Утопия-авеню Митчелл Дэвид

– Да. Она называется… – Дин берет у него микрофон и, глядя в камеру, четко, как диктор, произносит: «Карьера Рэнди Торна гниет в земле сырой…» Хочешь послушать?

В студии гробовая тишина.

Дин швыряет микрофон к ногам Рэнди, похлопывает ведущего по щеке, отбрасывает бутафорскую бас-гитару, поворачивается к товарищам и проводит рукой у горла. «Утопия-авеню» уходит со сцены. В зале медленно закипает возмущение, превращается в хаос.

Дина хватают за шиворот и с силой дергают за воротник, пережимая глотку. Дышать нечем.

– Ах ты, английский засранец! – Рэнди Торн тащит его к сцене. – Это мое шоу! С моего шоу никто не уходит!

Выпучив глаза, он толкает Дина на пол и начинает пинать его под ребра. Дин откатывается в сторону, пытается встать, но очередной пинок попадает ему в челюсть. Рот наполняется кровью. Эльф замахивается и изо всех сил бьет Рэнди бутафорской гитарой по роже. Гитара разлетается на куски. Обломки падают на Дина.

Рэнди безвольно обмякает. Грифф и Левон помогают Дину подняться, и тут слышен крик:

– Вырубите камеры! Немедленно!! Алекс, вырубай камеры!!!

«Вырубай камеры? Это все пошло в эфир? Шоу же транслируется напрямую… И все это видели?»

Превозмогая боль, Дин постепенно соображает, к чему все это приведет.

Участники группы поднимаются на невысокий подиум и садятся за стол в конференц-зале отеля «Уилтшир». Фотоаппараты щелкают и жужжат, как стая голодной саранчи. На больших часах 19:07. В скуле Дина пульсирует боль. Эльф наливает ему стакан воды со льдом и шепчет:

– Возьми кубик льда за щеку.

Дин кивает.

Телевизионные камеры все записывают. В зале собралось тридцать или сорок журналистов и фотографов. В центре стола сидит Макс, по бокам у него с одной стороны – Грифф и Джаспер, с другой – Эльф и Дин.

Макс постукивает пальцем по микрофону:

– Меня всем слышно?

Люди в зале кивают, выкрикивают: «Да!», «Слышно!».

– Меня зовут Макс Малхолланд. Я представляю «Гаргойл рекордз». Простите, что помешал вам наслаждаться коктейлями за полцены, но все претензии предъявляйте Рэнди Торну, пожалуйста. Из него сегодня сделали поп-пюре. – (Искренний смех в зале.) – Мне очень приятно, что здесь собралось так много представителей прессы. Как видно, остается в силе старое присловье: «Нет ничего быстрее скорости света, кроме голливудских сплетен».

За стеклянной стеной конференц-зала простирается зеленая лужайка и высится шеренга пальм. У Дина ноет челюсть.

– Грифф, Джаспер, Эльф и Дин с удовольствием ответят на все ваши вопросы, – говорит Макс. – Что ж, не будем терять время. Начинайте.

– «Лос-Анджелес таймс», – представляется хмурый небритый тип, похожий на детектива из романов Рэймонда Чандлера. – У меня вопрос к Дину Моссу в связи с его будущим лучшим другом Рэнди…

– Не смешите меня, пожалуйста… – умоляюще говорит Дин, потирая челюсть. – Мне больно улыбаться.

– Прошу прощения. Час назад Рэнди Торн сделал следующее заявление: «Этот английский гомик, сволочь, нарочно меня спровоцировал, чтобы раздуть шумиху вокруг своих долбаных песенок. Я требую, чтобы этого дебошира и наркомана немедленно выслали из страны». Что ты на это скажешь?

Дин отпивает глоток воды.

– Очень неплохая рецензия. У меня бывали и хуже. – (Смех в зале.) – То есть если верить Рэнди, я заранее знал, что он схватит меня за шиворот, повалит на пол и начнет пинать. Интересно, как мне это удалось? – Дин пожимает плечами. – В общем, делайте выводы сами.

– А ты подашь на него в суд за нанесение телесных повреждений? – спрашивает журналист.

– Мы проконсультируемся с нашими адвокатами, – заявляет Макс.

– Нет, – говорит Дин. – В суд я подавать не собираюсь. Рэнди явился на шоу пьяным, так что с его карьерой все равно покончено. Зато Эльф очень здорово продемонстрировала, что умеет крушить гитары не хуже Пита Таунсенда.

В зале раздаются одобрительные возгласы. Эльф смущенно улыбается, закрывает лицо руками, мотает головой.

– Но ведь контркультура пропагандирует любовь и мирное сосуществование, – напоминает репортер в бананово-желтом пиджаке.

Эльф отнимает ладони от лица:

– Любовь и мирное сосуществование всегда дадут отпор насилию.

– Журнал «Биллборд», – представляется тип, похожий на пикового валета. – Хотелось бы услышать от каждого из вас, кто из американских исполнителей или деятелей искусства больше всего повлиял на ваше творчество и почему.

– Кэсс Эллиот, – говорит Эльф. – Она доказала, что женщинам на сцене вовсе не обязательно выглядеть как модель из журнала «Плейбой».

– Элвис, – говорит Дин. – «Jailhouse Rock»[170]. Он помог мне понять, как жить дальше.

– Умирает ударник, оказывается у ворот рая и слышит, как кто-то виртуозно, прямо как Бадди Рич, исполняет соло на барабанах, – начинает Грифф издалека. – Ну, ударник и говорит святому Петру: «А я и не знал, что Бадди Рич умер». – «Нет, – отвечает святой Петр. – Это играет Господь Бог, он воображает себя Бадди Ричем». Вот вам мой ответ.

– Эмили Дикинсон, – говорит Джаспер.

Репортер удивленно смотрит на него, но по залу проносятся одобрительные шепотки.

«Это еще кто?» – думает Дин.

С места поднимается единственный чернокожий журналист в зале.

– Журнал «Рампартс», – представляется он. – Что вы думаете о непрекращающейся бойне во Вьетнаме?

Репортеры в зале вздыхают, охают и цокают.

Вмешивается Макс:

– Послушайте, я не совсем понимаю, какое это имеет отношение к…

– В песне «Откати камень» упоминается антивоенная демонстрация протеста в Лондоне. Ты сам был на Гровенор-Сквер, Дин?

– Дин, – говорит ему Макс, – отвечать не обязательно…

– Нет-нет, я отвечу. Он молодец, что спросил, – шепчет Дин и обращается к журналисту «Рампартс»: – Да, я был на этой демонстрации. Но я – британец, и Вьетнам – не моя война. Она поглощает огромное количество денег, бомб и жизней. Если бы в ней можно было бы победить, то Америка наверняка бы уже давно победила. Верно я говорю?

Еще один журналист тянет руку:

– «Лос-Анджелес геральд экзаминер». Согласны ли вы с утверждением, что, защищая Вьетнам, США защищает либеральную демократию в мировом масштабе от угрозы коммунистического вторжения?

– Вы сказали «защищая Вьетнам»? – уточняет Эльф. – А вы видели фотографии? По-вашему, это защищенный Вьетнам?

– Война требует жертв, мисс Холлоуэй, – говорит журналист. – Воевать гораздо труднее, чем петь песенки о плотах и потоках.

– Когда я проходила паспортный контроль в аэропорту Ла-Гуардия, сотрудник иммиграционной службы сказал мне, что его сын погиб во Вьетнаме. А у вас есть сыновья призывного возраста, сэр? Они служат в армии?

Журналист «Лос-Анджелес геральд экзаминер» неловко ерзает на стуле:

– Это ваша пресс-конференция, мисс Холлоуэй. Вопросы задают вам и…

– Давайте я для вас переведу, – говорит представитель журнала «Рампартс». – Он стесняется признаться, что да, у него есть сыновья, и нет, они не будут воевать во Вьетнаме.

– Они вполне законно освобождены от воинской службы, по состоянию здоровья! – оправдывается «Лос-Анджелес геральд экзаминер».

– И сколько тебе стоил диагноз «костные шпоры», Гэри? – спрашивает «Рампартс». – Пятьсот долларов? Или тысячу?

– Будьте добры, господа, задавайте вопросы группе «Утопия-авеню», – напоминает Макс. – А политические бои устраивайте в другом месте.

– «Сан-Диего ивнинг трибьюн», – представляется журналистка. – У меня очень простой вопрос. Как вы думаете, могут ли песни изменить мир?

«Не, я это не потяну», – думает Дин и смотрит на Эльф, которая глядит на Гриффа, а тот пожимает плечами и говорит:

– А что я? Я тут просто барабаню.

– Песни не изменяют мир, – вдруг заявляет Джаспер. – Мир изменяют люди. Люди принимают законы, бунтуют, слышат глас Божий и поступают по его велению. Люди изобретают, убивают, рожают детей, начинают войны. – Он закуривает «Мальборо». – Из чего следует вопрос: кто или что влияет на умы людей, которые изменяют мир? Мой ответ: мысли и чувства. Но тут возникает следующий вопрос: где зарождаются эти мысли и чувства? Мой ответ: в других. В тебе самом. В душе и в рассудке. В прессе. В искусстве. В историях. Ну и конечно же в песнях. Песни, как пушинки одуванчика, разлетаются во времени и в пространстве. Кто знает, куда они залетят? Что они принесут? – Джаспер наклоняется к микрофону и без малейшего смущения начинает напевать строки из десятка песен.

Дин узнает «It’s Alright Ma (I’m Only Bleeding)», «Strange Fruit», «The Trail of Lonesome Pine»[171], остальные ему неизвестны, но журналисты внимательно слушают. Никто не смеется, никто не фыркает. Щелкают фотоаппараты.

– Куда упадут эти песни-семена? Это как в притче о сеятеле. Часто они падают на каменистые места и не пускают корня. Но иногда они попадают на добрую, плодородную землю, в ум, готовый их принять. И что происходит? Возникают чувства и мысли. Радость, утешение, сочувствие. Уверенность. Очистительная печаль. Мысль о том, что жизнь может и должна быть лучше. Желание самому испытать то, что ощущают другие. Если песня заронила мысль в чей-то ум или чувство в чью-то душу, то она уже изменила мир.

«Ни фига себе, – думает Дин. – Вот так живешь бок о бок и ни о чем не догадываешься…»

– А почему все молчат? – встревоженно спрашивает Джаспер товарищей. – Я наговорил лишнего?

Макс выводит «Утопия-авеню» в вестибюль, устланный ковром в кроваво-коричневых зигзагах.

– Фотосессия пройдет в другом зале, там, в конце коридора. Фотограф уже ждет. А я позвоню Дугу Уэстону – предупредить, что мы немного задержимся.

Дин уходит вперед по коридору и внезапно оказывается в одиночестве. «Ничего, они сейчас догонят…» Он толкает дверь и попадает в импровизированное фотоателье. Стройная женщина стоит у отражателя, спиной к Дину, проверяет показания экспонометра. Потом поворачивается, смотрит на Дина. Худенькая блондинка с полными губами… «Я с ней спал, что ли?»…наводит на Дина фотоаппарат, щелкает затвором.

– Мекка! Какая встреча!

Щелк. Вжик-вжик.

– Как дела, Дин?

– Но…

– Я ваш фотограф.

– Но… – («Да сколько можно!») – Ты теперь живешь в Лос-Анджелесе?

– Пока да. После Лондона я путешествовала по Америке, а две недели назад устроилась на работу здесь, в агентстве.

– У тебя теперь акцент такой… германо-американский.

– Берроуз утверждает, что язык – это вирус.

«Что еще за Берроуз? Новый бойфренд?»

– А Джаспер знает?

Двери открываются. У Эльф смешно отвисает челюсть, как в мультфильме.

– Мекка!

Они обнимаются. Мекка смотрит за плечо Эльф, на Джаспера, и на лице у нее написано: «Привет!» Дину становится завидно, а потом он вспоминает неприятный утренний разговор по телефону, о фотографиях и шантаже.

– Привет, Грифф! Привет, Левон! – говорит Мекка, закончив обниматься с Эльф.

Левон совершенно не удивлен. «Ну как обычно, черная магия», – думает Дин.

– Как тесен мир! – обрадованно произносит Грифф.

– Да, очень тесен. Привет, мистер де Зут.

Они несколько секунд глядят друг на друга.

– А ты выглядишь старше, – говорит Джаспер. – У тебя вокруг глаз…

– Ох, боже мой, Джаспер! Ты неисправим… – вздыхает Эльф.

Мекка смеется.

– Вы отлично отыграли в «Трубадуре». Мне понравился ваш первый альбом, но «Зачатки жизни» – это что-то особенное.

– Погоди, ты была в «Трубадуре»? – спрашивает Эльф.

– Как только я узнала, что вы будете там выступать, то сразу купила билет.

– А почему ты нам ничего не сказала? – говорит Дин.

– Не хотела говорить: «Пропустите меня, я знакома с божественным гитаристом…» Ну и…

– Не волнуйся, Джаспер у нас без подруг, – говорит Дин. – Ни одна его нянька дольше недели не задержалась.

– У тебя сегодня свободный вечер? – спрашивает Джаспер. – Приходи к нам на концерт.

– А после концерта – вечеринка у Кэсс Эллиот, – добавляет Левон.

Мекка вздыхает и напускает на себя задумчивый вид:

– Ой, даже не знаю. По пятницам у нас встречи в клубе любителей ледерхозе и торта «Черный лес». Экая жалость…

Джаспер в растерянности.

– Это ирония? – неуверенно спрашивает он. – Или ложь? Нет. Это шутка. Дин, это шутка?

Входит Макс Малхолланд:

– Дуг Уэстон говорит, что оставшиеся билеты разлетелись в течение пятнадцати минут после выхода шоу Рэнди Торна в эфир. У входа в клуб уже очередь. Пойдемте скорее.

Час спустя очередь не уменьшается. Левон, Мекка и «Утопия-авеню» смотрят на клуб с противоположной стороны бульвара Санта-Моника. Фасад под темным блестящим скатом крыши залит теплым сиянием; ярко светятся буквы готического шрифта: «doug weston’s TROUBADOUR». Дин замечает, что Мекка держит Джаспера за руку. «Похоже, они снова вместе, будто и не расставались. Никаких тебе расспросов и подозрений. Никаких „С кем ты спал?“. Никакой ревности. Никаких внебрачных детей. Никакого установления отцовства». Мимо проезжает серый «форд-зодиак». Потом голубой «корвет-стингрей». Потом рубиново-красный «понтиак GTO».

– Четвертое выступление, – говорит Грифф. – Вы уже привыкли?

– Я – нет, – говорит Эльф.

– На первом концерте я волновался до усрачки, – говорит Дин. – А сейчас весь такой: «Ну, мы тогда дали жару и сегодня дадим».

– Со вторника до четверга вы разогревали публику. Сегодня – решающее выступление. Успешное выступление в «Трубадуре» – ключ к Лос-Анджелесу. А Лос-Анджелес – ключ к Калифорнии. А Калифорния – ключ к Америке. Не в Нью-Йорке, а именно вот здесь. Все прекрасно складывается.

Пахнет выхлопными газами и Диновым одеколоном.

– А в Англии, наверное, дожди. А мы тут с короткими рукавами. Вот только никто из наших ведь не узнает. В смысле, родные. Нет, конечно, можно все рассказать, но тот, кто здесь не был, кто всего этого не испытал…

– Я тоже об этом думала, – говорит Эльф. – Очень печально.

– Повернитесь, пожалуйста, – говорит Мекка.

Все поворачиваются.

Щелк, ВСПЫШКА! Вжик-вжик.

– Ты никогда не спрашиваешь, – замечает Дин.

– Да, она не спрашивает, – говорит Джаспер.

– Можно вежливо попросить, – говорит Мекка, – а можно сделать хорошие фотографии.

Щелк, ВСПЫШКА! Вжик-вжик.

– Пойдемте скажем Дугу, что мы пришли, – говорит Левон.

Кабинет Дуга Уэстона на втором этаже клуба дрожит в такт басам 101 Damn Nations, местной группы на разогреве. До «Утопия-авеню» им далеко, но зал они заводят. Дуг Уэстон, светловолосый великан, одетый в зеленый бархат, принимает их очень радушно, что обычно несвойственно владельцам клубов. Все уходят готовиться к выступлению, а Дин остается поболтать. Обсуждая шоу Рэнди Торна, Дуг достает из письменного стола жестяную коробочку «Сукретс», пастилок от кашля.

– Такой захватывающей телепередачи я не видел с тех пор, как… я б сказал, «с убийства Ли Харви Освальда», но это банально. Все звонили на KDAY-FM и на KCRW, просили поставить «Откати камень». Сегодня «Утопия-авеню» – главная тема разговоров в Лос-Анджелесе. Если б Левон не был канадцем, я б решил, что он все это нарочно подстроил.

– Вот и Рэнди Торн так считает, – говорит Дин. – Только, по его мнению, все это подстроил я.

– Рэнди Торна больше никто всерьез не примет, кроме его любимой мамочки и собаки.

Дуг расчищает место на письменном столе, сдвигает в сторону счета, бумаги, письма, демки, пепельницы, бокалы, календарь «Пирелли» и фотографию Дуга с Джими Хендриксом. Дуг открывает коробочку «Сукретс», зачерпывает крошечной ложечкой кокаин, высыпает его на обложку журнала «Ньюсуик» и протягивает белую дорожку между Губертом Хамфри и Ричардом Никсоном. Потом дает Дину свернутую трубочкой долларовую купюру и говорит:

– Ракетное топливо.

Дин втягивает кокаин в ноздрю, запрокидывает голову. Кокаин жжет, морозит и будоражит. «Как десять эспрессо за раз».

– Поехали!

– Чистейший продукт, правда?

– Да, в Англии такого не найдешь.

– Кит Ричардс строго придерживается двух основных правил: найди проверенного дилера и покупай лучшее. Иначе тебе подсунут всякую гадость, с крахмалом, детской молочной смесью или еще с чем похуже.

– А что может быть хуже крахмала? – удивляется Дин.

– Крысиный яд.

– А зачем дилеру травить своих клиентов?

– Ради прибыли. Или потому, что ему наплевать. Или он маньяк. – Дуг высыпает на «Ньюсуик» вторую порцию кокаина и объясняет: – Я тебя в два раза больше. – Он втягивает в ноздрю наркоту: – А-а-а-а-ах! – и жутковато, как-то по-лошадиному скалится, будто достиг нирваны.

«Я сочинил пару песен, – думает Дин, – их записали, а теперь вот он я… Я победил, Грейвзенд! Понятно? Я победил…»

Дуг запирает свой запас кокаина.

– Ну, пойдем, а то Левон решит, что я тебя заманил на кривую звездную дорожку славы и разврата…

Левон, Мекка и «Утопия-авеню» в полном составе стоят на лестнице, ведущей на сцену. «Трубадур» набит битком. От дыма не продохнуть. Кокаиновый кайф понемногу отпускает, но Дин все еще чувствует себя почти несокрушимым.

На сцене Дуг Уэстон говорит:

– В клубе «Трубадур» мы всегда знакомим жителей города падших ангелов с лучшими английскими талантами. Сегодня «Утопия-авеню» дает последнее из нынешней серии своих незабываемых выступлений в нашем городе. Я точно знаю, что Рэнди Торн вряд ли их забудет…

В зале смех и радостные восклицания. Дин сжимает ладонь Эльф, та в ответ пожимает ему пальцы.

– А еще я знаю, что «Утопия-авеню» очень скоро даст вторую серию концертов в «Трубадуре», потому что…

– Ты заставил их скрепить договор своей кровью и теперь они двадцать лет будут сюда приезжать? – выкрикивают из зала.

Дуг сокрушенно прижимает руку к сердцу:

– Нет, потому что у них будущее космических масштабов. Итак… – Он поворачивается к группе, собравшейся на верхней ступеньке лестницы. – «Утопия-авеню»!

Во вторник их встречали вежливыми аплодисментами, а сегодня публика восторженно ревет, свистит и улюлюкает. Дин и Дуг задевают друг друга плечом, и Дуг шепчет ему на ухо:

– Сокруши их!

Все занимают свои места. Дин смотрит в сумрачный зал с кирпичными стенами, на блестящие глаза зрителей и думает: «Они пришли сюда ради тебя, потому что сегодня ты – лучший в Лос-Анджелесе». Эльф, Грифф и Джаспер кивают ему. Дин подходит к микрофону и набирает воздуха в легкие:

Голос взрывается – подпаленный, страдальческий, как у Эрика Бердона в «Доме восходящего солнца»…

Краем глаза Дин замечает знакомую фигуру. Кажется – точно! – это Дэвид Кросби, из The Byrds. Да, это его шляпа, его накидка… Дин пытается вспомнить следующую строку, но… она… исчезает.

«Что там дальше?»

«Как я мог ее забыть?»

«Я исполнял ее тысячу раз!»

«И что…»

В мозгу вместо слов – гулкое кокаиновое сияние. «Зачем я нанюхался кокса?!»

Дин в панике. Слов не вспомнить, хоть ты тресни. «Полный провал… все увидят, как я лоханулся… ни на что не способен… болван… обманщик… такому не место на сцене…», и глаза зрителей устремлены на него, и «позор… позор… позорище…».

– И зашвырнет в могилу… – звучит ангельский голос Эльф, как будто долгая пауза была намеренной.

Дин оборачивается к ней, думает: «Я тебя обожаю… Нет, не как бойфренд. Это чистая и светлая любовь…» Эльф кивает, будто говоря: «Всегда пожалуйста», и поет следующую строку:

– К таким же беднякам…

На слове «беднякам» вступают Дин и Грифф. Через четыре такта к ним присоединяется Эльф, и гитара Джаспера взрывается мощными аккордами.

Следующий рифф выходит смазанным – если бы пальцы были спортивным автомобилем, то надо бы проверить тормоза, – но слов Дин больше не забывает. «Вот как на духу, больше никакого кокса перед концертом!» Эльф и Джаспер присоединяются к припеву:

Так, вторая строфа про Ферлингетти. Дин уверенно, без лишних выкрутасов, касается струн «фендера», едва заметно отставая от ритма Гриффа, будто захмелевший гуляка, который понимает, что перебрал, и следует примеру трезвых.

И тут же понимает свою ошибку: должно быть «где сборол анархию гнет». «„Сборола анархия гнет“ означает, что мы победили… Черт, может, никто не заметит… А может, заметят…» Джаспер расцвечивает третью и четвертую строки припева замысловатыми переборами:

Джаспер исполняет свое первое соло почти как в альбоме. Им выступать полтора часа, и, как посоветовал Эрик Клэптон, фейерверки лучше приберечь для второго отделения.

Эльф левой рукой играет на «хаммонде», а правой – на фортепьяно.

Последнюю строфу Дин сочинил вместе с Эльф. Дину ужасно нравятся эти строки, но кокаин больше не придает ему уверенности, а наоборот, усиливает сомнения. Теперь ему кажется, что слова звучат слишком напыщенно. Дин выпускает «фендер» из рук, хватает микрофон обеими руками, будто душит курицу, которая отказывается подыхать.

Дин смотрит на Эльф, знает, о ком она думает. С одной стороны – ее племянник, любимый и желанный всеми, но жизни ему выпало меньше, чем пролескам… С другой стороны – сынишка Аманды Крэддок, нежеланный… во всяком случае, для Дина… живет себе в крохотной каморке в северном Лондоне, растет, цветет… существует. «Как странно шутит жизнь…»

Все выжидают четыре такта и:

До недавних пор Грифф отстукивал эти четыре такта по ободу барабана, но в последнее время перестал – все решили, что так выходит напряженнее. Дин ужасно боится забежать вперед, но, взбудораженный коксом, вступает на полтакта раньше нужного. «Черт, я то лажаю, то мажу…»

Остальные спешат ему на выручку:

Аплодисменты громкие, но сдержанные. Дин злится на себя. Ему хочется сбежать со сцены. Забиться в норку и не высовываться до конца века.

– Успокойся, – шепчет ему Джаспер. – Все будет хорошо.

«Этого де Зута не поймешь…» – думает Дин, шепчет в ответ:

– Извини.

Джаспер хлопает Дина по плечу.

«Он же никогда ко мне не прикасался…»

Эльф приходит на помощь:

– Мы очень рады, что мы здесь и что никому, особенно мне, не грозит тюремная камера за нанесение телесных повреждений бутафорской гитарой…

Смех в зале.

– Наша следующая песня – о любви, искусстве и воровстве. Своего рода заклятье вуду. Она называется «Докажи».

Эльф проверяет, готовы ли остальные. Заручившись неожиданными поддержкой и сочувствием Джаспера, Дин уверенно кивает:

– И раз, и два, и раз, два, три…

Дин выходит в освещенный сад у дома Кэсс Эллиот. Бассейн в два раза больше, чем у Энтони Херши. В кронах деревьев сияют фонарики. Смеются гости. Парочки расходятся по вигвамам в саду, лежат в гамаках, курят травку. «Вот о такой вечеринке я мечтал всю жизнь», – думает Дин. В доме, у раскрытого окна, Джони Митчелл, их временная соседка, поет «Cactus Tree»[172]. Ее голос пульсирует, наплывает волнами, страдает, утешает, жалеет, обещает. Дин всматривается в москитную сетку. В оранжевом свете лампы волосы и кожа Джони отливают золотом. Она поет, полузакрыв глаза, следя за пальцами на грифе. Джони все время меняет гитарный строй, вот в этой песне он DADF#AD с каподастром на четвертом ладу. «Мне бы тоже надо почаще строй менять. Звучание инструмента сильно меняется…» У Кэсс Эллиот молитвенное выражение лица. Грэм Нэш сидит, скрестив ноги по-турецки, смотрит на свою подругу, озаренную золотисто-оранжевым сиянием. Калифорния коснулась его, как царь Мидас, и тоже озолотила. Здесь все выглядят на пятнадцать процентов привлекательнее, чем где бы то ни было. На циферблат наручных часов Дина садится белая ночная бабочка. Джони заканчивает песню резким диссонирующим ударом по струнам.

Дин направляется на террасу в конце сада. Под апельсиновым деревом бродят павлины. Изрытая оспинами половинка луны висит над лесистой горой. «Свет луны – это свет солнца, только отраженный…» Луну закрывает черная ковбойская шляпа.

– Поздравляю, Дин. – Ковбой говорит тихо, напряженно. – Сегодняшний концерт – это что-то.

– Спасибо на добром слове. Местами неплохо отыграли, а кое-где я налажал…

– Эх, вот если бы все играли так, как ты лажаешь… Знаешь, насколько я могу судить, тебя ждет слава.

– Никто не знает, что ждет за поворотом.

– Любое пророчество – хорошо обоснованная догадка. Косячок? – Из ниоткуда появляется серебряный портсигар.

– С удовольствием.

Ковбой раскуривает косячок для Дина, засовывает второй в карман Динова пиджака.

– Что общего у всех групп?

– А что общего у всех групп?

– В один прекрасный день они перестают существовать.

– Да, но то же самое можно сказать обо всем.

– Джаспер и Эльф очень талантливы, однако твои песни гораздо лучше. А еще у тебя харизматичная внешность. Ты вполне можешь сделать карьеру соло. Понимаешь, Дин, я не люблю лести. Я предпочитаю факты. Твоя песня «Откати камень» должна входить в пятерку мировых хитов. И если ее правильно разрекламировать, то обязательно войдет.

– Погоди, а ты кто вообще?

– Джеб Малоун. Я работаю у мистера Аллена Клейна.