Сладких снов Рослунд Андерс

– Надеюсь, вы понимаете, что то, о чем мы только что говорили, не для посторонних ушей. Я имею в виду как ваших коллег, так и всех вне этого здания.

Ее взгляд можно было истолковать, пожалуй, как недружелюбный. Женщина повернулась спиной к начальству за стеклянной стенкой.

– Да, но если они спросят, я расскажу все как было.

То есть как неприятный шведский старик ворвался в офисный корпус и стал приставать к ней с вопросами о вещах, к которым не имеет ни малейшего отношения. И как она просила его удалиться, пригрозив вызвать датскую полицию.

Выйдя на проливной дождь, Эверт Гренс забыл раскрыть зонт. Совсем как на скамейке на кладбище. С той только разницей, что на этот раз он не стал ложиться на спину плашмя, позволив каплям разбиваться о лоб и щеки. На подобные удовольствия у Гренса просто не оставалось времени. Он и сам не мог понять, в чем здесь дело, но мысль о том, что надо торопиться, укреплялась все больше с каждым шагом, пока он, петляя между лужами, удалялся от офисного здания. Ведь чертова фотография была послана анонимом не просто так. Кто-то рассчитывал на то, что инспектор полиции из Стокгольма незамедлительно прибудет именно сейчас, именно в этот город.

Время тоже что-то значило.

Поэтому Гренс все ускорял шаг, пока не пустился бежать.

Город под названием Лердаль оказался не больше Рёдберга, из которого он только что выехал, и встретил Гренса двумя полицейскими, прибывшими сюда из Нюкёбинг-Фальстера. Один был пожилой мужчина предпенсионного возраста, другой – совсем молодой парень, недавний выпускник полицейской школы. Все получилось, как и рассчитывал Гренс. Девяти фотографий, сохраненных Билли на флешку, и идентификации, проведенной при помощи сотрудницы мебельной фабрики, оказалось достаточно для ордера на обыск.

Еще пару часов спустя они узнали, что семья, проживающая вместе на протяжении вот уже пяти лет, успела сменить за это время множество адресов, особенно за первые годы. Как только кто-то начинал интересоваться их делами или замечал вслух, что Катрине неважно выглядит, Хансены тут же срывались с места. Что они держались особняком и девочка ходила в школу и возвращалась из нее исключительно в сопровождении родителей. Что отец – или отчим, как уточнил один из соседей, – работал продавцом на новой фабрике и воспринимался соседями как явный глава семьи. Наконец, со слов тех же соседей, в тот день Хансены были дома.

Квартира располагалась на втором этаже дома, первый этаж которого занимала пекарня. Это старое серое здание с несколько облупившимся оштукатуренным фасадом являло собой нечто вроде архитектурной доминанты Лердаля. Чтобы попасть в квартиру, которая, согласно чертежам градостроительного управления, состояла из трех комнат, нужно было свернуть во внутренний двор с главной улицы и подняться по лестнице сразу за входной дверью.

Старший датский полицейский пошел первым, Гренс следом за ним.

Выждав ровно пять минут, как это было обговорено с младшим коллегой, они переглянулись и молча кивнули. Оба приготовились постучаться в самое сердце тьмы.

Никто не спешил открывать.

Звонок не работал, и полицейские забарабанили уже решительнее.

– Откройте, полиция.

Эверт Гренс сосчитал до пяти. Десяти. Пятнадцати. Потом его терпение лопнуло. Пора было применить более действенные меры в отношении ничем не защищенной деревянной двери, но в этот момент изнутри лязгнул замок.

Гренс узнал ее сразу, девочку с фотографии, присланной безымянным доброжелателем на адрес шведской гуманитарной организации.

Волосы убраны в «хвост». Меньше ростом, чем Гренс себе ее представлял, тем не менее это была она.

– Вы кто?

Двое мужчин в возрасте, в обычной одежде. Вполне резонный вопрос девятилетней девочки.

– Полиция. Тебя зовут Катрине?

– Я не буду вам отвечать.

– Мы пришли поговорить с твоими папой и мамой. И мы знаем, что они дома.

– Папе надо сначала что-то сделать с компьютером.

В этот момент в глубине квартиры пронзительно закричал женский голос. Ему ответил мужской, а потом как будто опрокинули на пол какой-то металлический предмет, возможно, торшер или светильник.

– Мама, что это там…

– Стой здесь.

Пока полицейский из Нюкёбинга удерживал девочку у двери. Гренс устремился в тесную прихожую. Лавируя между креслом и диваном на скользком паркете гостиной, шведский полицейский не раз помянул добрым словом молодого датского коллегу, предложившего маленькой группе разделиться, с тем чтобы кто-нибудь отправился к выходу через пожарную лестницу. Датчанин вломился в гостиную через балконную дверь одновременно с Гренсом и навел пистолет на хозяина квартиры, не дав тому уничтожить содержимое жесткого диска.

Они успели в последний момент. Когда же Гренс увидел отчима Катрине, сомнения, если они и были, развеялись окончательно. Это был тот самый мужчина, который позировал на фотографии рядом с обнаженной девочкой. Он и никто другой держал в руках табличку с обещанием продолжения девятикадрового шоу.

Гренс присел за кухонный стол. Еще несколько дней назад он даже не подозревал ни о существовании этой квартиры на втором этаже здания с пекарней, ни этого заштатного датского городка. Он не мог избавиться от чувства, которое продолжало мучить его вопреки здравому смыслу – будто за это время он ничего не добился. Потому что умом комиссар понимал, что за последние сутки сделал гораздо больше, чем это было в принципе возможно. Менее суток понадобилось ему на преодоление обычно куда более долгой дистанции от первого звонка до ареста.

В четыре утра пятницы он получил эту фотографию из рук Вернера, а в десять вечера субботы уже сидел на кухне в квартире, где только что закончили работу криминалисты. И Гренс знал, с чем связано это странное чувство.

С голубой бабочкой, которая, собственно, и привела его сюда. Потому что Гренс шел по следу совершенно другой девочки.

Следу, который внезапно оборвался.

Он оглядел кухню, где еще несколько часов назад семья в последний раз собралась за этим столом. Последний ужин, так это можно было назвать. Потому что мама с папой в наручниках уже были доставлены для допроса в Копенгаген, а две социальные работницы взяли на себя заботу о девятилетней Катрине.

Гренс вышел в прихожую. Здесь стояли дорожные сумки, две большие и одна маленькая, очевидно, для девочки. Все три набиты битком. Если верить бумажке, обнаруженной в одном конверте с тремя железнодорожными билетами, завтра утром Хансены собирались отбыть на съемки. Заказчик фильма ранее привлекался бельгийской полицией за изнасилование несовершеннолетних и распространение детской порнографии в больших объемах. Сценарий фильма предполагал половой акт с девочкой, первый вне семьи, к которому отчим, согласно переписке по мейлу, считал Катрине готовой. Но кто-то переслал фотографию на адрес шведской гуманитарной организации и тем самым сорвал поездку.

Время и в самом деле кое-что значило.

Гренс направился в спальню родителей. В гардеробе висели рубашки с тем же логотипом, что и на фото. В одном из шкафов обнаружилось оборудование для фото- и видеосъемки, включая штатив, а в старинном бюро – искусственный пенис, веревки и тому подобные секс-игрушки. Под кроватью Гренс нашел множество пустых картонных коробок с американскими, швейцарскими, бельгийскими и немецкими почтовыми штемпелями. «Я не знаю, куда это нас заведет, но точно дальше, чем мы думали до сих пор», – так выразился старший из датских полицейских, когда вытащил на свет все это богатство.

Из спальни родителей Гренс перешел в комнату девочки. Здесь, на первый взгляд, не было ничего необычного. Комиссар опустился за ярко-желтый письменный стол и загляделся на афиши поп-групп: он ничего не знал ни о них самих, ни о том, как звучит их музыка. В деревянном ящике без крышки лежали игрушки и пазлы. В книжном шкафу выстроились в ряд куклы. Гренс чувствовал на себе их пристальные взгляды.

В этой комнате она жила, как обычная девятилетняя девочка, для которой стало обыденностью насилие и фотосессии на заказ. Гренс сталкивался с подобным едва ли не каждый раз, когда имел дело с насилием в кругу семьи, независимо от того, была ли жертва женщиной, мужчиной или ребенком. Приучать. Манипулировать, пока ненормальное не станет нормой и частью повседневной жизни.

По улице проехала машина – первая за последние полчаса. В Лердале ночь начиналась рано.

Гренс поднялся со стула, рассчитанного на ребенка и потому неудобного, и вышел в третью, последнюю комнату. В гостиную, где когда-то стоял компьютер, спасенный молодым датским коллегой, вломившимся сюда через балконную дверь по пожарной лестнице.

Компьютер, теперь надежно запертый в одной из комнат местного отделения полиции. Это ради него они сюда вломились, а теперь еще ждут специалиста из Копенгагена. Этот компьютер охраняют как зеницу ока. Никому не разрешено прикасаться к нему просто так, тем более входить в систему, пока есть риск тем самым уничтожить доказательства, которые позволят довести дело до суда.

Только когда появится копия жесткого диска, с которой можно будет работать, откроются ворота в мир, о котором до сих пор ни один из них не имел ни малейшего представления.

Для ареста нужны доказательства, в достаточном количестве. Если не успеют их собрать – решение об освобождении отчима и матери будет принято незамедлительно. Времени оставалось мало. А когда из датской столицы наконец прибыл эксперт по компьютерам, этот срок и вовсе сократился до всего ничего.

Вероятно, поэтому Эверт Гренс так удивился, когда драгоценные часы с минутами стали тратить на то, чтобы установить его личность.

– Вы, собственно, кто?

Женщина, по виду лет сорока с небольшим, приготовилась заняться копированием жесткого диска, когда Гренс расположился на стуле за ее спиной.

Когда же она повернулась к комиссару и он встретил ее пристальный взгляд, он искренне пожалел, что не подготовился к этому разговору лучше.

– Эверт Гренс, комиссар криминальной полиции из Стокгольма.

– Если это международная операция, мне нужно подтверждение вашего задания.

– Эта операция – моя инициатива с самого начала.

– Тем не менее мне нужно письменное подтверждение от вашего начальства.

– Вы получите его завтра утром.

– В таком случае могу я попросить вас покинуть отделение?

Эверт Гренс никогда не избегал конфликтов. Скорее искал их, потому что конфликты заряжали его энергией. Но только не сегодня. Все, что ему было нужно, – по возможности не привлекать к себе лишнего внимания.

– Мы можем переговорить с глазу на глаз?

Она посмотрела на него. Как будто размышляла, насколько ей все это нужно. Быстрый взгляд на копенгагенских коллег – и те удалились в дальний угол просторного зала.

– Конечно, только быстро.

По коридору напротив небольшая комната отдыха. Гренс встал, закрыл дверь.

– У меня нет задания, – сказал он. – Потому что ни мой шеф, ни родители пропавших девочек так и не предоставили мне никаких полномочий. А родители второй девочки, которые, собственно, все это и затеяли, даже не захотели со мной разговаривать. Наконец, как будто всего этого недостаточно, я был отстранен и отправлен в вынужденный отпуск.

Гренс выдвинул простой пластмассовый стул.

– Но что-то подсказывает мне, полицейскому с сорокадвухлетним стажем, что я оказался в нужном месте в нужное время. И если в дальнейшем выяснится, что это не так, я без разговоров отбуду в Хельсингёр[6], а оттуда домой, прикупив по случаю лучшей в мире ветчины, которая, я знаю, продается в одной из тамошних лавок. Если же, напротив, наше сотрудничество будет иметь продолжение, я предоставлю вам все необходимые документы, как только улучу минутку, когда мне в этом никто не сможет отказать. А теперь решайте сами, стоит ли дать мне шанс.

Она ничего не ответила, только коротко кивнула. А когда десять минут спустя Гренс закончил рассказ о странных похоронах с пустыми гробами, кивнула еще раз:

– Даю вам отсрочку до утра понедельника.

– Спасибо.

– Кстати, меня зовут Бирте.

Она протянула руку.

– Эверт.

– Добро пожаловать, Эверт, на изнаночную сторону реальности.

– Даркнет. Зашифрованные теневые Сети под прикрытием обычного Интернета.

Она взглянула на него с удивлением:

– Так вы в курсе?

– Интернет вне зоны досягаемости официальных поисковых систем. Сайты со скрытыми IP-адресами, на которые нельзя выйти, просто погуглив.

– Как женщина-полицейский, я часто сталкивалась с предубеждениями на свой счет, а теперь вот сама ловлю себя на том же. Судя по возрасту и остальному, вы не производите впечатления человека, который знает теневую сторону Сети как свои пять пальцев.

– Знаю, – улыбнулся комиссар. – С сегодняшнего утра.

Она улыбнулась в ответ. Села за компьютер, в то время как Гренс вернулся на стул за ее спиной.

– Они хорошо поработали, друзья из Нюкёбинг-Фальстер. Не каждый раз у нас получается… вовремя оказаться на месте и завладеть компьютером, прежде чем адвокат успеет подтереть улики.

Она обернулась так, словно опять усомнилась в уместности здесь Гренса. Теперь уже по другой причине.

– Пароли и коды, это может занять некоторое время. Большая их часть шифруется автоматически, но шифруется жестко. У меня, конечно, набитая рука, тем не менее я должна вас спросить – уверены, что хотите сидеть так и ждать все это время?

– Да.

– Скоро полночь. У нас есть комната для отдыха. Я разбужу вас, как только управлюсь.

– Я останусь, за этим я сюда и приехал. И я давно не спал всю ночь до утра. Последний раз лет тридцать назад, я думаю.

Ночи в Лердале темнее, чем в Стокгольме. Стоило Гренсу бросить взгляд за маленькое окошко в здании отделения полиции, как он чувствовал, что начинает тонуть. Потому что именно так представлял себе последний вдох перед окончательным погружением на морское дно.

В то же время ему нравилось наблюдать за методичными поисками датского эксперта. Это успокаивало. Даже не ее манера обращения с клавиатурой, показавшаяся Гренсу не совсем обычной, а профессионализм. Гренс по-своему утешался, глядя на людей, которые знали или умели то, с чем сам он имел в лучшем случае шапочное знакомство. Это создавало иллюзию защищенности, того, что есть на кого положиться. Заглядывая Бирте через плечо, на заблокированный компьютер, все еще не оставивший попыток сопротивления, Гренс одновременно слушал записи первых допросов, только ставшие доступными на его телефоне.

Самый первый, совсем короткий, с учетом позднего времени, имел скорее форму беседы. Коллега Бирте из Копенгагена хотела подготовить девочку к просмотрам видео, которые планировались уже назавтра, то есть по свежим следам. Отсрочка означала опасность подмены реальных событий их ментальными отражениями и грозила, по мнению инспектора, искажением реальности, в зависимости от эмоционального состояния на момент допроса.

Гренс отрегулировал наушники, чтобы не мешать продолжавшейся на расстоянии вытянутой руки работе с компьютером, но девятилетняя Катрине мало что сказала о записях, будь то по причине шока, страха или просто из нежелания говорить. «Секрет» – вот единственное, что она шептала в ответ на все вопросы. «Секрет» – так сказали папа и мама. Впрочем, этого немногого оказалось достаточно. Гренс прекрасно понимал, о чем шла речь, когда Катрине вспоминала раздевания перед камерой или поглаживания друг друга. Жесткие веревки больно терли кожу, когда Катрине привязывали к креслу.

– Все хорошо?

Бирте смотрела на него озабоченно.

– Все хорошо, комиссар Гренс?

– Да. Слушаю тот кусок, которому, я надеюсь, вы найдете убедительные подтверждения.

– Меня насторожил ваш голос.

– Правда?

– Как будто вам больно.

– Но я ничего не говорил.

– Это так, но вы сидите в метре за моей спиной. Я услышала это затылком.

Эверт Гренс снял наушники. До сих пор он не осознавал, что попал под влияние девятилетней девочки и живет ее жизнью.

Комиссар кивнул на монитор:

– А как у вас дела?

– Продвигаюсь помаленьку.

Пока Бирте искала пути к заблокированному жесткому диску, Гренс открыл первый допрос отчима Катрине. Эта запись уже поступила на его телефон. Оба датских следователя, разделившие сегодняшнюю работу, оказались одинаково эффективны. И пока компьютерный эксперт составляла карту темной стороны цифрового мира, инспектор криминальной полиции разбирался с первыми показаниями.

Если верить механическому голосу, объявлявшему в самом начале, где и когда была сделана запись, Хансена допрашивали в комнате свиданий в тюрьме Вестре Фенгсель в Копенгагене. Содержание беседы напомнило Гренсу все те допросы педофилов, которые проводил он сам или в которых принимал участие на протяжении своей длительной службы. При этом сам отчим педофилом себя, естественно, не считал. И, стремясь всячески это доказать, во всех подробностях описывал настоящих педофилов. Это они были такими омерзительными, такими больными и ненормальными. Они – но только не он.

Следователь: Вы снимали порно с несовершеннолетней девочкой.

Карл Хансен: Никогда этого не делал.

Следователь: Но вы распространяли в Интернете фотографии, на которых были и сами рядом с ней.

Карл Хансен: Где вы видели там мое лицо? Если бы я занимался изготовлением подобного дерьма, то, по крайней мере, не оставлял бы за собой следов.

Следователь: Вы совершали насильственные действия сексуального характера по отношению к ребенку, вашей падчерице.

Карл Хансен: Не я. Но если бы вы только представляли себе, как много таких подонков. Я получил заказ, из Португалии. Он хотел видео, чтобы девочка лежала на матрасе и… нет, больше я вам ничего не скажу. Конечно, я ему отказал.

– Гренс?

Бирте нетерпеливо махнула ему, даже не успев обернуться.

– Кажется… мне удалось туда проникнуть.

Все сразу изменилось. Атмосфера в комнате стала другой: Гренс это почувствовал. Свет стал ярче, запахи острее. Клавиатура застучала громче.

– Я вскрыла жесткий диск, тут две папки с фотографиями.

Она показала на экран с папками:

Bad girl 1 (16 pics) и Bad girl 2 27 pics)[7].

– Здесь еще один закодированный файл, и в нем намного больше. Но мне нужно время, чтобы его открыть. Поэтому пока будем работать с этими двумя, которые почему-то не закодированы.

– «Плохая девочка»? Вы серьезно?

– Серьезно, Гренс.

Когда Бирте кликнула на папки и их содержимое заполонило экран, стало ясно, как оба родителя направляли процесс, как будто это была занимательная игра. От снимка к снимку все становилось жестче, грубее, грязнее.

Бирте разглядывала комиссара из Швеции, который жил жизнью этой девочки и несколькими часами ранее так красноречиво продемонстрировал свою уязвимость.

– Может, на сегодня достаточно, комиссар Гренс? Вам обязательно смотреть все до конца?

Эверт Гренс с благодарностью встретил ее сочувствующий взгляд.

– Я понял вашу мысль. Это должны делать ваши следователи.

– Не «ваши следователи», Гренс. Это моя работа. Я просидела здесь всю ночь, пока не открыла документы. И теперь мы имеем достаточно, чтобы засадить их обоих за решетку. Распространение – тоже преступление. Но то, что мама с отчимом насильники сами, это еще нужно доказать. До сих пор мы видим только отдельные части тела, но не лица. Где-то должны быть снимки, которые дадут нам больше, я должна их найти. А когда буду уверена, что «родители» надежно заперты и не могут ставить нам палки в колеса, мы приступим к ловле действительно крупной рыбы.

Она постучала пальцем по экрану, как будто преступники сидели там, за стеклом.

– Тех, кого они обслуживали.

Потому что, конечно, это было именно то, чем занимались Хансены.

– Кто делает на этом миллиардные обороты.

Когда в четверть восьмого Бирте разбудила Гренса, прикорнувшего на стуле за ее спиной, беспросветный мрак за окнами сменился серыми рассветными сумерками. Бирте наклонилась к комиссару – достаточно близко, чтобы чувствовать на лице его ровное дыхание, – и слегка потрясла за плечо. В это время она напряженно размышляла над тем, какими из последних своих открытий может с ним поделиться. Что из этого достаточно безопасно для человека, не имеющего сил оставить работу вне досягаемости для личных переживаний.

– Я просмотрела все фотографии и фильмы. Отчим, сам того не подозревая, облегчил нам работу, привязав каждый файл к конкретной дате и часу с минутами. Теперь мы точно знаем время, когда было совершено каждое преступление. С такой информацией нам будет легче добиться обвинительного приговора.

Бирте показала на четыре папки, выстроившиеся в ряд на мониторе.

– Серия из одиннадцати фотографий наглядно демонстрирует, как некий взрослый мужчина принуждал Катрине к оральному сексу. Следующие четырнадцать – как он обливал ее попеременно то горячей, то холодной водой. Еще одно короткое видео – как над ней надругалась женщина… Далее крупный план. Мужчина и…

Гнев.

Приступ внезапного неконтролируемого гнева заставил Бирте закрыть глаза, которые как будто даже изменили цвет.

Голос сорвался.

– Она не плачет, даже на самых страшных фотографиях. Даже во время совокупления она не плачет.

Голос понизился до шепота. Последние слова Бирте Гренс скорее почувствовал, чем услышал:

– Она будет делать это позже, когда вырастет. Плакать… Когда начнет чувствовать собственную сексуальность.

Бирте остановила на Гренсе долгий взгляд.

– Простите.

– Вам не за что извиняться. Весь этот ад…

– Я занималась всем, что только возможно здесь, в этой стране… Преступлениями, я имею в виду. Поначалу все шло хорошо, пока однажды я не увидела ваше лицо, Гренс. Я имею в виду, что привыкла работать одна, а когда увидела вашу реакцию… Я поняла жизнь этой девочки. Именно так, Гренс.

Голос зазвучал увереннее, как будто гнев придавал ему силы.

– Эти люди… Нет, я не могу назвать их таким словом… Эти нелюди… Держатся вместе, перенимают опыт, учатся друг у друга. Все эти чаты, разговоры, на которые я выхожу… Педофилы – это узкий круг, Гренс. Ты пробовал это и это? Нет, так далеко мы пока не зашли. Окей, но когда, как ты думаешь? Думаю, через месяц, когда она созреет. И все время эти психологические расчеты… Проработка, уговоры… Медленное, но верное смещение границ, все дальше и дальше…

Прикосновения, физический контакт – с этим у Гренса всегда были проблемы. Вечные страхи, что он делает не то, что заходит слишком далеко или наоборот… Но сейчас Гренс очень хотел бы знать, что будет более правильным: положить руку на плечо или на предплечье датской коллеге? Может, осторожные объятия? Похоже, Бирте нуждалась в чем-то подобном.

– Это как отчим на первом допросе, – продолжала она. – Все хотел доказать, что он нормальный человек. Вот и там, Гренс, в чатах. Это то, чем они там помимо прочего занимаются, ищут подтверждения своей нормальности. Я не одинок в своем извращенном мире. Но если он или она такие же, как и я, то это не извращение, а норма.

В этот момент Гренс наконец решился.

Он обнял Бирте.

И та не только не увернулась и не отскочила в сторону, но и как будто успокоилась в его объятиях. Гренс вдруг понял, что ею двигало. Что давало Бирте силы день ото дня составлять карты извращенного мира, населенного заблудшими людьми. И когда они смотрели друг на друга, ни слова не говоря, оба думали об одном. Безнаказанное насилие в отношении маленькой девочки будет усугубляться. Эскалация – так это называется.

– Скоро у нас будет все необходимое для суда, Гренс. А потом мы займемся и остальными.

Датский эксперт кликнула на папку в левом углу экрана и открыла ее.

– Не буду показывать все, но на тех фотографиях, что я собрала, девочка одета.

Пятнадцать штук, и в центре каждой – Катрине с табличкой в руке. На табличках мужские имена и приветствия по-английски, и только последняя по-немецки.

«Привет, Пол!»

«Спасибо, Майк!»

«Большое спасибо, Дитер!»

Надписи сделаны маркером от руки.

– Те, к кому это обращено, все понимают. Предполагается, что она будет контактировать со всеми ними. На других фотографиях – вы видите, Гренс? – она с подарками, за которые благодарит. В платьях, в которых тот или тот хотели бы ее видеть. Пленочный фотоаппарат для новых съемок. А там она с собачьим поводком и фаллоимитатором – тоже подарки для исполнения желаний заказчиков. И за них она тоже должна благодарить.

Больше Бирте не давала волю гневу. Не показывала чувств, стараясь следовать решению, которое приняла однажды много лет назад.

Контролировать, не попадая под контроль.

– Но мы найдем их. Выследим, одного за другим.

Ее лицо не выражало ничего, кроме сосредоточенности.

– Мы представим доказательства, от которых они не отвертятся, эти Полы, Майки и Дитеры. Никакие псевдонимы им не помогут. Мы разорвем этот круг педофилов.

Поздний вечер в небольшом датском городке. Немного накрапывает, по-осеннему задувает. Очень тихо. Эверт Гренс бредет по безлюдной улице. Дождь кончился, но это как будто не имеет никакого значения. Народ предпочитает отсиживаться по домам.

Эверт Гренс на удивление легко шагает и ясно мыслит, несмотря на почти бессонную ночь. Нет и намека на головокружение или рассеянность. Гренс как-то сказал Вильсону, что на плаву его держит работа. Сейчас бы добавил: и надежда. Именно она сейчас в большей степени придавала Гренсу силы. Она и еще две девочки, которых Гренс никогда не видел, но пытался найти.

Вот и сейчас, сворачивая во внутренний двор с главной улицы по направлению к старому дому с облупившимся фасадом и квартире на втором этаже над пекарней, Гренс хорошо чувствовал, что им движет – надежда. Каждый раз, когда Бирте удавалось восстановить логин страницы в чате или открыть новые фотографии, Гренс возвращался сюда для очередного обыска дома и сбора улик. На этот раз он пришел за двумя куклами и платьем с золотыми блестками.

С каждым новым визитом трехкомнатная квартира выглядела все более заброшенной.

Никто из тех, кто еще совсем недавно жил здесь, не должен вернуться обратно.

Платье с блестками комиссар нашел сразу. Оно висело в одном из гардеробов в прихожей и ничем не отличалось от остальных. Разве тем, что было упомянуто в чате между отчимом, которого там называли Лацци, и еще одним предполагаемым педофилом, фигурировавшим под ником Леденец. Его IP-адрес указывал в направлении Швейцарии. И в тот момент, когда Бирте это прочитала, платье с блестками приобрело с ее глазах качественно новую ценность. Теперь оно было уликой, если, конечно, действительно существовало и было получено от заказчика, который хотел видеть Катрине на фотографии именно в этом платье. О том, какую сцену запечатлела эта фотография, распространяться излишне.

Гренс надел латексные перчатки, снял улику с вешалки и поместил в закрывающийся полиэтиленовый пакет. Что касалось кукол, их тем более не пришлось искать. Гренс прекрасно помнил, где они стояли. Комиссар чувствовал на себе их пристальные взгляды, когда сидел за ярко-желтым столом в комнате Катрине во время своего первого визита.

Тогда он еще не знал, как много будет значить для него одна из них.

Обе куклы, фигурировавшие в каталогах магазина игрушек как Эмми и Виктория, тоже были упомянуты в чате. Один из участников беседы заказал короткий фильм, где Катрине, обнаженная, играла бы с такими же обнаженными куклами. Этот диалог стал еще более интересным, когда обнаружилась серия фотографий, некогда уничтоженных, но возвращенных Бирте из небытия. С этими снимками в руке Гренс и вошел в детскую – последнее прибежище девятилетней девочки. Судя по тому, что у них было, совокупления и изнасилования в тех или иных формах каждый раз совершались в разных уголках квартиры.

Держа снимки перед собой, Гренс внимательно прошелся по ряду из тридцати семи неподвижных кукольных лиц. Все они выглядели одинаково. На взгляд комиссара полиции, по крайней мере, никогда не переступавшего порога кукольного магазина.

Тем не менее, дважды пройдясь по кукольному ряду, он был почти уверен, что узнал Викторию с длинными каштановыми волосами и что крайнюю справа блондинку с розовыми щеками звали Эмми. Комиссар собирался было опустить в пакет с блестящим платьем и ту, и другую, когда вдруг увидел ее: голубую бабочку. В волосах одной из пластиковых принцесс.

Гренс осторожно снял заколку. Никогда он еще не был так близок к двум девочкам, в один день пропавшим в Стокгольме. Гренс держал заколку на открытой ладони, сжимал руку, снова разжимал. Пока не убедился окончательно, что перед ним та самая бабочка, которая существовала в единственном экземпляре и держала непослушные волосы четырехлетней Линнеи в супермаркете, в тот день, когда та исчезла навсегда. И это точно не было ни игрой его воображения, ни случайностью, потому что в случайности Гренс не верил. Голубая бабочка, которую носила шведская девочка по имени Линнея и датская девочка Катрине и которая теперь оказалась на кукле, полученной от заказчика порнографических снимков. Вне сомнения, это была она.

Комиссар криминальной полиции никогда не отличался проворностью, его хромые шаги давно сроднились с гулкими коридорами полицейского здания в Крунуберге, но сейчас он летел. Миновал пустой центр датского городка, о существовании которого не подозревал еще пару дней назад, не замечая ни навязчивой мороси, ни холода. Потому что, притом что в ноябре в Дании не бывает морозов, люди, конечно, мерзнут на улицах – это факт.

Гренс торопился к Бирте, в комнату с компьютером в полицейском участке, и нес в руке пластиковый пакет с уликами.

– Все хорошо?

Она все еще сидела перед большим экраном. С выражением решимости и крайней степени сосредоточенности на лице, на котором не осталось и намека на недавние вспышки гнева. И такой она очень нравилась Гренсу.

– Все, что нужно, в пакете.

Он ничего не сказал ей о бабочке.

– И платье, и куклы. А как ваши дела?

– Думаю, пора показать вам больше. Садитесь, Гренс.

Гренс опустился на неудобный стул за ее правым плечом и сразу расслабился, несмотря на то, что их ожидало.

– Двести чатов, вот сколько логинов я восстановила. И вышла в общей сложности на десяток участников бесед, которые заказывают, снимают, извращаются.

Бирте кликнула на один из чатов, и на экран выкатилась длинная текстовая лента.

– В программах есть файлы конфигурации, которые…

– Говорите по-шведски, Бирте. В крайнем случае, по-датски, я пойму.

– …ну, если по-шведски… Я вошла в настройки в программе, которые используются для передачи файлов с одного компьютера на другой. И теперь мы можем доказать, что Карл Хансен, он же Лацци, контактирует с тем, кто называет себя – видите, Гренс? – Wasp, то есть Оса, и имеет IP-адрес, зарегистрированный в США. И еще с неким Грегориусом из Бельгии, и с этим вот швейцарцем, и…

Она тыкала пальцем в экран. В нелепые, бессмысленные диалоги.

03–11–2019:10:57 Сообщение от 238437691: Окей. Звук хороший. Как насчет небольшой порки?

– Вот это было отправлено не далее как на днях. От участника, который выполняет роль своего рода лидера, в чем я все больше убеждаюсь. Всегда есть кто-то, кто имеет высший статус в сообществе, оговаривает условия, манипулирует другими. Подстегивает, к примеру, чтобы не останавливались на достигнутом.

03–11–2019 01–11–09 Сообщение от 238437691: Конечно. И это тоже.

03–11–2019 01–11–38 Сообщение от 133438297: И неплохо бы со звуком. Чтобы она кричала.

– Мы напали на золотую жилу, Гренс. Их все больше. Их чаты, IP-адреса и информация, которая позволит нам восстановить их настоящие имена, место жительства и имена их детей. Я тут сделала предварительный набросок…

Редкат – Мастер, Швейцария

Мейер, Германия – Дядя Джи, Бельгия

Оса/Джеронимо, США – Грегориус, Бельгия

Ленни, США – Леденец, Швейцария

Оникс, США – Лацци (Карл Хансен)

– …и в этом кругу все они друг друга знают. Это очень узкий круг, настоящие педофилы. Я хочу слышать звук. Как она кричит, когда ты ее бьешь. Они обмениваются фотографиями, фантазиями, идеями – что они делают с собственными детьми такого, что советуют делать и остальным.