Утопия-авеню Митчелл Дэвид

– Давай-ка посмотрим.

Поезд памяти набирает ход. Джаспер видит, как пациенты рийксдорпской лечебницы рассеивают снеговика на снежинки.

– А как вы психоседатировали всех в «Гепардо»? Как вы вообще все это делаете?

– С помощью раздела прикладной метафизики, именуемого психозотерикой.

Джаспер обдумывает слово «психозотерика» и говорит:

– Похоже на шарлатанство.

– В пятом веке погонщику мулов неизвестно выражение «орбитальная скорость». Означает ли это, что воздухоплавание, авиация, аэродинамика и баллистика – шарлатанство?

– Нет, не означает, – признает Джаспер. – А что такое психозотерика?

– Для некоторых – бесовские штучки, для некоторых – мощное оружие. А для нас – развивающаяся научная дисциплина.

– А вот вы постоянно говорите «мы». – (Перед Джаспером задним ходом проносится первый год его пребывания в Рийксдорпе.) – Это про кого?

– Про хорологию, – отвечает Маринус.

Джасперу знакомо это слово.

– Про то, чем занимаются часовых дел мастера?

– Это значение возникло в последние десятилетия. Слова эволюционируют. В прошлом хорологи изучали время. А вот и твое прибытие в Рийксдорп…

Джаспер видит доктора Галаваци, на шесть лет моложе. Рийксдорп, видимый из «ягуара» Grootvader Вима, скрывается за воротами в ночи. Формаджо тоже сидит в салоне автомобиля. Полминуты машина пятится задом до самого порта Хук-ван-Холланд, а ночь сменяется вечерними сумерками.

– Я чувствую себя Скруджем из «Рождественской песни», – говорит Джаспер.

– Ну, я совсем не такой добренький, как святочный дух прошлых лет.

«Арнем» плывет по Северному морю в утро. Струя рвоты вылетает из волн в рот Формаджо. Формаджо стремглав пятится с палубы.

– За день до этого, – говорит Джаспер. – Предыдущим утром.

Паром стремительно, как самолет, прибывает в Гарвич, машина мчится по Норфолку в Или, ночь поглощает день, и шестнадцатилетний Джаспер снова оказывается в своей спальне. Тук-тук-тук-туки сливаются в один непрерывный стук.

– Теперь помедленнее, – говорит Джаспер Маринусу. – Это где-то здесь.

Сейчас. Время течет с обычной скоростью, только в обратном направлении. Вот шестнадцатилетний Джаспер открывает шкаф в своей комнате, в спальном корпусе Свофхем-Хаус. Из зеркала глядит азиатский монах с бритой головой. Поезд памяти останавливается. Джасперу хочется отвести глаза, но у бесплотной сущности нет ни мышц шеи, ни век, которые можно закрыть, поэтому приходится сносить испытующий взгляд Тук-Тука, пытаясь понять, что он выражает. Ненависть? Зависть? Мстительность?

Маринус произносит длинную фразу на иностранном языке.

– Я не понял, – говорит Джаспер.

– Он выругался, – поясняет хриплый голос с австралийским акцентом. – На хинди.

Джаспер огляделся бы по сторонам, но не может.

– Привет, малыш, – произносит голос. – Я – Эстер Литтл. Второй призрак.

Джаспер вспоминает пожилую женщину в гримерной клуба «Гепардо».

– А кто здесь еще?

– Только мы, две мышки, – говорит Эстер. – Ну, Маринус, что скажешь?

– За свою метажизнь я позабыл тысячи лиц, – вздыхает Маринус. – Но это помню. И никогда не забуду.

Джаспер в растерянности:

– Вы знакомы с Тук-Туком?

– Да, наши пути однажды пересеклись. Давно. С катастрофическими последствиями.

– Когда? Где? Как?

– В конце восемнадцатого века, – говорит Маринус.

Джаспер думает, что ослышался.

– Когда-когда?

– Все верно, – подтверждает Эстер. – В девяностые годы восемнадцатого века.

«Это шутка? Метафора?» – думает Джаспер. Лиц не видно, их не прочитаешь, поэтому он спрашивает напрямую:

– Доктор Маринус, а сколько вам лет?

– Потом расскажу. А сейчас нам важнее разобраться в твоей истории.

Путешествие по жизни Джаспера мчится к ее началу. Ночи схлопываются, дни раскрываются, облака проносятся по небу. Времена года сменяют друг друга обратным ходом. Летние триместры в школе Епископа Илийского. Пасхальные каникулы. Великопостные триместры. Рождественские каникулы, проведенные в Свофхем-Хаусе вместе с другими учениками, чьи семьи живут за границей. Михайловы, осенние триместры. Летние каникулы – август и июль – в Зеландии. Рост Джаспера уменьшается, и точка зрения наблюдателя смещается все ниже и ниже. Самолетик из бальсы над летними дюнами в Домбурге. Победа в крикетном матче. Пение гимна «Паломник» в школьном хоре. Купание в реке Грейт-Уз. Каштаны, камушки, бабки, догонялки. Вот черный автомобиль де Зутов с шестилетним Джаспером задним ходом катит от ворот частной школы к пансиону его тетушки в курортном городке Лайм-Риджис. Джаспер все младше и младше – ему пять, четыре, три года, – его окружают великаны-взрослые, чье настроение необъяснимо и переменчиво, как погода. Вот дядя Джаспера, инвалид; нагоняи, прятки, игрушечный автомобильчик, вязь бенгальских огней по темноте, солнечный день, страшная собака, огромная, как корова; коляска, из которой виден гранитный утес, выступающий в тускло-нефритовое море. Чайки дербанят оброненный пакетик жареной картошки. Визжат дети – двоюродные братья и сестры Джаспера. Череда образов останавливается. Возникает усталое женское лицо.

– Это тетушка Нелли, – говорит Джаспер. – Мамина сестра.

– Здесь тебе двенадцать месяцев, – говорит Маринус. – Дальше будет не очень четко.

Образы сливаются друг с другом. Тряпичная кукла, прокушенная собачьими клыками. Раздавленные фасолины в кулаке. Дождь, бьющий в стекло. Бутылочка молочной смеси. Лицо тетушки Нелли, измученное бессонницей. Тихие всхлипы: «Милли, ну как ты могла…» Плач. Недержание. Удовольствие. Все линии растушевываются, утрачивают перспективу.

– Первые восемь недель зрение ребенка расфокусировано, – объясняет Маринус. – Воспоминания людей-темпоралов этим ограничиваются. Обычно. Но если мое предположение верно, то…

Обратное скольжение идет медленно и туго, через силу…

…и вдруг толчок, словно поезд тряхнуло на стыке рельсов. Будь у Джаспера тело, он бы за что-нибудь ухватился.

Движение продолжается, но его траектория из горизонтальной становится ближе к вертикали. «Как будто падаешь в колодец», – думает Джаспер.

Сквозь проемы в стенах колодца он видит фейерверк и Милли Уоллес. Лайонс-Хед, знаменитая гора в Кейптауне. Капитанская каюта. Образы четче младенческих воспоминаний Джаспера, но не такие яркие, как в детстве и в юности. Как фотографии фотографий или запись записи.

– Но это же не мои воспоминания, – говорит Джаспер.

– Это фрагменты из жизни твоего отца, – говорит Маринус.

Жена Гюса в свадебной фате. Лейденский университет в 1930-е годы. Воздушный змей. «Блинчики» по воде…

Еще один толчок.

– А почему трясет? – спрашивает Джаспер.

– Стык поколений, – поясняет Маринус. – Мы добрались до воспоминаний твоего деда, задолго до рождения твоего отца.

Трупы европейцев под африканским небом.

– Похоже, Бурская война… я хорошо ее помню, – говорит Маринус. – Бессмысленная кровавая мясорубка.

Церковь, прихожане в старомодной одежде.

– Это церковь в Домбурге, в Зеландии, – говорит Джаспер.

– Но на шестьдесят лет раньше, – напоминает Маринус.

– Очевидно, он подселяется только в мальчиков, – замечает Эстер.

– Из тех, кто не похож на своих сверстников? – говорит Маринус.

– Да… в мечтателей, – говорит Эстер.

Джаспер видит дома в голландском стиле под тропическим небом. Кареты и повозки, запряженные лошадьми. Плантация. Ява. Кораблекрушение. Крокодил нападает на буйвола. Меланезийка под москитной сеткой. Свет лампы. Нечеткие образы совокупления. Вулкан. Дуэль. Пулевое ранение. Шок бестелесного сознания.

– Все ощущается по-настоящему, Маринус.

– Примерно так же считали и зрители первых кинофильмов.

– А воспоминания передаются кровным родственникам, из поколения в поколение? – спрашивает Джаспер.

– Как правило, нет, – отвечает Эстер. – Мнемопараллакс обычно исчезает со смертью мозга. Но хорология имеет дело с необычными явлениями.

– А каким же образом мы видим воспоминания тех, кто существовал задолго до моего рождения? – спрашивает Джаспер.

– Это не твой мнемопараллакс, – говорит Маринус. – Это воспоминания твоих предков, сохраненные в архиве «гостя семейства де Зутов», который переходит от отца к сыну. Мнемопараллакс этого гостя вобрал в себя воспоминания тех, в кого он подселялся.

– Как огромный меташарф, сшитый из множества отдельных шарфов, – поясняет Эстер.

– Этот гость – как Монгол? – спрашивает Джаспер.

– Не совсем, – отвечает Маринус. – Гость де Зутов не мог по своей воле покинуть чужой разум. Вдобавок он полностью очнулся только в тебе.

Запах нафталина. Открытые ящики, полные белых кристаллов.

– Камфора, – поясняет Маринус. – В девятнадцатом веке – очень ценный груз из Японии. Ну, осталось совсем чуть-чуть.

Город у подножья гор; бурые крыши; по горным склонам ступеньками поднимаются зеленые рисовые поля. Рыбачьи лодки у причала. В бухте появляется парусное судно наполеоновской эпохи, приближается – задним ходом – к небольшому острову в форме веера, соединенного с побережьем пролетом каменного моста. На высоком флагштоке развевается голландский флаг.

«Пекин? Сиам? Гонконг?» – думает Джаспер.

– Нагасаки, – говорит Маринус. – Остров Дэдзима, фактория Голландской Ост-Индской компании.

Погребальный звон. Благовония. Надгробный камень с надписью «ЛУКАС МАРИНУС».

– Это ваша фамилия, – говорит Джаспер.

– Так оно и есть, – странным тоном отвечает Маринус.

Звуки клавесина. Огромный, как медведь, европеец, стоит в старинном хирургическом кабинете.

– Судя по всему, ты очень уважал пироги, – замечает Эстер Литтл. – Вон какое пузо отрастил.

– Я десять лет проторчал на Дэдзиме, – обиженно отвечает Маринус. – Британцы грабили голландские торговые суда. У меня только и было радости, что пироги. Я там и умер, между прочим. Спасибо, Британия. Джаспер, смотри внимательно, ты сейчас кое-кого встретишь…

В мнемопараллаксе возникает еще один европеец: лет под тридцать, веснушчатый, рыжий. Он утирает взмокший лоб платком.

– Это Якоб де Зут, – говорит Маринус. – Твой прапрапрадед.

Все выглядит нормально, вот только между бровями Якоба виднеется крошечное черное отверстие. Якоб что-то пишет в конторской книге остро заточенным пером. Цифры появляются из-под пера и исчезают. Отверстие на лбу Якоба уменьшается и пропадает. Снаружи слышны неразборчивые крики.

– Вот оно, – говорит Эстер. – В этот миг все и произошло.

– Не понимаю, – говорит Джаспер. – Что произошло?

– В этот миг Тук-Тук вселился в твоего предка, – поясняет Маринус, – и начал свой путь к тебе...

Перед наблюдателем разворачивается панорама Нагасаки, только наоборот. Дым втягивается в очаги. Чайки кружат в противоположную сторону. Взгляд проникает за бумажную ширму на балконе и резко останавливается в комнате. Изображение застывает. Воспоминание не размытое, а резкое и четкое. Камышовые циновки пахнут зеленой свежестью. Складные ширмы разукрашены хризантемами. Столик для игры в го перевернут, белые фишки просыпаны из чаши на пол. В комнате распростерты четыре трупа. Самый юный – монах. Второй – старый чиновник с кустистыми бровями. Третий – с виду высокопоставленный самурай. Четвертый – Тук-Тук. Красная тыквенная бутыль опрокинута, четыре угольно-черные чашечки валяются на полу.

– Что это? – спрашивает Джаспер.

– Зал Последней хризантемы, – говорит Маринус. – Вот уж не думал, что еще раз его увижу.

– Судя по всему, яд, – замечает Эстер. – Скорая, но мучительная смерть.

– Да, ходили именно такие слухи, – подтверждает Маринус. – Но сначала давайте-ка разберемся, кто наш враг. Тук-Тук был настоятелем монастыря и возглавлял некий духовный орден японской религии синто; на самом деле это был эзотерический культ. Настоящее имя Тук-Тука – Эномото. Если не ошибаюсь, дело происходило в тысяча восьмисотом году. Он устроил своего рода гарем при храме на горе Сирануи, в двух днях пути от Нагасаки, близ труднодоступного нагорья Кирисима. Однако же это был необычный гарем. Точнее назвать его фермой по разведению младенцев.

– А зачем духовному ордену понадобились младенцы?

– Чтобы возгонять особую субстанцию – тамаси-абура, елей из младенческих душ. Она якобы даровала бессмертие.

Джаспер смотрит на мертвого Эномото. У настоятеля почерневшие губы.

– Эномото считал себя некромантом?

Маринус медлит с ответом.

– Те, кто принимал елей душ, на самом деле не старели.

«Если бы я рассказал все это доктору Галаваци…» – думает Джаспер.

– …Он тут же назвал бы это острым приступом шизофрении, – подхватывает мысль Маринус. – Доктор Галаваци – прекрасный психиатр, хотя и оперирует весьма ограниченным набором понятий.

– Но эликсиров вечной жизни не существует, – говорит Джаспер.

– Среди каждой тысячи фальшивых найдутся два-три настоящих, – говорит Эстер. – Ими-то и занимается хорология.

– Психоседация в «Гепардо», мнемопараллакс, вот это все, Эстер и я… – говорит Маринус. – По-твоему, тебе все чудится?

– По-моему, нет, – говорит Джаспер. – Но как это проверить?

– Боже, дай мне силы, – вздыхает Эстер.

– Последуй совету Формаджо, – говорит Маринус. – Отнеси эти явления к гипотезе Икс. Не реальность, не иллюзия, а некий феномен, требующий подтверждения.

Джаспер не знает, что ответить. В данном случае гипотеза Икс представляется самым разумным решением. Он снова смотрит на четыре трупа:

– Кто их убил?

– О, это история, достойная целого романа, – отвечает Маринус. – Градоправитель Сирояма – вот этот высокопоставленный самурай – узнал, что Эномото практикует ритуальные детоубийства, и решил покончить с культом, отравив его главу. Разумеется, у Эномото была масса причин опасаться отравления, так что градоправителю и его камергеру тоже пришлось принять яд. А юному послушнику Эномото просто не повезло, – к сожалению, ему велели сопровождать господина на смертельное чаепитие.

Джаспер разглядывает место преступления. Картина очень печальная – и самая что ни на есть настоящая.

– Но если план градоправителя сработал, то как Тук-Туку, то есть Эномото, удалось спастись?

– Ему помогли оккультные знания Пути Мрака, – говорит Эстер Литтл. – Его душа, устояв перед напором Ветра с суши, отыскала подходящее тело – твоего предка Якоба де Зута. Но почему Эномото выбрал именно де Зута, Маринус? Зачем главе эзотерического ордена из всех возможных тел в Нагасаки понадобилось тело иностранного клерка в четверти мили от места собственной смерти?

– Все дело в женщине, – говорит Маринус.

– Та-а-ак, – тянет Эстер.

– Ее звали Орито Аибагава. Редкостная женщина. Первый в Японии специалист по нидерландоведению. Я лично учил ее медицине и акушерству по голландским методам. Якоб, как благородный рыцарь из какой-нибудь легенды, полюбил барышню Аибагава, но Эномото умыкнул ее на гору Сирануи, чтобы о его наложницах заботилась лучшая акушерка в Японии.

– И этого хватило для того, чтобы душа Эномото в момент смерти пересекла полгорода? – недоверчиво спрашивает Эстер.

Маринус осторожно подбирает слова:

– Видишь ли, Якоб де Зут, переводчик Огава и я – каждый по-своему добились того, чтобы градоправитель Сирояма узнал о преступной деятельности Эномото. С точки зрения настоятеля, все мы причастны к его убийству.

Эстер размышляет над услышанным:

– М-да. Похоже, Эномото и Якоба де Зута действительно связала кармическая нить, и душа настоятеля прямиком перенеслась по ней в нашего голландца.

Джаспер пытается уловить ход их мыслей:

– Значит, в тысяча восьмисотом году мой предок на фактории Дэдзима обидел этого «настоящего» некроманта. В миг смерти душа Эномото «прилетает» к Якобу де Зуту, забирается ему в голову и прячется там, как личинка. Личинка передается от отца к сыну, от Grootvader Вима – моему отцу, от отца – мне. Все это время Эномото копит силы, собирает воспоминания тех, в ком обитает, и сшивает их в длинное полотнище памяти. И лишь спустя сто шестьдесят лет, к шестидесятым годам двадцатого века, он достаточно окреп, чтобы очнуться, разрушить мой ум и овладеть моим телом.

– В общем-то, да, – говорит Эстер.

– И как от него избавиться? – спрашивает Джаспер.

– К сожалению, его невозможно изгнать из твоей головы силой, – говорит Эстер. – А ты, наверное, именно на это и надеялся.

– Да, – признается Джаспер.

– Если применить силу, Эномото будет сопротивляться, – говорит Маринус, – и твой мозг будет необратимо поврежден. Твой незваный гость слишком глубоко укоренился – и неврологически, и психозотерически.

– А как же быть? – спрашивает Джаспер.

– Мы предложим ему сделку, – говорит Эстер. – Но даже если он согласится, тебе предстоит очень сложная психохирургическая операция.

– Нам надо с ним поговорить, – добавляет Маринус.

– Погодите, – взволнованно требует Джаспер. – А как я узнаю, успешно прошла эта ваша психооперация или нет?

– Если все пройдет успешно, ты проснешься здесь, в доме сто девятнадцать «А».

– А если нет?

– А если нет, то окажешься в Сумраке на Высокой Гряде, – говорит Эстер, – только на этот раз мы не сможем тебя остановить.

– То есть выбора у меня никакого? – спрашивает Джаспер.

Зал Последней хризантемы исчезает.

Потолок самый обычный. Комната просторная. Он на футоне. «А не на пути к Высокой Гряде». Пол деревянный. Джаспер мысленно проверяет голову: Тук-Тука – Эномото – больше нет. Он не изолирован, как раньше, а исчез. Его просто нет, как выдранного зуба мудрости или выплаченного долга. «Исчез». Занавески фильтруют дневной свет. Джаспер садится. На нем вчерашнее белье. Сложенная одежда лежит на кресле времен королевы Анны. Спальня обставлена скромно, но странно: свиток с изображением обезьяны, которая тянется к своему отражению под луной, книжный шкаф в стиле модерн, ковер с какими-то символами, старинный клавесин и бюро, на котором стоит чернильница и лежит авторучка. Тишина.

Джаспер встает, распахивает занавески. Пятый этаж. Манхэттенские крыши – где выше, где ниже, где косо. Вдали Крайслер-билдинг вздымает граненые бока к низким тучам. Моросит дождь. На полках книжного шкафа стоят книги на всевозможных языках: «О вечном» под ред. Джамини Маринуса Чодари; «Een beknopte geschiedenis van de Onderstroom in de Lage Landen»[168] Х. Дамсма, Н. Мидема; «Великое откровение» Л. Кантильон; «О лакунах» Си Ло; а томик под названием «Rcit d’un tmoin de visu de la Bataille de Paris, de la Commune et du bain de sang subsquent, par le citoyen Franois Arkady, fier communard converti l’Horlogerie»[169] М. Берри поставлен так, что видна обложка, а не только корешок. На клавесине лежит соната Скарлатти. Джаспер поднимает крышку. Инструмент старинный. Джаспер читает ноты хуже Эльф, поэтому просто наигрывает вступление «Плот и поток». Звук хрупкий, звенящий, как стекло. Джаспер посещает туалет, потом одевается и, не найдя ботинок, идет к двери необутый, в одних носках. Дверь сдвигается в сторону. За ней – кабина лифта. Джаспер входит в кабину, и дверь лифта закрывается. На деревянной панели шесть кнопок в ряд: пять пустых, а шестая помечена звездочкой. Джаспер нажимает на нее и ждет. Не слышно ни лязга, ни скрипа, ни скрежета, как в лифте отеля «Челси». Ничего не происходит.

Джаспер открывает дверь лифта и видит элегантную бальную залу с высокими потолками и люстрами. За дальним концом длинного обеденного стола сидит Юй Леон Маринус.

– Выходи из кабины, – говорит он Джасперу. – У нас весьма своенравный лифт.

Джаспер входит в залу. В ней три огромных полупрозрачных окна. Большое зеркало на стене делает комнату в два раза больше и светлее. Джаспер привычно отводит глаза, потом снова смотрит в зеркало. «Одной фобией меньше». На стенах висят картины разных эпох, в том числе «Аллегория с Венерой и Амуром» кисти Аньоло Бронзино. Джаспер полагал, что она находится в лондонской Национальной галерее.

– Тук-Тука больше нет, – говорит он Маринусу. – Значит, все, что произошло вчера, – правда.

– Да, его больше нет. И все было правдой.

Маринус жестом приглашает Джаспера сесть за стол, снимает серебряную крышку с тарелки. На тарелке пошированные яйца, грибы и гренки из хлеба с отрубями. На столе стоят грейпфрутовый сок и чайник.

– Это мой любимый завтрак дома.

– Надо же. Не стесняйся, приступай. Ты, наверное, проголодался.

Джаспер внезапно осознает, что и в самом деле голоден, садится за стол и только после этого понимает, что они говорили по-голландски.

– Значит, вы психиатр, хоролог и лингвист.

– Я давно не говорил по-голландски, так что… – Маринус переходит на английский, – не буду больше терзать тебе слух. Шесть жизней назад я переродился в Гарлеме, но голландский очень быстро меняется. Надо бы съездить туда на пару месяцев, подучить язык. Может, Галаваци подыщет мне пост психиатра.

Джаспер посыпает пошированные яйца черным перцем.

– Вы правда перерождаетесь? Раз за разом?

– Да. Душа и разум – те же, а тело – новое. Ты ешь, пока не остыло, а то наш шеф-повар обидится.

У Маринуса на завтрак суп мисо и отварной рис. С минуту они едят в молчании. Без разговоров нормальные люди обычно чувствуют себя неловко, но Маринус – не Нормальный. Джаспер замечает, что Маринус читает русскую газету «Правда».

– А в предыдущей жизни вы были русским?

– Дважды. – Маринус утирает рот салфеткой. – Любая газета с названием «Правда», как правило, полна лжи. Но ложь весьма поучительна.

По тарелке Джаспера растекается оранжевая лужица желтка.

– Значит, Тук-Тук убрался без сопротивления, и психохирургическое вмешательство прошло успешно.

Маринус добавляет к рису маринованные овощи.

– Мы сделали ему предложение. И Эстер его убедила.

Джаспер наливает чай в веджвудовскую фарфоровую чашку.

– Какое предложение?

– В обмен на то, что он сохранит тебе жизнь, мы сохраним жизнь ему. – Маринус поднимает пиалу с рисом, берет палочки.

– Но как? У него же нет тела.

– Я нашел ему подходящее.

Джаспер ошеломленно смотрит на него.

– В июне в одном из городов на Восточном побережье умер подросток. От передозировки наркотиками. Душа его покинула тело, которое погрузилось в кому. Полиции не удалось установить его личность. Его никто не искал. В августе его кому объявили устойчивым вегетативным состоянием. Пребывание в американской больнице – дорогое удовольствие, поэтому было решено отключить искусственное жизнеобеспечение в эту пятницу. Однако же, – Маринус вытаскивает из кармана часы на цепочке, – примерно полтора часа назад неизвестный подросток пришел в себя. Врачи объявили это чудом – не самый большой комплимент психохирургическим способностям Эстер, но дело не в этом. Тело неизвестного подростка – последнее тело Эномото. В нем он проживет еще лет восемьдесят.

– Пересадка души.

Маринус отхлебывает суп.

– Можно и так сказать.

В вазе красуются винно-красные тюльпаны со снежно-белыми прожилками.

– А если Эномото снова начнет собирать елей душ?

– Тогда он станет врагом для хорологов. – Маринус хрустит маринованной редькой. – Такой риск существует. С этической точки зрения наши действия весьма сомнительны, но этика всегда сомнительна, иначе она не была бы этикой.

Джаспер съедает гриб.

– Значит, хорология – что-то типа психозотерического ФБР? Ну и работа у вас!

Кажется, Маринус улыбается.

Джаспер доедает завтрак, большим пальцем потирает мозоли от струн.

– И что мне теперь делать?

– А чего тебе хочется?

– Сочинить песню, – подумав, говорит Джаспер. – Пока воспоминания свежи.

– Тогда возвращайся в отель «Челси» и сочиняй. Твои друзья все там. Ступай. Умножайся. Тебе еще лет пятьдесят жить, а то и все шестьдесят.

«Левон… и ребята…»

– Ох, они же думают, что… меня похитили или… Чем все закончилось в «Гепардо»?

Маринус прикладывает салфетку к губам.

– Си Ло подредактировал несколько минут в мнемопараллаксах всех свидетелей.

– Я совершенно не понимаю, что вы только что сказали.

– Воспоминания о реальном происшествии заменили вымышленными. Ты потерял сознание на сцене. Приехала «скорая», тебя увезли в частную клинику, под надзор коллеги твоего голландского врача. Что, в общем-то, почти правда. До завтрака я позвонил мистеру Фрэнкленду и объяснил причину твоего состояния: эндокринный дисбаланс, снять который помогли антикоагулянты. – Он достает коробочку таблеток из кармана пиджака, протягивает Джасперу. – Вот, реквизит. Чистый сахар, зато пилюли внушительные.

Джаспер берет коробочку. «Мне больше не нужен квелюдрин».

– А можно мне сегодня выступать в «Гепардо»?

– Не можно, а нужно.

В комнату входит молодая черноволосая женщина в платье цвета вереска:

– Хорошо выглядишь, де Зут.

Джаспер ее откда-то знает.

– А, это ты вчера прикатила инвалидное кресло.

– Меня зовут Уналак. Я отвезу тебя в отель.

«Пора идти».