, верно?

Он смущенно усмехается и кивает:

– От госпожи Диккенс.

– Так нечестно. Вы знаете обо мне все, а я о вас – совсем ничего.

– Вы всегда можете узнать больше. – Он открывает дверь в приемную. – Вы интересуетесь искусством?

– А почему вы спрашиваете?

– В галерее «Стеклышки» в центре городка сегодня вернисаж. Открывается новая экспозиция местных художников. Если надумаете зайти, там выставлены две мои картины.

– Я понятия не имела, что вы рисуете.

– Вот теперь вы кое-что обо мне знаете. Я не хочу сказать, что я Пикассо и так далее, однако живопись помогает мне пережить неприятности.

– Возможно, я загляну.

– А заодно можно будет посмотреть на скульптуры птиц, которые делает Нед.

– Вы имеете в виду моего плотника Неда?

– Он не только плотник. Просто он всю жизнь работает с деревом, и вырезанные им вещицы продаются в галереях Бостона.

– Он ни разу не говорил, что занимается искусством.