Правила первокурсницы Сокол Аня

— Простите…

Вряд ли так надлежит входить к князю, но что делать в такой ситуации, меня не учили. Я представила, как побледнеет Кларисса Омули, когда я посетую ей на это.

— Простите, государь… — повторила я и замолчала.

В комнате никого не было. А как же слова жрицы о том, что нельзя заставлять князя ждать? Видимо, это его нельзя, а меня вполне.

Больше всего эта небольшая комната напоминала малую гостиную. Диваны, обитые узорчатой тканью, низкий столик, три кресла напротив бара с напитками, зеркало почти во всю стену и даже раскидистый куст какого-то растения на полу в кадке. Я коснулась зеленых листьев, те оказались настоящими, а не подделкой из ткани.

— Как же ты тут выживаешь без солнца? — растеряно спросила я, без особого удивления отмечая, что за шторами в этой гостиной нет окон. Вот только непонятно обрадовало меня это или огорчило. Взгляд зацепился за неприметную дверь рядом с диваном. Она сливалась по цвету со стенами и потому не бросалась в глаза. Больше ничего интересного или же достойного внимания. Ничего и никого.

После двадцатиминутного ожидания недоумение взяло верх над хорошими манерами, и я все же подергала за ручку двери. Но она, увы, оказалась запертой.

— И что теперь делать? — сама себя спросила я.

Вместо ответа пол под ногами вздрогнул, а потом… Знаете это чувство пустоты, которое появляется в животе, когда тебя подбрасывает кверху? В детстве я была от него в восторге. Сегодня, когда дирижабль пришёл в движение, меня посетило совсем иное чувство и отнюдь не радостное.

Я в панике бросилась обратно, выскочила в коридор, пробежала несколько шагов и толкнула дверь на улицу, очень боялась, что она не откроется. Но она открылась. И я вцепилась в ручку так, что свело пальцы. Нога замерла над пустотой. Все что мне осталось, это с ужасом наблюдать, как стремительно удаляются пирсы воздушной гавани.

Дирижабль набирал высоту. Голова закружилась, я заставила себя выдохнуть и закрыла дверь. Крыльев у меня нет. Я вернулась в гостиную, упала на диван и растерянно спросила:

— Девы, что происходит?

— Мы покидаем Эрнесталь, — услышала я голос, вскочила, покачнулась, схватилась за спинку дивана и увидела себя в зеркале. Во все ещё пыльной одежде, все ещё с растрёпанными волосами… Но не это заставило меня вскрикнуть. И не ощущение полета, а то, что дверь была открыта, и в зеркале помимо меня отражался мужчина. В одной комнате со мной был мужчина. Он все еще носил старый мундир княжеского гвардейца…

Мы встретились глазами в отражении, и я даже не понимала, что стягиваю в ладонь зерна изменений, пока они не сорвались с пальцев и не устремились к пожилому седовласому гвардейцу, что когда-то встретился нам с Гэли на улицах Льежа. Хотя, «встретился» — неправильное слово. Он нас чуть не отправил к богиням, пытаясь забрать инъектор[1].

Пламя в светильниках лизнуло стенки плафона. Зерна изменений, как искры костра, взлетели в воздух. Но им навстречу тут же устремились другие, неправильные, вывернутые, так похожие на рассерженных пчел. Гвардеец был магом. Неправильным магом, по словам Аннабэль Криэ, еще и отрезанным от силы, да и вообще мертвым магом. Но он был. Сила столкнулась с силой. Зерна изменений с зернами изменений. Словно крупу из котелков с двух сторон швырнули. Большая часть поглотила друг друга, но многие достигли цели. И мои, и его.

Седовласый гвардеец… Арирх, если не ошибаюсь. Он даже не вздрогнул, когда жар опалил лицо, седые волосы, брови и ресницы. Кожа пошла пятнами, ткань старого мундира стала тлеть.

А вот те, что попали в меня, вывернутые, искореженные, ужасные в своей сути, они коснулись руки и… Ничего не сделали. Исчезли, стоило только приблизиться к моей одежде, коже, волосам.

— Мы в неравном положении, леди, — произнес гвардеец и улыбнулся, словно старый дядюшка. — Вы хотите причинить мне вред, а я вам нет.

— Почему? — шепотом спросила я и повернулась, задев платьем растение в кадке. Пол под ногами накренился вправо, дирижабль уже набрал нужную высоту и сейчас лег на курс. Вопрос только в том, каков этот курс?

— Потому что, — исчерпывающе ответил Арирх, и его голубые, будто бы выцветшие от старости глаза, залила чернота. Словно кто-то налил ему в глазницы по ложке «крови земли».

К этому невозможно привыкнуть, сколько не смотри. Я вскрикнула, и рукав старой гвардейской формы вспыхнул, деревянный пол обуглился и даже подошвы солдатских сапог стали таять, словно мороженое в жаркий день. Видимо рано меня поздравляла жрица, мой огонь все же вырвался наружу. А может, все дело в том, что я хотела его выпустить. Хотела спалить этот демонов дирижабль, не думая о последствиях. Слава девам, мне не дали этого сделать.

Не успело пламя в светильниках радостно коснуться потока, как я ощутила уже знакомый жалящий холод в шее. Мне снова вогнали ледяную сосульку чуть ниже затылка, и ее холод погасил огонь быстрее, чем выплеснутое в лицо ведро колодезной воды. Я хотела собрать его снова, хотела выпустить пламя, но руки больше не принадлежали мне. Только глаза. Совсем, как тогда в банке. И совершенно иначе, потому что сейчас я увидела, как упал на почерневший пол гвардеец. Всего лишь старик, который судорожно дышал и хватался рукой за сердце, совсем, как наш дворецкий Мур, когда лакеи уронили сундук с сервизом бабушки Астер.

Я отвернулась… Нет, меня заставили отвернуться и снова посмотреть в зеркало. От этого легкого движения боль пронзила тело. Словно огонь, который я не успела выпустить, теперь сжигал кости. И если бы я не закричала от этого, то закричала бы, увидев свое отражение.

Девушка, что смотрела на меня из зеркала все еще была грязна и растрепана, она улыбалась, хотя я не ощущала, движения губ. Я лишь беспомощно наблюдала, как мои собственные глаза вдруг налились тьмой. И я все-таки закричала. Кричала, пока девушка с моим лицом неловко пыталась стереть засохшую кровь со скулы. Но никто не слышал этого крика.

А потом я, кажется, потеряла сознание. «Кажется» — потому что я мало что запомнила. Хотя кое-что осталось в памяти. Например, темнота собственного отражения, которая рывком приблизилась. Перед глазами стали мелькать чужие воспоминания, похожие на цветные открытки, собранные безумным коллекционером. Одна сменяла другую, как карты в руках умелого шулера. Лица, доспехи, поля сражений, черные горы и черные волны, разбивающиеся о них, звон оружия и воины убивающие и умирающие. Воин с развевающимися, белыми, как снег, волосами, стоял на одном колене. Рука в перчатке лежала на эфесе меча, до половины воткнутого в черную землю. Воин поднял голову и вдруг посмотрел на меня, хотя я знала, что он мертв. Знала, потому что это знала темнота. Видение сменилось, и с выжженной земли я переместилась в большой зал с колоннами, похожими на деревья, старый мрамор стен потрескался, но не осыпался. Еще один мужчина со светлыми волосами, убранными под обруч, тоже посмотрел на меня, но в отличие от первого, этот был жив. Пока был. Завывающий в горах ветер, небо усеянное звездами, как драгоценными камнями, глаза богинь, смотрящие на нас, что-то еще. Картинки менялись все быстрее и быстрее, и я уже не могла рассмотреть изображения, к горлу подступила тошнота и…

Я очнулась. Пробралась сквозь тягучую боль, что почти ломала кости, но еще до того, как я открыла глаза, в голове раздался голос. Он был завораживающе красив и глубок, его хотелось слушать бесконечно. Слушать и слушаться. Именно такими должны быть голоса певцов княжеской оперетты и тогда ни один зритель не покинет зал, какой бы провальной не оказалась постановка.

«Тео всегда был нетерпелив, однажды это его погубит».

«Его вмешательство в банке едва не привело к катастрофе», — посетовал второй голос, он был не менее красив, хотя и более низок. И еще, я откуда-то знала, что он мой… Нет, не так, не мой. Он принадлежал черноте в моих глазах, которая вдруг ожила и заговорила.

«Не «едва», а привело. Он хотел взять девчонку прямо там, но только спровоцировал полуночного волка», — в первом голосе послышалась едва сдерживаемая ярость, которая едва не заставила меня нырнуть обратно в темноту, к цветным картинкам. Боль стала сильнее, и я все же распахнула глаза. Я все еще находилась в гостиной гондоле дирижабля, сидела на одном из диванов, положив ногу на ногу. Увидев подобное, Кларисса Омули отреклась бы от меня в один миг.

«Один раз мы уже справились с полуночным волком, справимся и второй», — без особой уверенности возразила «я».

«Ты забываешь, что теперь нам придется не с изнеженным аристократом, привыкшим, что ему приносят ночной горшок по первому требованию. Тео разбудил молодого волка, который скалит зубы на каждого, кто подойдет слишком близко».

«Справимся», — повторила «я», поднимаясь с дивана. И снова увидела свое отражение в зеркале. — «Всегда справлялись» — И поняла, что мои губы не двигались. Девы, разговор, что я слышала, происходил лишь в моей голове.

«А тебя погубит самоуверенность», — на этот раз голос собеседника звучал устало. — «Как обновка?»

«Пока сопротивляется, но я объезжал и не таких кобылок». — Я улыбнулась сама себе в зеркале. А настоящая «я» поняла, что, тот, кто-то управлял моим телом, знал, что «кобылка» слышит. Знал, что я пришла в себя.

«Осторожнее с уздечкой, загонишь эту лошадку, и мне придется тебя покарать».

«Я ее не трону», — сказала тьма и подняла мою руку и провела по скуле, словно любуясь собой, — «если она сама того не захочет».

«Ты всегда испытывал непонятную снисходительность к игрушкам» — посетовал голос. — Наиграешься еще, сейчас изволь явиться перед мои светлые очи».

«Какие?» — спросила я и рассмеялась.

Первый голос не ответил, он уже «ушел». И опять это знание пришло ко мне от темноты, от ее уверенности. Я чувствовала ее внутри себя, чувствовала, как неотъемлемую часть. Эта мысль была невыносима, причиняла не меньше страданий, чем каждое движение.

«Боль уйдет, как только ты перестанешь сопротивляться», — произнес второй голос в голове, но на этот раз, я знала, что он обращается ко мне. — «Посмотри на Арирха, его уже давно ничего не терзает».

Мою голову повернули, заставили посмотреть в сторону и вниз, на сидящего на полу у стены гвардейца. Сейчас в нем не было ничего угрожающего. Обычный старик, которому место в кресле у камина в окружении детей и внуков. Я заглянула в его выцветшие голубые глаза и увидела в них смертельную усталость. Но тьма ошиблась, там была обреченность, но не было равнодушия.

«Смотри», — весело произнесла тьма и подняла руку.

С ладони, к моему ужасу, сорвались зерна изменений. Зерна огня, так любимые мной. Не просто зерна, угольки, они впились в руки и лицо гвардейца, забирались под кожу, заставляя ее вздуваться пузырями. Они жгли, жгли и жгли. Я не знала, что могу подобное. Я никогда не хотела делать подобного.

«Всегда хотел себе силу Змеа», — сказала темнота, произнеся слово «змея» немного жестче, чем принято, немого иначе.

Арирх продолжал сидеть у стены, лишь едва заметно вздрагивая от каждого огненного прикосновения. Гвардеец не двинулся, даже когда красные волдыри начали лопаться. Старик молчал, словно ему зашили рот, как предку Хоторна.

«Кто ты?» — мысленно спросила я.

«Арирх», — ответила тьма, — «Зови так, я уже почти привык. Мое настоящее имя вряд ли тебе что-то скажет. Вряд ли ты сможешь его произнести».

«Я спросила не об имени. Я хочу знать, кто ты? Или что ты такое?»

«Ты знаешь», — тихо ответили мне. — «Давно знаешь, но почему-то не можешь поверить. Я вижу это знание внутри тебя, как ты видишь внутри меня. Я…»

«Ты…» — произнесла я и замолчала, не сразу решаясь закончить предложение. А перед глазами уже мелькали воспоминания.

Папенькин дворецкий Мур, и нож, танцующий в его руках…

Ропот людей, так похожий на шелест волн, что сперва едва шепчут, а потом с грохотом обрушиваются на берег, почти оглушая: «Тень демона! Тень демона! Тень демона…»

Озирающийся в поисках «этих тварей» Альберт. Тварей, которых никто не видит. Не потому ли, что они сидят внутри людей?

Молодой преподаватель Олентьен, глаза которого черны, как ночь…

Лакей в Энестальском банке…

Тень демона! Тень демона…

Тень в моих глазах…

«Ты демон разлома» — все-таки произнесла я.

Да, он был демоном, а я — одержимой. Кошмар, через который прошел Крис воплощался в моей жизни уже по-настоящему.

«Знала бы ты, как приятно это слышать» — ностальгически заявила тень, и я ей поверила. Ей или ему действительно было приятно. И это чувство отозвалось мучительной болью в костях, а еще…

То, что произошло дальше, не мог предположить никто, разве что матушка, которая видела все мои слабости. Дирижабль вдруг провалился в воздушную яму, на миг пол ушел из-под ног. Как бы не был силен демон, как бы он не контролировал мое тело, оно все еще оставалось человеческим. Телом девчонки, которая очень боялась летать. Он получил огненную силу и одновременно слабость. Наверняка демон этого не ожидал. А может, не знал, что люди так умеют. Умеют наклониться вперед и выдавать обратно все съеденное на завтрак.

Есть множество моментов, которых я стыжусь, но этот почему-то вспоминаю с удовольствием. Иногда слабость может превратиться в силу.

Меня вывернуло прямо на пол, и я тут же ощутила предательскую слабость в коленях, головокружение и тошноту. По-настоящему ощутила. Тень исчезла, демон покинул мое тело. Колени подогнулись и я почти упала ухватившись за ножку дивана. А с пола уже поднимался Арирх. И на этот раз не просто старик, а гвардеец-демон.

Кто мы для него, раз он с такой легкостью меняет людей словно… словно перчатки. Арирх — старая разношенная, но привычная и идеально сидевшая на руке, несмотря на то, что кожа потерлась, а некоторые швы разошлись. А я — новая, та, что немного жмет и натирает запястье, но это ненадолго…

Я вытерла рот и подняла голову. Старик хмурился, недовольный тем, что произошло. Не думала, что демоны такие брезгливые, хотя вряд ли дело в этом. Мне просто повезло, не более.

Корзина дирижабля загудела, и борт обо что-то ударился с такой силой, что у меня клацнули зубы. Воздушное судно прибыло… куда бы то ни было.

У меня было всего несколько мгновений, всего несколько ударов сердца, второй раз демон будет готов и вряд ли скинет перчатку, вляпавшись во что-то непрезентабельное. Ледяная игла снова войдет в основание шеи, совсем, как тогда в банке, в то время как Крис… Что сделал Оуэн? Что сделала его пробудившаяся магия? Не знаю, но была бы рада повторению. Но, увы, Муньеров, поблизости не наблюдалось.

Что я могла противопоставить демону? Я, Ивидель Астер, ученица Академикума и маг огня? Мой черный клинок лежал под обломками библиотеки, а больше не было ничего, что можно противопоставить выходцу из разлома. Почти ничего.

Но демонам противостояли и до изобретения чирийского железа. Противостояли с помощью…

«Это был не способ», — вспомнила я слова Мэри Коэн, — «это была настойка из коры лысого дерева. Но поди попробуй, заставь демона выпить отраву».

«Я хотел их спасти» — сказал белобрысый Альберт, когда я обвинила его в попытке отравить людей на празднике в Льеже.

«Если еще не поздно», — было написано на записке, что оставил в моей комнате неизвестный, вместе с флаконом из синего стекла, в который кто-то предусмотрительно налил настойку коры лысого дерева. Налил яд.

Я ошиблась. Мне никого не нужно было травить. Этот яд предназначался для меня.

Мысли были быстры, руки куда медленнее. Миг промедления и демон снова воткнет мне в шею ледяную иголку. Один миг на раздумья, и я бы начала сомневаться.

Все произошло одновременно. Пальцы пробежали по пузырькам на поясе, ища нужный. Основание шеи кольнуло холодом. Одно движение и пробка упала на пол, стекло коснулось губ. Я перестала ощущать тело, перед глазами снова замелькали картинки, обрывки чужих воспоминаний. Раздался голос, который небрежно бросил: «Доигрался», а потом белый воин из чужого воспоминания поднялся с черной земли и рывком вытащил меч…

В пузырьке было всего несколько капель. В пузырьке, который я успела не только поднести к губам, но и наклонить. Яд коснулся языка. Что хорошо в яде, это то, что его нужно совсем немного.

Пузырек выпал из моих пальцев, ударился об юбку и закатился под диван. Игла в шее растаяла.

— Ах ты…

Демон закончил предложение не словами, он закончил его действием. Гвардеец замахнулся и ударил меня по щеке с такой силой, что голова стукнулась о сиденье дивана, а лицо обожгло болью.

Ивидель Астер никогда не били.

Ивидель Астер никогда не били по лицу.

Ивидель Астер никогда никому не позволяла себя бить. Никогда!

Я вдруг поняла, что чувствовал Крис, когда отец считал его одержимым и избивал, поняла, почему он перехватил мою руку тогда в библиотеке.

Удары бою — это одно, а вот такое вот избиение по праву сильного… Я не рабыня.

Огонь скользнул в ладони. Нет, не так. Сами ладони стали огнём, воздух, что мы вдыхали, стал огнём. Тело снова принадлежало мне. Принадлежал мне и огонь. И его было много. Очень много. От удара горела моя щека, и горела рука меня ударившая. Только она горела по-настоящему. Ещё недавно вздувшаяся кожа гвардейца чернела, лопалось, сворачивалась. В нос ударил запах сожженного мяса. Вспыхнула драпировка на стене, затрещала обивка дивана, на котором уже танцевало пламя.

Но я смотрела только залитые чернотой глаза седовласого мужчины и медленно поднималась с пола. Ручеек огня пополз по потолку, воздух стал горячим, словно мы находились не в гондоле дирижабля, а в котельной. Край моей юбки начал тлеть, я чувствовала плескавшийся вокруг жар кончиками пальцев, ощущала, что он подчинится любому моему желанию. Раздался треск, и пламя перекинулось на дверь, через которую вошёл гвардеец. Листья единственного растения съежились. И это единственное о чем я по-настоящему сожалела.

Чернота из глаз Арирха вдруг исчезла, растаяла, как сахар в кружке с отваром. С Потрескавшихся губ мужчины сорвался хрип. Демон ушел. Я поняла это по позе солдата, по тому, как он ссутулился, по горькой складке, что залегла у рта, по дрожи в руках.

Тварь исчезла. Остался лишь человек. Два человека, один, что не захотел стать разношенные перчаткой, и другой, которого выходец из разлома бросил сам.

Богини! Я хотела дать сдачи демону, а дала человеку!

Я сжала ладони, пытаясь собрать свой огонь обратно пытаясь погасить, но его выплеснулось много. Слишком много…

— Нет, — прохрипел гвардеец, с усилием поднимая голову. — Не останавливайся, не смей.

Гвардеец, который когда-то был магом, пусть и отрезанным от силы, магом, который не мог не ощущать зерна изменений.

— Но…

Над нашими головами затрещало пламя, едва не заглушая слова.

— Нет, — твёрдо ответил он, пошатнулся и схватился за спинку дивана окровавленной рукой. — Я устал. — Он вдруг сел на горящий диван и посмотрел на меня.

— Но… Но… — Я посмотрела на дверь, через которую вошла, огонь уже лизал порог Скоро вся эта гостиная сгорит. Арирх сгорит. И я не уверена, что смогу вытащить отсюда этого старика. Не уверена, что хочу этого. Слишком свежи воспоминания о чёрных глазах. И все же я не могла уйти просто так. Уйти и даже не попытаться. Я шагнула к дивану, и попыталась схватить гвардейца за руку, стараясь не думать о том, как болезненно будет для него это прикосновение, стараясь не представлять, как под пальцами расползется кожа. И стараясь не гадать, почернеют ли снова его глаза.

Арирх убрал руку, не желая этого прикосновения.

— Надо уходить, — едва не плача сказала я. — Помогите мне. Помогите самому себе.

Глупая попытка, я это знала. Знал это и гвардеец.

— Именно это я и делаю, — глухо произнес Арирх. — Уходи. Я своё уже отслужил. Я служил барону Стентону до конца.

От жара по зеркалу побежала трещина.

— Барону Стентону? — переспросила я, беспомощно оглядываясь и снова пытаясь собрать огонь, языки пламени под ногами с шипением погасли.

— Да. — Он посмотрел на меня своими голубыми глазами.

От лица старого солдата почти ничего не осталось, руки напоминали освежеванные куски мяса, но глаза… Глаза еще горели огнем жизни. Несмотря на раны, Арирх говорил, а не орал и не катался по полу, стараясь сбить пламя.

Он говорил, а я оглядывалась, очень боясь, что глаза мужчины снова почернеют. Боясь и отчасти надеясь, ведь если они наполнятся тьмой, я смогу убежать, не думая о том, что бросила человека умирать. Бросила на съедение своему собственному огню.

Словно поняв, о чем я думаю, седовласый мужчина произнёс:

— Тварь не вернётся. Они всегда боялись силы Змея, именно поэтому хотели тебя. Хотели, чтобы ты пришла к ним сама, как я. Эти твари хотели взять хозяина, но я занял его место. Добровольно занял и служил до конца. Надеюсь, что это и вправду конец. Передай… Попроси… попроси Аннабэль позаботиться о моем маленьком Густаве. — Несколько искр упало на седые волосы гвардейца, те стали тлеть и сворачиваться, а у меня никак не получалось погасить их. — Скажи, что я служил до конца… Служил… Скажи…Пусть только позаботится…

— Она уже заботится, — прошептала я, не в силах отвести взгляд от языка пламени, который скользнул на мундир мужчины. Арирх сидел на диване и горел заживо, но это похоже беспокоило только меня, а не его.

— Спасибо, — также тихо ответил солдат и на миг закрыл глаза, а когда открыл их, там была только решимость и ничего больше. Решимость идти до конца. — Уходите, леди, немедленно!

— Но я… Так нельзя.

— А как можно? Хочешь вытащить меня? Хочешь спасти всех? У тебя не получится, как только выберемся, тварь возьмёт меня снова. С этой службы не увольняются. Ты этого хочешь для меня? Сама выпила яд, а меня обречешь на вечную муку? Будь добра не отказывай мне в том, что выбрала для себя. Я жил по чужой воле, а умереть хочу по собственной. Уходи, а то будет, как десять лет назад, когда огонь доберётся до газа в шаре.

— Послушайте…

— Беги, — рявкнул он. — Беги и не останавливайтесь, и не позволяй остановиться другим. — Он говорил, а огонь уже танцевал на его мундире. Кожа на голове мужчины почернела и лопнула.

Я больше не могла на это смотреть. Больше не могла слушать его хриплый квакающий голос, полный странной и неуместной гордости, с которой он произносил: «Я служил», с которой он бросал мне свое «уходи», совсем как бабушка Астер, когда отдала медальон, защищающий от коросты.

Развернувшись, я бросилась к двери, схватилась за ручку и зашипела, когда металл обжег кожу. Натянула на ладони рукав, повернула…

Меня так и тянуло бросить последний взгляд на гвардейца. Это было настолько ужасно, что сдержаться не было никакой возможности. Совсем как заставить тебя не смотреть на выставленную напоказ культю безногого, просящего милостыню у храма богинь. Хочешь — не хочешь, а взгляд помимо воли то и дело возвращается к его увечью. И все же я сдержалась. В основном потому, что с потолка со скрежетом рухнула люстра, плафоны разлетелась на мелкие осколки.

Я выскочила из горящей гостиной, пробежала короткий коридор, толкнула дверь и спрыгнула на шаткий настил вышки, торопливо сбивая пламя с юбки. Я выдохнула, подняла голову и увидела серую землю внизу. Увидела деревянный бревенчатый дом, пустынные улицы, услышала ругань пилотов из управляющей кабины. По лицу потекли злые и беспомощные слёзы. Демоны, огонь, дирижабль, умирающий Арирх, яд из коры лысого дерева — все это было напрасно, потому что дирижабль привёз меня в Запретный город.

[1] События, произошедшие в романе Ани Сокол «Табель первокурсницы».

Правило 10. Никогда не знаешь, где обретешь друзей и потеряешь врагов

Голоса пилотов стихли, и это привело меня в чувство. Я была ещё жива. И пока не собиралась сдаваться. Честно говоря, о смерти я тогда не думал вовсе. Что только к лучшему, потому что подумав хоть раз, не смогла бы избавиться от этих мыслей никогда. Я бы просто села на доски воздушного пирса и вряд ли поднялась. Плохие мысли парализуют.

Я бросила взгляд на солнце и стала спускаться вниз. Ступени подрагивали под моими шагами. Деревянный бревенчатый дом приближался. В прошлый раз я бежала в обратном направлении, торопливо пересчитывая ступени и желая как можно быстрее оказаться в дирижабле, что доставит нескольких невезучих учеников в Академикум. Сегодня я бежала вниз, не сводя взгляда с приближающегося форта. Первого форта. Судно пришвартовалась к вышке у первой резиденции князя.

Задняя дверь форта была распахнута настежь, но внутренний двор пока оставался пуст. Я снова услышала мужские голоса. На волосы посыпались пыль и мусор, не дойдя до земли всего пяток ступеней, я остановилась и задрала голову. Кроме меня по лестнице спускались две фигуры в серых одеждах. Пилоты покинули кабину и скоро будут здесь. Что-то подсказывало, меня вряд ли обрадует встреча с ними.

— Это вы, леди? — услышала я знакомый голос и спрыгнула в серую пыль. От ворот к форту шла Леа. В руках моя мимолётная горничная держала таз со свежевыстиранным бельем. — Что вы…

Не дав ей закончить, девушку грубо толкнули, таз упал и покатился по земле, белье полетело в серую пыль. Над горничной возвышался лакей, один из тех, кто служил князю, один из тех, кто встречал нас здесь в прошлый визит. Один из тех, кто закрывал двери первого форта. Имени я не помнила. Но увидела тьму в его глазах. Другого представления не требовалось. Еще одна тень демона. Девы, сколько же их? Сколько их на самом деле?

— Арирх в ярости, — проговорил мужчина. На этот раз он был гораздо серьезнее, чем тогда. На этот раз он не улыбался. — И я не советую вам злить его и дальше. Поэтому сейчас, вы послушно пойдёте за мной, как и полагается благовоспитанной леди.

«Откуда вы это знаете?» — хотела спросить я, — «что он в ярости?»

Но вдруг поняла, что знаю ответ на этот вопрос. Теперь знаю. Голоса в голове. Они все их слышат. Все тени. Они, демоны разлома, твари — как не назови, все едино. Им не нужны курьеры с письмами или Око девы. Они всегда на шаг впереди, потому что передают сведения мгновенно. Всегда. Это преимущество, и я только сейчас поняла, насколько оно серьезное.

Наверняка собираются в чей-нибудь голове, словно джентльмены в гостиной за сигарами виски, чтобы обсудить цены на акции или политику государя. Ох, неужели и он… но по-другому не получалось. Он тоже на шаг впереди. Он тоже знал, уполномочивал, приказывал, а мы гадали, метались и принимали неправильные решения. Девы, как же не хотелось в это верить. Одно дело, когда государь просто жесток, когда он тиран и не знает жалости, и совсем другое, когда вместо него сидит тварь, чуждая всему человеческому.

«Нам придётся выступить против князя», — сказал Крис. Неужели он оказался прав?

— Зря вы это сделали там, на корабле, — он бросил быстрый взгляд на дирижабль. — Зря выпили эту гадость. Теперь будет только хуже.

— Кому? — тихо спросила я, медленно отступая к раскрытым воротам.

— Прежде всего, вам, — расстроено ответил лакей. Смешно, но он, кажется, и в самом деле переживал. Но вряд ли за меня. — Бежать некуда, вы скоро умрете. Так что не нужно усугублять ситуацию.

— Усугублять? — эхом повторила я, чувствуя, как огонь ластится к рукам.

— Именно, вы ведь не хотите лишних жертв? — с этими словами он схватил Леа за волосы и дернул кверху. Та вскрикнула. — Огонь не так разборчив, как люди. Поднимите руки и…

Я не собиралась слушаться, очень хотелось бы верить, что не собиралась, несмотря на напуганный, умоляющий взгляд девушки. Возможно, он являлся бы мне в кошмарах, а возможно, что и нет. Как хорошо, что нам не дано знать будущего. Как хорошо, что меня избавили от этого выбора. Лакей очередной раз открыл рот, да так и остался стоять, словно чучело в поле. Девушка смогла вырвать волосы из его руки, упала на четвереньки и всхлипнула.

Глаза лакея остекленели и тьма, живущая в них, не растаяла, как это случилось там, в гондоле дирижабля. Она заметалась, вскипела и пролилась на щеки, словно обжигающие кожу, грязные слёзы. Горничная обернулась и взвизгнула, а потом торопливо поползла ко мне, словно там за ее спиной разверзся сам разлом. Лакей пошатнулся и упал вперёд. Опрокинулся, как подрубленное на корню дерево. Из его спины торчала чёрная рапира. Знакомая чёрная рапира. Мы не раз скрещивание лезвия с её хозяйкой.

— Ты снова застыла, Астер? — спросила Дженнет. — У нас минута не больше. Орое, шевелись, дался тебе этот чемодан.

Я, как и она, посмотрела на открытую дверь форта, из которой торопливо выскочила чужестранка, так и не ставшая княгиней. В одной руке у неё был целительский чемоданчик, а во второй молодая женщина держала окровавленный скальпель. Сегодня сражалась не только я. Знать ты ещё за что…

— Всё, Астер, зачем бы ты сюда не явилась, но сделай мне одолжение, спали эту халупу.

— Леди! — Горничная схватилась за мой подол. — Леди, не надо. Там Овид, там Дидье! — Она приподнялась, пытаясь дотянуться до моего пояса. Очень хотелось оттолкнуть чужие руки и броситься к воротам, куда уже тащила свой объемный чемоданчик Цецилия Оройе. Взгляд упал на валяющиеся в пыли тряпки.

— А почему белье сухое? — вопрос выдался сам собой. — Оно скручено, словно его отжимали, но сухое. И потом здесь нет ни одной верёвки…

— Осторожнее! — выкрикнула целительница, а глаза Леа вдруг стали наливаться чернотой, руки, ещё недавно казавшиеся такими беспомощными и слабыми, превратились в стальные клешни, подобные тем, что удерживали суда в гавани во время штормов неспокойного Зимнего моря.

— Она здесь! — закричала горничная, в голосе девушки послышалось торжество и совсем неуместное рычание. — Здесь!

Ее рот кривился, казалось, что она вот-вот вцепится зубами мне платье. Или в горло.

— Ах ты! — Сзади к Леа подскочила герцогиня и схватила за плечо. Ткань под пальцами герцогини стала расползаться, лопнула шнуровка. Зерна изменений разрывали связи между волокнами, заставляя одежду слезать. Девы, какими детьми мы тогда были! Думаю, это сработало бы с любой женщиной. С любой, кроме демона, который меняет тела, как платья. Вряд ли он знал, что такое стыд, вряд ли он вообще задумывался об этом.

Девчонка отмахнулась от Дженнет, как отмахивается от овода лошадь. Просто махнула рукой, и сокурсница упала прямо на старую рассохшуюся бочку из-под вина, что стояла чуть ли не по середине двора. Обручи успели заржаветь, и старые доски выскочили из-под них, как гнилые зубы и упали на землю. Платье сползло с плеча горничной, почти оголив грудь. Я ахнула, но вовсе не оттого, что произошло. Я ахнула потому, что смогла, наконец, рассмотреть сокурсницу поближе. Рассмотреть лицо Дженнет и испугаться едва ли не сильнее черных глаз Леа. Огонь, который сегодня был моим постоянным спутником, снова прыгнул ладони, платье горничной вспыхнуло. Девушка зашипела, как пойманная в мешок гадюка.

— Отойди от них. — Целительница поставила саквояж на землю и выставила вперёд скальпель. Смотрелось нелепо. Целительский инструмент был даже меньше ножа для вскрытия писем. Но этот нелепый ножичек произвел странное впечатление на Леа. Она вдруг отпрянула от меня в сторону, словно кошка от выплеснутого ведра воды.

—Ты знаешь, что я нанесла на лезвие, — проговорила Цецилия, — и знаешь, чем это чревато.

— Хватит болтать! — рявкнула Дженнет. — У нас нет времени. Второй раз Астер вряд ли прилетит на дирижабле, чтобы переполошить этот гадюшник. — Девушка поднялась на ноги, подошла к телу лакея и вытащила из его спины чёрную рапиру. — Живо! — скомандовала она как раз тот момент, когда за нашими спинами на серую землю спрыгнули пилоты. Они оба были в лётной форме, но их глаза были полны тьмы, и она лучше любого другого знака отличия показывала, кому на самом деле они служат.

— Не стоит, — герцогиня взмахнула рапирой. Целительница подхватила саквояж и, не опуская своего крохотного медицинского ножика, стала отступать к воротам. Я последовала за ней, отчаянно стараясь не упускать их виду ни бывшую горничную, ни пилотов, которые оставались поразительно спокойными.

И все же несколько досок сваленных у стены форта вспыхнули. Воздух здесь нагревался не так быстро, как замкнутом пространстве гондолы, но, тем не менее, магия явственно чувствовалась в загустевшем воздухе. Моя сила была готова выплеснуться наружу. Это как нести полную чашку воды, одно неосторожное движение и жидкость перельется через край. Мой огонь сегодня был этой жидкостью, а я была этой чашкой.

Три девушки, вооруженные каждая по-своему, отступали к воротам, ведущим к улице, отступали по серой пыльной земле.

— Так-то вы платите мне за гостеприимство и защиту, — лениво произнёс кто-то, и мы развернулись. У ворот, преграждая нам путь, стоял князь. Рука мужчины лежала на рукояти меча. Очень красноречиво лежала.

— Гостеприимство? — дрогнувшим голосом уточнила Дженнет.

— Я бы назвала это темницей, — добавила Цецилия, и я заметила, как дрожат сжимающие скальпель пальцы.

— Тебя, моя дорогая, я никогда не держал. Ты осталась сама, что было весьма обременительно, — серьезно сказал государь. — Но я терпел.

— Ты мучил меня… И его.

— Сколько пафоса, — равнодушно ответил государь.

«Он не знает что такое жалость», — сказал когда-то Альберт.

— Видимо недостаточно, раз ты осмелилась на, — он обвел взглядом внутренний двор форта, — подобное. Ты, кажется, забыла, что каждый поступок имеет последствия. Пожалуй, я — он сделал вид что задумался. Девы, откуда я знала, что он именно сделал вид, ведь его лицо по-прежнему было скрыто маской? Один из пилотов за спиной сделал шаг вперед. Дженнет тут же развернулась к нему, одной рукой девушка держала рапиру, а во вторую стягивала зерна изменений. Я сжала ладонь, и огонь вспыхнул на поленнице у правой бревенчатой стены. Это заставило Леа обернуться, но и только.

— Что ещё ты можешь мне сделать со мной… с нами? — горько спросила целительница.

И хоть я понимала, что все изменилось, что ничто уже не будет таким, как прежде. Понимала, и всё же это осознание давалось с трудом. И даже то, что целительница говорила государю «ты», заставляло вздрагивать.

— Например, я дам тебе поговорить с ним.

Молодая женщина побледнела. Чтобы не означали слова князя, они попали в цель. Горничная хихикнула.

— Ну что же ты не радуешься? Ты же так просила меня об этом, практически умоляла. — Государь взмахнул рукой, пилот отступил назад, а ещё… металлический перевёрнутый таз вдруг шевельнулся.

Воздух вокруг почти звенел от зёрен изменений, моих, Дженнет, князя, возможно, чьих-то еще, они все смешивались и гудели, словно потревоженные по весне пчелы.

Девы, что происходит? Что мы делаем? Мы теряем время, вот что. Князь был слишком спокоен, он был уверен, что нам не удастся уйти и развлекался. Мало того, с каждой минутой в этом уверялась и я.

— Посмотри на себя, ты была невестой государя, а в кого превратилась? В старую деву из степи, которая не нужна никому даже собственному отцу. А ведь поведи ты себя иначе, вполне могла бы стать правительницей.

Девушка ничего не ответила.

— Меня давно умоляют жениться. Им, видите ли, нужен наследник. Он всегда нужен, из века в век одно и то же. Надоело. А ведь я всерьез рассматривал вас Альвон Трид на должность невесты.

Дженнет повернулась. На щеках девушки появились два алых пятна, но не от смущения, а от злости.

— Но не теперь. — Он задумчиво коснулся своей щеки под чёрной маской и повторил — Не теперь. И тогда фавориткой на рынке невест стала Астер. — Взгляд в прорезях маски переместился на меня. — Но и она оказалась сплошным разочарованием. Сперва, не от большого ума, сподобилась на замужество, но это ещё полбеды. Она оказалась столь глупа, что присоединилась к заговорщикам, к выходцам с Тиэры. Каково это, Астер, стать предателем своего мира? Предать Аэру? Старая кровь взыграла? Славы змея захотелось? Смею напомнить, он плохо кончил.

— Вы слишком много говорите, государь, — всё-таки произнесла Дженнет, у которой все же не хватило смелости обратиться к князю на «ты». — А тот, кто много говорит, мало делает, так считает мой отец.

— Он прав, — констатировал князь совсем иным тоном, из которого вдруг исчезли все эмоции. Словно минуту назад ему было интересно сыпать перед нами словами, словно цветными фантиками от конфет, а сейчас вдруг все перестало иметь значение. — Сложите оружие, возвращайтесь форт и останетесь живы.

— А иначе? — со слезами на глазах спросила целительница. — Умрём? — И она рассмеялась. — Меня это уже не пугает, тварь.

— Что ж… — констатировал князь

И все изменилось. Таз, звякнув, поднялся на четырёх металлических ногах, похожих на суставчатые лапы железного насекомого. Первый род управлял железом, которому все равно что отращивать, лапы или зубы.

— Нет — воскликнула Цецилия, когда скальпель вдруг ожил и обвился вокруг руки женщины, разрезая острым краем кожу, смешивая одну кровь с другой. Целительский чемоданчик клацнул железными застёжками — зубами. Металл чёрной рапиры Дженнет огрызнулся на магию голубыми искрами. Герцогиня отступила назад, а за её спиной снова рассмеялась Леа. Обломки бочки шевельнулись, из-под разломанных досок показался железный обруч. Он извивающейся змеей пополз ко мне я. Не выдержав, я швырнула в него зерна изменений. Металлическая пластина на миг замерла, как замирает всякое железо, стоит коснуться его магией. А потом металл раскалился, покраснел и именно таким горячим снова пополз к моим ногам. Что-то загремело над нашими головами. Скорее всего, листы, которым была покрыта крыша первого форта.

До этого момента я не задумывалась о том, сколько вокруг нас железа.

Я о многом не задумывалась. Например, о том смогу ли я когда-нибудь направить свою магию на князя? И не так как было в библиотеке, когда зерна изменений сорвались с пальцев раньше, чем я поняла это. Применить сознательно. Вложить в действие все свои знания и весь свой страх.

Вот только передо мной стоял не князь… Не совсем князь. И все же, для остальных он был правителем, и никто никогда не докажет обратного. Никто никогда не поверит трем безумным девчонкам, как не верили Альберту, как не верят Крису… Девы, сколько еще было таких девчонок и мальчишек, казненных на площади за измену или вовсе тихо сгинувших в небытие?

Дженнет выругалась, а один из пилотов рассмеялся, словно она ему шутку на балу рассказала. Я услышала тихое шуршание, с которым обруч от бочки приближался к моим ногам. При этом я не сводила взгляда с прорезей чёрной бархатной маски и была уверена, что тьма, спрятавшийся там, не сводила взгляда с меня. Я призвала зерна изменений, зачеркнула столько, сколько смогла, сколько поместилось моих маленьких ладонях. Никакого мастерства, голая сила огня. Десятки, сотни и даже тысячи зёрен изменений, и каждое из которых несло жар. Маленькие угольки, способные разжечь большой пожар.

Что там полагается за измену государю по кодексу? Рабский ошейник, конфискация?

Да и прекрасно. В моей комнате куча шляпных коробок, платьев и даже есть шкатулка с драгоценностями, а еще книги, которые я ни разу не открывала, один сверчок и шаль бабушки Астер. Пусть конфисковывают, пусть подарят это все князю, пусть…

Я швырнула силу вперед. Ее было много, очень много, почти, как тогда на улицах запретного города, когда нас атаковали железные звери. Пусть попробует справиться с этой волной пламени, что сожжет все на своем пути.

Огонь всегда давался мне легко, но что-то изменилось. Многое в тот день изменилось для меня и для моей магии тоже. Тогда я впервые ощутила свою силу иначе. Не как стремительный вал огня, способный уничтожить все на своём пути, нет. Я ощутила каждое зёрнышко, каждый уголёк, и поняла, что могу остановить их, а могу отправить в полёт. Все вместе или каждое по отдельности. Я почувствовала, как сразу десяток осел на железном обруче у моих ног, расплавляя железо. Ощутила, как сотня соприкоснулась с деревянной стеной форта, как от огненной магии у Лия вспыхнули волосы.

Но большинство зёрен, повинуясь моей воле, все же устремились вперёд. И столкнулись с чужими. Зерна изменений князя, исковерканные, вывернутые наизнанку, ринулись навстречу моим. Они впивались мои угольки, словно хищные насекомые. Магия поглощала магию, сила нейтрализовывала силу, заставляя ее исчезать и исчезая вместе с ней. Чужой магии было много. Множество князя против моего. Его сила против моей.

Дженнет что-то выкрикнула, но из-за гула пламени, я не разобрала что, лишь ощутила ее зерна изменений и присоединила к ним свои. Сразу два десятка угольков упали на металлический таз суставчатыми лапами, превращая металл в лужицу. Цецилия смогла отодрать лезвие от руки, разрезав в нескольких местах кожу, и теперь топтала скальпель ногами. Толку от этого особого не было, но надеюсь, она получала удовольствие.

Дышать становилось все труднее и не только от огня и жара, но и от бурлящей в воздухе силы, от обилия сталкивающихся изменений.

Что я там говорила о том, что перехватить магию невозможно? Это все равно, что пытаться сбить каждую снежинку палкой во время снегопада, не дав ни одной долететь до земли? Но, что если этих «палок» тоже будет много? Если кто-то сможет натравить свои зерна изменений на мои, как натравливают охотничьих собак на дичь? Или, как натравливают закованных в панцирь зверей на убегающих учеников? Что я вообще знаю о запретной магии? Только то, что она под запретом…

Зерна изменений сталкивались, распадались, исчезали, погибая, словно солдаты двух вражеских армий, которых посылали в бой генералы. И весь вопрос был в том, у кого этих солдат больше?

Ответ я уже знала. Численность моих стремительно сокращалась. Я пыталась подчеркнуть ещё и ещё, швыряла их в князя. В любой другой день, я бы поразилась своей силе, магии, что оказалась мне доступной. Первый форт полыхал, железо плавилось, воздух было трудно вдыхать, но в тот день, я едва не заплакала от бессилия, потому что этого было мало. Потому что казалось, сколько бы ни было сил у меня, у князя было больше. Казалось, черпал свою силу из бездонного колодца. Или из разлома…

Мои угольки падали и падали. Один за другим. Его зерна тоже бесшумно исчезали, но их место тут же занимали другие и, казалось, этому не будет конца.

— Астер! — закричала герцогиня.

Я знала, что за моей спиной горели ступени, ведущие на вышку дирижаблей, да и сама земля у нас под ногами начала трескаться от жара. Сила продолжала клубиться, продолжала исчезать, разрушаемая чужой. Одно зерно, второе, десятое. Выхода не было, скоро я просто упаду и тогда…

Девы, на что я надеялась? На то, что окажусь сильнее князя? Это ещё глупее, чем надеяться, выйти замуж по любви.

В какой-то миг я вдруг ощутила, какая одна из жалящих пчёл чужой магии впилась мне в шею, и тут же исчезла. Нет, в этой битве мне не победить.

Иногда понимание неизбежности проигрыша спасает жизнь. А иногда её спасает что-то другое. Например, странный свистящий звук, ввинчивающийся в уши. Или, скорее всего, горячий воздушный удар, что обрушился на нас откуда-то сверху, и заставивший меня упасть на колени. Но ещё вероятней, нас всех спасла часть пассажирской гондолы, что рухнула прямо на князя.

Закричала Цецилия. Воздушная волна опрокинула ее на спину, и теперь девушка пыталась подняться. Воздух вокруг был настолько горячим, что казалось ещё немного и загорится он сам.

Я обернулась, вышки для дирижаблей больше не существовало. Как, впрочем, и самого судна. Арирх же сказал, что когда пламя доберётся до газа в шаре, будет, как десять лет назад… Оно и добралось.

Страницы: «« « ... 678910111213 » ... »»