Сладких снов Рослунд Андерс
Она показала на экран. Обвела пальцем имя, нижнее справа. На стекле остался влажный след, который тут же растаял.
– Но даже самый замкнутый круг педофилов не прочнее своего самого слабого звена. Я говорю о Карле Хансене, он же Лацци. Программа FTP – я вам о ней говорила, – которая пересылает снимки, указала на подтертые файлы, и их удалось восстановить! Все, что он пересылал, регистрировалось. Время. На какой IP-адрес. Что именно было передано. И поскольку мы можем привязать IP-адрес к конкретному пользователю, при условии, что знаем время… вы меня понимаете? Я немедленно связываюсь с коллегами в этих странах, не утруждая себя формальностями и не вникая в детали. Потому что и они, когда требуется моя помощь, не особенно церемонятся – так уж у нас принято. И вот они, эти мои коллеги, в свою очередь, обратятся к интернет-провайдерам в своих странах с просьбой выяснить, какие пользователи в такое-то и такое-то время имели такие-то IP-адреса. И тогда, Гренс, мы на них выйдем! Мы выйдем на них, Гренс!
Гренсу нравилось смотреть на ее радостное лицо.
– Но это не Хансен послал фото в шведскую гуманитарную организацию, в этом я уверена. Его манера общаться в Сети, его поведение при появлении полиции… Если бы Хансен не оплошал, мы бы здесь с вами не сидели. Кто-то другой нарушил кодекс их чести. Выложил фотографии, сознательно ориентируясь на то, что Хансен будет узнан по логотипу в зеркале. Кто-то подставил их всех и очень рисковал.
– Кто-то из их узкого круга?
– Необязательно.
Бирте кликнула на свой «набросок», и он развернулся на половину экрана.
Редкат – Мастер, Швейцария
Мейер, Германия – Дядя Джи, Бельгия
Оса/Джеронимо, США – Грегориус, Бельгия
Ленни, США – Лацци (Карл Хансен)
Оникс, США – Лацци (Карл Хансен)
Изи, Великобритания
Джулия, США
Джон Вейн, Великобритания
Ингрид, США
Шерлок, Великобритания
Королева Мэри, США
Мария-Антуанетта, Нидерланды
Рамзес, Бельгия
Рууд, Нидерланды
Мариетта, США
Друг, Италия
– Хансен обменивался фотографиями не только в узком кругу. У него в общем одиннадцать внешних контактов, которым он лично пересылал снимки. Небольшой круг лиц, с которыми он общался напрямую. Они не знают друг друга. Педофилы, которые используют своих детей, но не входят в узкий круг. Кто-то из них вполне мог его подставить.
– И их профили у нас тоже есть?
– Будут. Я работаю над этим. Этот компьютер – золотая жила, как я сказала.
Она улыбалась. Серьезное лицо на какое-то мгновение стало не таким озабоченным. Рабочие будни редко предоставляли Бирте повод для улыбки. Она надеялась – то самое чувство, которым Гренс жил с самого утра.
– И сколько, вы думаете, нам понадобится времени, чтобы…
Гренс кивнул на экран.
– …Я имею в виду, у нас достаточно времени, чтобы подготовиться к следующему шагу?
– Трудно сказать.
– О каких сроках идет речь? Часы? Дни? Недели?
– Да.
– Да?
– На одиннадцать человек, кто не входит в узкий круг, но обмениваются с Хансеном фильмами и фотографиями специфического содержания, и на восьмерых из десяти, кто входит в узкий круг и заказывает друг другу порнопродукцию, мне хватит и пары дней. За это время я соберу достаточно, чтобы побеспокоить коллег не с пустыми руками.
– А на остальных?
– Что же касается еще двоих, то здесь я пока ничего не могу сказать. Все подключаются через Tor, the onion router[8]. То есть вычислить IP-адрес контакта практически невозможно. Правильнее будет сказать, все почти всегда подключаются через Tor. Потому что не так уж и редко, – за исключением тех двоих, я имею в виду, – они ведут себя легкомысленно и передают файлы при помощи обычного FTP. Я довольно часто с этим сталкиваюсь. Они ведь нетерпеливы, а Tor бывает медлителен.
– Говорите по-шведски, Бирте.
– Это система, где IP-адрес перемещается между множеством различных серверов, так что вычислить исходный почти невозможно.
– Ну, тогда подождем с этими двумя. Займемся остальными.
– Вот это именно то, чего мы делать ни в коем случае не будем.
Больше она не улыбалась, но сохраняла невозмутимый вид. Гренс видел, с каким трудом ей это давалось.
– В худшем случае я не получу ни одного из них… Вот он, Редкат, видите? Верхний слева? Я отметила его вопросительным знаком, потому что не знаю даже, откуда он. И я благополучно переживу, если нам не удастся его заполучить. Но я не переживу, если мы не остановим вот этого конченого психа. Нижний слева, видите? Оникс, их лидер. Он худший из них и всем заправляет. И когда я читаю, что он пишет своим приятелям, Гренс… Потому что они ведь приятели, те, кто выходит в Сеть на охоту за новыми впечатлениями, то я… Он… Он…
Эверт Гренс ошибся. То, что он принял за невозмутимость, был гнев. Который она сдерживала из последних сил.
– Не спешите. Я подожду.
– Когда он пишет, что его дочери скоро исполнится тринадцать, она станет слишком стара для этого и он удочерит другую… Он конченый псих, Гренс. И потом, такое со мной уже случалось. Если мы возьмем всех, кроме лидера, он заменит их, рано или поздно. Просто наберет себе новых друзей, понимаете? Создаст новый круг. С новыми детьми для новых извращений.
Эверт Гренс медленно вышагивал по улице, отдыхая на ходу. Давно он не прогуливался вот так, под руку с кем-то, не имея перед собой никакой цели, кроме движения. Это было именно то, что нужно. Сделать паузу. Набраться сил, не напрягая гортань. С Бирте они обошли весь Лердаль. Гренс чувствовал, как взмокло темя, и не мог понять, был ли тому причиной легкий туман снаружи или растекавшееся по телу тепло. Он даже предложил Бирте сосисок с лимонадом в единственном открытом уличном кафе. И только покончив с едой и утерев пятна горчицы с подбородка, они, словно по негласному соглашению, решились нарушить молчание.
– Я все думаю о том диалоге, который мы только что прочитали.
– Я тоже.
Чат между датчанином Лацци и американцем Ленни о фотографиях, которые Карл Хансен получил от одного своего итальянского друга. Когда Ленни начал понимать, что на них, тут же захотел их заполучить. Взамен предложил фильмы о сорока несовершеннолетних (в общей сложности), которых изнасиловал за свою медицинскую практику.
– И эти итальянские снимки, Гренс, – я прочитала об этом, пока вы набивали сумку уликами в квартире Хансенов, – он собирался получить из рук в руки. Они как будто договаривались встретиться, провести день вместе, заодно и пообщаться с дочерьми. Такой вот семейный отдых. Не сложилось. Встреча была отменена, и снимки переслали обычным способом. Но американцы Ленни и Оникс, а также тот, кто называет себя Джеронимо, встречались по крайней мере четыре раза в Калифорнии, судя по их переписке. Обменивались детьми, извращались и снимали. Примерно то же, похоже, происходило между немцем, англичанином и швейцарцем. И если мы имеем дело с широким сообществом извращенцев, с тысячами участников, с веб-сайтами, на которые может зайти каждый, речь идет о миллионных оборотах, Гренс. Многомиллионных… Там люди расплачиваются кредитками за порнографию. И это уже не узкий круг педофилов, где все друг друга знают. Как здесь, например, когда они встречаются семьями и обмениваются детьми.
На улице быстро темнело, и загоралось все больше фонарей. Проходя мимо здания пекарни с квартирой Хансенов на втором этаже, оба остановились и посмотрели на опущенные жалюзи.
– Странно у нас получается, Гренс, правда? Что бы мы ни делали, все оказывается не так.
Бирте словно пыталась заглянуть сквозь жалюзи в безжизненные окна.
– Мы вламываемся в квартиру, где живут мама, папа и дочь. И когда мы, полиция, делаем то, что должны, то есть спасаем ребенка от физического и психического насилия и забираем его от родителей, которых сажаем в тюрьму, семья оказывается разрушенной. Мы лишаем ребенка единственной опоры, которая у него до сих пор была. Единственного убежища, каково бы оно ни было, где он чувствовал себя в безопасности. И это неправильно: в краткосрочной перспективе, по крайней мере.
Они переглянулись – коротко, как в прошлый раз.
– Я должна поймать его, Гренс. Остановить их лидера. Даже если он подключается к системе, не позволяющей отследить IP-адрес. Даже если живет на Западном побережье США, а я в самой глухой датской дыре. Он не сможет больше собирать узкие круги таких же сумасшедших приятелей. Я этого добьюсь.
Они пошли дальше, по таким же безлюдным улицам, оставив за спиной дом с пекарней и квартирой с опущенными жалюзи. Где-то с визгом остановилась машина, из открытой двери доносилась красивая музыка, но в остальном все было тихо.
– Возможно, я знаю способ, как можно это сделать.
Они замедляли шаг по мере приближения к полицейскому участку. Как будто стремились тем самым оттянуть конец прогулки как можно дальше.
– Способ, Гренс?
– Да. Я знаю, как можно взять их лидера.
Они остановились на неосвещенном участке между двумя фонарями, где их не было видно. Между тем как за большим окном отделения полиции мелькали фигуры второго следователя из Копенгагена и двух местных инспекторов.
– Вы будете продолжать заниматься тем же, что и сейчас, устанавливать личности приятелей Хансена, пока мы не будем готовы для хорошего, скоординированного удара. Мы должны застать их врасплох, не дать возможности ни скрыться, ни уничтожить доказательства, ни предупредить друг друга. А я вернусь в Стокгольм и попробую связаться с человеком, который нам сейчас нужен. Он агент. Специалист по внедрению в секретные организации. И с его помощью мы точно выйдем на лидера – в этом я уверен.
Часть 3
Такого рода фальшивый смех редко когда бывает приятен на слух.
Чуть за полночь. На этот раз это нечто большее, чем просто возвращение домой. Тишина стала глубже, пустота и одиночество ощутимей.
Эверт Гренс предпочел бы остаться в полицейском участке заштатного датского городка: наблюдать из-за плеча за работой эксперта из Копенгагена по имени Бирте. Но он выбрал другое – аэропорт Каструп, теплый кофе и музыкальные ролики по радио в салоне такси из Арланды.
В доме на Свеагатан он даже не снял пальто. Черная дыра разверзлась, стоило инспектору только отпереть дверь пустой квартиры. Поэтому он снова вызвал такси, на этот раз на Кунгсхольмен, где в кабинете с уютным вельветовым диваном наконец дал отдых усталым ногам.
Так он и проснулся – все еще в пальто и ботинках, почувствовав на лице осторожное прикосновение утреннего солнца. Времени четверть восьмого. Похоже, он отоспался за все бессонные ночи.
Гренс на лифте спустился в подвал полицейского здания, где был бассейн и душевые кабины. Когда после холодного душа ему удалось незамеченным выехать из подземного гаража, солнце поднималось над заливом Риддарфьёрден. Несмотря на утро понедельника, машин на улицах было не так много. За какие-нибудь несколько минут Гренс миновал Глобен и свернул в переулок Эншеде, куда вернулась семья Хоффманов, после того как удалось заново отстроить взорванный дом.
Гренс скучал по ним больше, чем мог того ожидать. Их голоса несколько месяцев витали в комнатах его просторной квартиры. К своему собственному удивлению, Гренс сам предложил Хоффманам поселиться у него, после того как семья осталась без крыши над головой. С тех пор как Анни отвезли в интернат, то есть за тридцать с лишним лет, Гренс в общей сложности три раза принимал на кухне гостей, ни один из которых не остался у него ночевать. И никак не ожидал, что ему будет так хорошо с чужими людьми под боком. Гулкое помещение сразу наполнилось жизнью – смехом, криками, раздражением и радостью. А ведь было еще и шахматное печенье, и объятия Расмуса. Были люди.
Машина неспешно катилась между выкрашенными красной краской деревянными заборами и почтовыми ящиками, многие с приоткрытыми крышками, потому что люди только что забрали газеты.
Ящик, перед которым остановился Гренс, украшала неуклюжая надпись крупными буквами: «Кослов – Хоффман», сделанная рукой маленького Хюго, когда тот только научился писать фамилии обоих родителей.
Почтовый ящик был единственным, что уцелело в ту ночь, когда взорвалась бомба. В «Новостях» по телевизору это выглядело как кадры военной кинохроники. При том, что все происходило в пригородной шведской идиллии и было предупреждением бывшему полицейскому агенту Питу Хоффману от торговавшей оружием мафии. Они не шутили, охотились за его семьей. В тот раз Хоффман и Гренс помогли друг другу, и это был последний случай, когда они работали вместе.
До сих пор, по крайней мере.
Некоторое время инспектор оставался в машине. Предавался воспоминаниям под звуки утреннего радио. Он не был у Хоффманов с тех самых пор, когда они снова здесь поселились. Отклонял приглашения, одно за другим, с каждым разом с чувством все большей неловкости. Слишком ощутимой оказалась разница, когда их голоса сменила всепоглощающая тишина. Гренс думал, что так будет легче. Забыть и больше не вспоминать.
Они увидели его из окна кухни. Расмус тут же побежал в прихожую и распахнул дверь раньше, чем комиссар успел нажать кнопку звонка.
– Эверт!
Мальчик обнял его, сколько достал руками, и это были самые теплые объятия, какие только знал Гренс после Анни.
– Привет, Расмус, какой ты…
– Входи.
– …стал…
– Ты вовремя, мы как раз завтракаем.
– …большой…
Расмус схватил его за руки и потащил на кухню. Гренс едва успел скинуть ботинки.
– Доброе утро всем!
Они сидели, как когда-то за столом на его кухне. Пит и Хюго по одну длинную сторону стола. Зофия и Расмус по другую. Луиза на специальном детском стуле во главе. Напротив нее – свободное место, куда и направился Гренс.
– Кофе, Эверт?
Расмус схватил почти полный стеклянный кофейник и наполнил чашку, не пролив ни капли.
– Без молока, как папе. Ты ведь так пьешь, Эверт?
– Все верно, Расмус.
Как все-таки мало ему надо. Теплые объятия, искренняя улыбка и кофе, налитый рукой того, кто действительно рад его видеть.
– Зачем ты пришел?
Это Хюго – беспокойный и подозрительный, не то что младший брат.
В то время как Расмус, ни во что особенно не вникая, следовал за родителями из одного места в другое, меняя города, страны и континенты, а при необходимости и специальные убежища при полицейских учреждениях, Хюго давалось все тяжелее приспосабливаться к жизни в бегах, какую он, как сын секретного агента, вынужден был вести. Просто ему требовалось больше времени, чтобы проникнуться к человеку доверием. Поэтому именно Хюго первым всегда начинал задавать неудобные вопросы и лучше других чувствовал скрытую угрозу.
– То есть это, конечно, здорово, что ты здесь, Эверт, но ты ведь понимаешь, о чем я? Ты не был у нас целую вечность и вот теперь заявляешься, когда мы завтракаем и нам пора в школу.
Лгать нельзя, по крайней мере если хочешь дружить с Хюго и дальше. А дружбой с Хюго Гренс очень дорожил.
– У вас так хорошо. Я ем бутерброд и любуюсь твоим младшим братом, который так многому успел научиться. Мне следовало бы бывать здесь чаще, и эту оплошность я думаю исправить в недалеком будущем. Причин тому я могу назвать сколько угодно. Но ты прав, Хюго, у меня действительно дело к твоему отцу. И я собираюсь поговорить с ним, как только вы уйдете.
Хюго и Зофия быстро переглянулись. В их глазах мелькнула агрессия. Или это был страх? Два способа выражения одного и того же.
– О чем?
Страх. Он проступил явственнее, когда Хюго заговорил.
– О чем ты хотел поговорить с папой, Эверт?
– Сожалею, Хюго, но это касается только нас двоих.
– И я знаю почему. Это опасно! Так бывает каждый раз, когда ты хочешь поговорить с папой.
– Это неопасно, точно. Только не на этот раз. То, о чем я буду с ним говорить, не имеет никакого отношения ни к тебе, ни к маме, ни к Расмусу с Луизой. Даю слово.
– Мммм… Но вы с папой каждый раз это говорите. А потом получается так, как оно получается.
Пит до сих пор сидел тихо. Он молча наблюдал встречу двух мальчиков, долгое время лишенных обычных для детей их возраста социальных контактов, с пожилым комиссаром полиции, который однажды сделал выбор в пользу одиночества. Было интересно следить, как постепенно развивались их отношения в сторону все большего сближения. Наконец бывший агент положил ладонь на плечо Хюго и посмотрел поочередно на Расмуса и на нежданного гостя.
– Хюго, мой проницательный маленький мальчик, не волнуйся. Мы с дядей Эвертом никогда больше не будем работать вместе. Это он сам мне обещал.
Теперь Хоффман смотрел только на комиссара. Они и в самом деле дали друг другу слово, что прошлый раз станет последним. Пит Хоффман поклялся никогда не возвращаться к прежней жизни и не связываться с криминалом. А Эверт Гренс пообещал, что полиция никогда больше не станет заставлять своего лучшего агента рисковать жизнью, внедряясь в преступные группировки.
Хоффман смотрел на комиссара, пока тот не опустил глаза.
Он уже понял, что Гренс явился именно за этим. Чтобы нарушить данное слово.
– Хюго, Расмус? Вам не пора? Доедайте бутерброды, допивайте сок и – марш в школу!
Над столом неумолимо тикали часы.
– Даю вам четыре минуты, чтобы почистить зубы, а Расмусу собрать тетради с домашним заданием.
Похоже, так у них начиналось каждое утро. Посреди всеобщей суматохи Гренс успел заметить, как Зофия снимает с вешалки пальто и оглядывается в поисках сумочки, как будто тоже собирается куда-то идти. Он поспешил в прихожую.
– Тоже уходишь, Зофия?
– В ту же школу. Греюсь в учительской, пока Хюго с Расмусом резвятся во дворе на переменах.
– Преподаешь французский, насколько я помню?
– И испанский. И польский, когда в том возникает необходимость.
– Можешь задержаться ненадолго? Я хотел бы, чтобы ты слышала наш разговор с Питом. Потому что я дал слово и не собираюсь его нарушать. Прошлый раз был последний, это я тебе говорю. По-шведски, потому что это единственный язык, на котором я более-менее сносно изъясняюсь.
Гренс улыбался. Она – нет.
– Сожалею, но мне тоже к первому уроку. И потом, Эверт, честно говоря, у меня нет никакого желания это слушать. Ты все сказал. «Последний раз» – надеюсь, ты имел в виду именно это. Возвращайся к столу, кофе стынет.
Если во взгляде Хюго читался страх, то ее лицо пылало гневом, на который Зофия имела полное право. Потому что Гренс и в самом деле заявлялся к ним в дом всегда с одной-единственной целью, делавшей его не слишком желанным гостем.
На кухне Луиза сидела на своем месте. Пит на своем.
Гренс опустился на стул напротив Луизы.
– Сколько у нас времени, Пит?
– Думаю, полчаса есть. Провожу Луизу в детский сад и поеду в Сольну к клиенту. Укреплять двери и устанавливать камеры видеонаблюдения.
Гренс ждал. Хоффман вытер с щек Луизы следы йогурта и апельсинового сока и ссадил ее с высокого детского стула. Оба действия были такими же привычными и повседневными, как еда или чистка зубов. В то же время Гренсу пришло в голову, что он в жизни не делал ни того, ни другого.
– Думаю, ты уже понял, зачем я здесь.
– Зофия поняла. Хюго понял.
– Я не стал бы тебя беспокоить, если бы это не было вопросом жизни и смерти. Жизни, которую ты можешь спасти.
– Зофия все сказала. И у меня не больше охоты тебя слушать, чем у нее.
– Тем не менее я хотел бы, чтобы ты меня выслушал.
– Нет, Эверт. Выслушай лучше ты, что я скажу тебе, пока мы будем убирать со стола.
И эта вполне обыденная вещь тоже так и не вошла у Гренса в привычку. Потому что это Пит убирал стол в квартире Гренса каждый раз после семейных завтраков, придававших его просторной кухне смысл. Пока Хоффман носил тарелки к холодильнику и в кладовую, Гренс загрузил посудомоечную машину, протер стол и подмел с пола крошки.
– Начнем со второго этажа. Следуй за мной, Гренс.
Совсем как отец Линнеи, который хотел объяснить комиссару все, только показав комнату Якоба. А теперь вот Хоффман повел Гренса вверх по лестнице, совсем новой, как и все в этом доме, задуманном и выстроенном полной копией взорванного оригинала.
– Комната Расмуса слева, как и всегда, только меблирована иначе. Посредине комната Хюго, и там все осталось в точности как было. Для Хюго это важно.
Честно говоря, Гренс смутно помнил, как все выглядело раньше, его не особенно интересовала меблировка. Но если Питу это важно, пусть будет так.
Тем временем Хоффман, с выражением гордости на лице, приглашал его в следующую дверь.
– Ну, а этой у нас раньше не было. Луиза уже большая девочка, ей нужна отдельная комната.
Эверт Гренс заглянул в обычную детскую, с самыми обычными детскими вещами. Он не понимал, чем здесь можно гордиться, но промолчал, не желая разочаровывать Хоффмана.
– Ну, а теперь вниз. В мои апартаменты.
По деревянной лестнице они спустились к кабинету Хоффмана, все так же рядом с подвалом. Здесь все было, как и в старом доме, гардероб и письменный стол стояли на прежних местах.
– Все как и раньше, это ты хочешь сказать, Эверт?
– Потому что здесь действительно все как раньше.
– Не совсем.
Хоффман открыл просторный гардероб, вошел в него и жестом пригласил Гренса последовать за ним. Те же полки с платьями и рубашками, костюмы на вешалках, отдельная секция для зимней одежды.
– Видишь?
– Что я должен здесь увидеть, Пит?
– Глухая стена. Никаких спрятанных замков и потайных дверей. Никакого входа в комнату секретного агента Пита Хоффмана.
В старом доме гардероб скрывал дверь в стене, за которой была еще одна комната – с оружейным шкафом, запасом бронежилетов и сейфом для хранения банкнот и паспортов, выписанных на разных вымышленных людей, под видом которых функционировал Пит Хоффман.
– Теперь вся моя жизнь протекает только в этих комнатах. Хюго, Расмус, Луиза, Зофия – вот весь мой мир. Больше нет тайн, поэтому и тайники ни к чему. Я продаю разным предприятиям камеры наблюдения и укрепленные двери, иногда подрабатываю охранником на выходных. И я не собираюсь еще раз подставлять под удар все это.
Когда-то давно Гренс лично отдал приказ застрелить Пита Хоффмана. Это было до того, как они узнали друг друга. В другой раз комиссар шантажировал Хоффмана, вынудив его к сотрудничеству с полицией. Тогда они уже были знакомы, хоть и не особенно хорошо. Но теперь, после того как они полгода прожили под одной крышей, ни о шантаже, ни об угрозах не могло быть и речи. Пытаться манипулировать бывшим агентом тем более не имело смысла – всеми этими приемами Хоффман владел в совершенстве. Поэтому бывшие напарники просто стояли в гардеробе, стараясь не смотреть в глаза друг другу.
До тех пор пока Гренс, наконец, не выдержал:
– Ты отказываешь мне, но…
– Этот вопрос закрыт, Гренс.
– Ты даже не знаешь, о чем…
– Хватит ныть, Гренс. Хватит на меня давить.
– …я хотел попросить тебя.
– Черт тебя дери, Гренс, или ты не слышишь, что я тебе говорю?
Когда-то давно врачи и воспитатели нескольких колоний для несовершеннолетних диагностировали неоднократно осужденному Питу Хоффману «достаточно низкий уровень контроля», то есть высокую импульсивность действий. Жизнь в криминальной среде вынуждала к постоянной работе над собой, так со временем уровень контроля поднялся до достаточно высокого. Хоффман принял решение – никогда больше не позволять гневу управлять собой. И ни в коем случае не давать окружающим понять, кто он такой на самом деле. Единственно возможный способ поведения для человека, постоянно находящегося в окружении врагов, то есть под подозрением. Гнев выходил на свободу не ранее того момента, когда приходило время сорвать с врага личину и возникала необходимость защищаться.
Все это Гренс понимал как никто другой. Поэтому и почувствовал, что настал момент, когда Хоффман готов вот-вот взорваться.
Тем не менее это ничего не меняло.
Комиссар был вынужден и дальше задавать вопросы, продиктованные его собственным гневом.
– Речь идет о детях.
– Прошлый раз был последний, Гренс.
– Они такие же, как Расмус. Некоторые младше.
– Ни на шведскую, ни на какую другую полицию.
– Полиция здесь ни при чем, это моя личная просьба.
– Даже если так, Гренс. Ни слова больше, хватит на меня давить!
Теперь Пита Хоффмана трясло. Настал решающий момент – это понимали оба. Хоффман отчаянно боролся с желанием вернуться. Не ради денег, ради адреналина, тех пьянящих мгновений, которыми он когда-то жил.
Оба они знали, как трудно бывает противостоять подобным искушениям – еще один, самый последний раз. Оба помнили, что Пит дал слово Зофии вернуться к семейной жизни, и понимали, чем обернется для него нарушение обещания. Одиночеством – таким же бездонным, как у Гренса.
– Я помог тебе, Пит. Теперь мне нужна твоя помощь.
– Но я тоже помогал, много раз! И это никогда ничем хорошим не заканчивалось. Для меня, по крайней мере. Оба мы знаем, комиссар, как это работает. Тиски сжимаются все сильнее, пока ничего другого просто не остается.
Гренс достал конверт. Вытащил фотографии, помахал ими перед лицом Хоффмана.
– И ты не хочешь это остановить?
– Уходи.
– Пит, ты должен…
– Ничего я не должен ни тебе, ни кому-либо другому за стенами этого дома.
Гренс развернул фотографии веером и поднес к лицу бывшего агента. Снимки из конверта, из чатов.
– Совсем небольшая подборка, Пит. И здесь далеко не самое страшное. Подумай, кого ты отказываешься защитить!
– Уходи! Иди к черту, Гренс!
Хоффман шагнул вперед.
– Немедленно уходи отсюда, ради нас обоих!
Он стоял в гардеробе, который был гардеробом, и не более того. Вжался в стену, как загнанная крыса, и в ужасе смотрел на комиссара.
– Я не уйду, пока ты не взглянешь на это, Пит. Ты должен знать, о чем идет речь, прежде чем отказываться. И пока ты…
Хоффман понял, что иначе ему отсюда не выйти. Тяжелый кулак обрушился на лицо комиссара – сначала в нос, потом в правую щеку. Гренс упал и остался лежать на полу в гардеробе. Без движения.
Он очень любил эти часы. Весь дом, вся округа с наступлением темноты погружалась в тишину. Луиза спала. Расмус и Хюго успокаивались, каждый в своей кровати. Он пропустил первый год жизни того и другого. Сначала тюрьма, потом беспокойная жизнь секретного агента – каждый раз находилось что-то более важное, чем семья.
Он никогда не жил по-настоящему. Убегал, догонял – вот все, что он делал. Наверное, поэтому так благодарил судьбу за возможность быть сейчас здесь, с детьми, и никуда не спешить. Полный покой. Прежде всего глубоко внутри.
Но только не в этот вечер. Его будто вывели из равновесия. Тело содрогалось от волнения и злобы, и Пит понятия не имел, как с этим справиться. Сам того не желая, он скатывался к своему прошлому и ненавидел себя за это.
– Папа?
Пит сидел в комнате Расмуса.
– Да?
– Что хотел дядя Эверт?
Пит погладил младшего сына по голове.
– Он… Просто приходил нас навестить.
– Когда мы завтракали?
– Да… Мы ведь так давно не виделись. Он…
– Навестить?
Читать бесплатно другие книги:
