Сладких снов Рослунд Андерс

– О людях.

Когда спустя час Гренс остановил машину возле почтового ящика Хоффманов, Эншеде спал, окутанный темнотой. А пока они сидели в машине и Гренс объяснял, чего именно он хочет от Билли, тот вдруг вспомнил, что как-то раз уже бывал здесь.

– Пару лет назад, говоришь?

– Не в этом доме, но очень похожем. На этом самом месте. Что-то связанное с торговлей людьми… Это был самый сложный код, с которым я когда-либо сталкивался. Сегодня я взломал бы его быстрее.

– Все правильно. Тогда ты, наверное, помнишь, что в этом доме есть дети?

– Нет.

– Есть. Тогда их было двое, сейчас трое. Старшие мальчики, девять и одиннадцать лет. Именно с ними ты нам и поможешь.

– Каким образом?

– Поработаешь няней.

– Няней?

– Я не хотел впутывать еще кого-нибудь. И потом, это не бесплатно.

Билли пожал узкими плечами:

– Я никогда не прочь подзаработать. Пусть няней, почему бы и нет?

Время было четверть третьего ночи. Не прошло и суток с последнего визита сюда комиссара Гренса. Он слишком хорошо помнил этот выложенный плиткой двор, тем неизбежнее представлялся будущий разговор, когда они с Билли направлялись к двери дома.

Сначала Гренс попробовал постучать. И только когда это не принесло желаемого результата, использовал звонок. Сначала совсем короткий сигнал, но с каждый новой попыткой палец все дольше и увереннее жал на кнопку. Пока наконец в прихожей не зажегся свет и дверь приоткрылась на узенькую щелку.

Зофия. Ее глаза заспанно щурились:

– Что-нибудь случилось? Тебе угрожает опасность? Нам угрожает опасность?

– Нет, но…

– В таком случае спокойной ночи, Эверт.

Она закрыла дверь. Почти, потому что Гренс успел просунуть в щель носок ботинка:

– Ты и Пит должны выслушать меня. Еще раз…

– Какого черта, Эверт? Зачем ты опять сюда приехал?

– Мама? Что случилось? Почему ты ругаешься? Нам с Хюго нельзя этого делать, а ты…

Гренс не столько видел, сколько угадывал за спиной Зофии маленькую взлохмаченную голову. Расмус. В следующий момент он протолкнулся к проему.

– Дядя Эверт? Что ты здесь делаешь?

– Он сейчас уйдет.

Зофия отстранила младшего сына.

– Возвращайся в кровать, дорогой.

– Но почему… Дядя Эверт, что с тобой?

– Все в порядке, Расмус.

– Но я же вижу, что тебя кто-то ударил. Почему дядя Эверт уйдет, мама, если ему больно и он только что пришел?

– Потому что…

– Потому что я заявился посреди ночи и мешаю вам спать. Мама права, Расмус. Но если бы только она и твой папа впустили меня совсем ненадолго… Меня и еще этого молодого человека.

Гренс отодвинулся, и Зофия увидела Билли.

– Мы ушли бы отсюда очень скоро и больше никому не мешали бы спать.

Теперь уже спустился и Пит. Зофия посмотрела на избитого комиссара, потом на мужа, поняла, что имелось в виду под «мы расстались не как друзья» и, вздохнув, показала в сторону кухни.

Хорошо все-таки, что Гренс догадался взять с собой Билли. Одно это заметно понизило градус напряженности. В присутствии постороннего человека враждующие стороны, как это часто бывает, воздерживались от открытой демонстрации своего отношения друг к другу. И именно благодаря Билли Пит и Зофия согласились выслушать Гренса в последний раз.

Билли считал себя кем угодно, только не знатоком человеческой натуры, тем не менее прекрасно уяснил себе суть ситуации. Он понял, что Гренс приехал с чем-то таким, в чем хозяева дома не слишком заинтересованы, и что путь к сердцам этих людей лежит через детей. Поэтому Билли в нескольких коротких и непостижимых для Гренса фразах обрисовал Расмусу суть компьютерной игры и пообещал родителям поработать няней в их отсутствие, после чего Зофии и Питу не оставалось ничего другого, как только последовать за упрямым комиссаром.

Расмус тут же помчался к компьютеру, забыв о том, что только что собирался снова лечь спать.

Всю дорогу они молчали.

Четыре человека – Гренс на водительском сиденье и Хоффманы со спящей Луизой на заднем – ни слова не проронили за все время пути по ночному Стокгольму. Никто ни о чем не спрашивал, хотя Пит с Зофией понятия не имели, куда и зачем их везут. И только возле Каролинской больницы, когда Гренс свернул с Е 4 в сторону церкви в Сольне, Зофия наконец заговорила:

– Куда ты нас везешь, Эверт?

– Потерпи, уже скоро.

Темнота на кладбище была другой. Когда Гренс повернул к северным воротам и попросил Хоффманов выйти, оба они выглядели растерянными. Зофия стояла ближе к нему и, возможно, поэтому заговорила именно она, причем с довольно жесткими нотками в голосе:

– Зачем мы здесь, Эверт?

– Хочу показать вам одну могилу.

Они так же молча шли между надгробьями. Пересекли большую зеленую лужайку, освещенную лишь несколькими далеко отстоящими друг от друга фонарями. Могила, возле которой они остановились, появилась здесь пару месяцев назад.

– Девочке, которую звали Линнея Диса Скотт, было четыре года, когда она пропала в супермаркете, и семь лет, когда в августе этого года ее объявили мертвой. В тот день, когда родители видели ее в последний раз, на ней была куртка «под зебру», которую Линнея так любила, что носила даже дома, и заколка в виде большой голубой бабочки. Вот эта…

Гренс вытащил из внутреннего кармана пальто заколку, которую нашел в комнате Катрине Хансен. На его раскрытой ладони бабочка смотрелась как живая – вот-вот улетит.

– Я был на ее похоронах. Довольно многолюдная церемония, так приятно бросить на гроб красную розу. Но проблема в том, что эта могила пуста. Линнеи в гробу нет, потому что она находится где-то в другом месте.

Они слушали. На какое-то время Гренсу удалось завладеть вниманием Хоффманов. Он как раз перешел к тому, как девочка вложила руку в ладонь взрослого мужчины, прежде чем исчезнуть навсегда, когда Зофия его перебила:

– Она?

Ее лицо было бледным как луна, голос едва слышным.

– Девочка… из газеты?

Зофия выудила телефон из кармана пальто, набрала что-то в поисковой строке, – Гренс так и не смог прочитать, что именно, как ни напрягал зрение, – и показала статью в одной из центральных газет.

– Это она, Эверт?

Комиссару потребовалось время, чтобы достать очки, прежде чем он смог увидеть, на что Зофия указывала пальцем. Свежая могила и горстка скорбящих вокруг. Гренс никогда не видел этого снимка, хотя сам инициировал его появление, что в конечном итоге вылилось в то, что его отстранили от работы.

– Я читала эту статью. Это ведь о ней, Эверт? И все, что ты нам оставил, эти снимки, распечатки… Ты хочешь, чтобы Пит внедрился в какую-то банду, где можно будет… больше разузнать о ней? Она где-то там, где все эти дети на снимках? Ты поэтому нас сюда привел, да?

– Я надеюсь, что Пит поможет нам это выяснить.

– Но что ты сам думаешь? Она там, да?

– Этого я не знаю. Но она может быть там, и с меня этого достаточно.

– Но вот что я подумала. Почему ты привез нас сюда именно сейчас? Это настолько срочно, что ты разбудил нас посреди ночи?

– Если я правильно понимаю, в нашем распоряжении трое с половиной суток. До наступления того времени, когда у нас будет хоть какой-то шанс.

– Это за этим тебе нужен Пит?

– Без него вся затея не имеет смысла.

Зофия как будто побледнела еще больше. Но голос зазвучал увереннее, когда она повернулась к Гренсу и заговорила:

– Я читала эту статью и видела фотографию – похороны, могилу, – потому что знала эту девочку.

Она сжала руку мужа:

– Линнея, так ее зовут… звали. И в газете об этом ничего нет. В детском саду они с Расмусом были в одной группе… С Расмусом, потому что Хюго старше. И мы знали эту семью. Они жили в Эншеде, неподалеку от нас.

Зофия перевела взгляд на свежую могилу.

– И мы… как будто вся эта история случилась и с нами тоже. Со всеми, кто знал их. Мы утешали их, помогали чем могли. Они переехали внезапно, оборвав все контакты. Наверное, таким образом хотели вырваться из прошлого. И теперь живут где-то в северной части города, как я слышала.

Эверт Гренс медленно кивнул.

– В северо-западной. Красивый район, очень уютный.

– Я помню ее брата-близнеца. Он так тяжело переживал.

– Он до сих пор тяжело переживает.

Зофия была растрогана, Гренс это чувствовал.

– Я привез вас сюда, чтобы вы поняли. Здесь есть еще одна могила четырехлетней девочки, тоже пустая. Та девочка пропала с Линнеей в один день и тоже не вернулась.

Гренс и сам не знал, зачем вспомнил об этом. Вторая девочка не имела никакого отношения ни к заколке, ни к предстоящей операции. Он всего лишь хотел, чтобы Пит сказал «да».

– Мы можем прогуляться и туда. А потом еще к одной могиле, где лежит… моя дочь.

– Дочь?

Пит Хоффман посмотрел на спящую Луизу и только потом перевел взгляд на комиссара.

– Да.

– Но ты никогда не говорил об этом раньше.

– Теперь говорю.

Теперь настала очередь Пита сжимать руку жены.

– То есть ты хочешь… Эверт, мой ответ тебе остается прежним, но если ты хочешь показать нам могилу своей дочери, то мы, разумеется… Где она?

Гренс опустил глаза на гравийную дорожку.

– Я толком и сам не знаю. Как будто в мемориальной роще.

– Не знаешь?

– Меня не было на тех похоронах.

Гренс поскреб ботинком. Маленький камушек застрял у него в подошве, и он вытащил его пальцами.

– Я не был у нее ни разу. Пытался, еще несколько месяцев назад, но так и не дошел. Не смог. Но ведь и до могилы Анни я дошел далеко не сразу.

– То есть ты ни разу там не был?

– Нет.

– За…

– За тридцать с лишним лет.

Эверт Гренс смотрел на Хоффманов. Долго.

– Так что ты мне скажешь, Пит?

– Скажу, что я не тот человек, который тебе нужен.

– Ты ничем не рискуешь. В самом худшем случае ты попусту потратишь государственные деньги.

– Ты меня не услышал, Эверт. Я не тот человек, который тебе нужен.

– Пит, я бросил свою так и не родившуюся дочь. Я бросил Зану, которую опекал одно время…

Хоффман помнил. Зана – другая маленькая девочка, столкнувшаяся с насилием, которую они с Питом одно время вместе искали.

– …и больше я не брошу ни одной маленькой девочки, которая нуждается в моей помощи.

Пит не успел на это ответить, потому что вмешалась Зофия:

– Думаю, кладбища на сегодня достаточно. Больше нам здесь делать нечего, пошли.

– Но Зофия…

– Дай нам минуту, Эверт.

Хоффманы ушли по гравийной дорожке. Их фигуры быстро поглотила кладбищенская темнота. Гренс скорее угадал, чем вычитал из жестов и позы реплику Зофии о том, что «из всех твоих идиотских заданий, Пит, это – единственное разумное». И то, что ответил Пит: «Я же обещал тебе, Зофия, что прошлый раз был последним, потому что это никогда не заканчивалось ничем хорошим». И что далее сказала Зофия: «Та девочка, которой нет в могиле, всего на несколько лет старше нашей Луизы».

Когда они вернулись, Зофия спросила комиссара, откуда такая уверенность, что это та самая бабочка и что Линнея действительно там, где он рассчитывает ее найти. На что Гренс ответил, что никакой уверенности у него нет, просто нужно идти дальше, хотя бы ради тех, чьи фотографии лежат у него в конверте.

– Ну, в таком случае…

Она посмотрела сначала на Гренса, потом на мужа:

– …поезжай, Пит.

– Зофия, я повторю тебе то же, что только что сказал ему – я не тот агент, который нужен для этого дела. И я тебе обещал. Оба мы знаем, чем это обычно заканчивалось.

– Ради Линнеи, Пит. И может быть, ради меня тоже.

Оба перевели взгляд на Луизу, которая заворочалась в коляске, что-то пробормотала и как будто даже немного всхрапнула.

– Если Линнея действительно среди тех, чьи снимки Эверт нам показывал, если он считает, что у нас есть хотя бы малейший шанс найти ее живой, то поезжай, Пит.

Часть 4

Не прятаться от кого-то, а прятаться в ком-то.

Эверт Гренс почувствовал себя дома, лишь толкнув дубовую дверь вокзала в Лердале. Таким маленьким и уютным казалось здесь все после Стокгольма. А может, дело было в том, что Бирте обрадовалась, когда он позвонил из Арланды и сказал, что уже в пути. Или же потому что приехал не один, а с Питом Хоффманом и чувствовал себя человеком, сдержавшим обещание.

Они не особенно много разговаривали друг с другом после прогулки на кладбище. Гренсу не нужно было объяснять, что родительские объятия, в понимании любого нормального человека означающие надежность и защиту, могут нагнетать ни с чем не сопоставимый ужас. Что многие мужчины и женщины, смирившиеся с воспоминаниями о физическом насилии в детстве, так никогда и не избавляются от страха, что это может повториться в любое время. И фотографии, запечатлевшие их прошлое и гуляющие по Сети от одного педофила к другому, не что иное как бесконечное повторение преступления.

Вернувшись с кладбища в дом Хоффманов, Гренс первым делом поблагодарил Зофию, а потом вместе с Питом поднялся на второй этаж к детям. Комиссар остановился в дверях и оттуда стал наблюдать сцену прощания. Все три ребенка по-разному реагировали, когда отец подходил к каждому, гладил по щеке или поправлял подушку. Луиза, которую переложили из коляски в кровать, перевернулась со спины на живот. Расмус тяжело дышал, – как и обычно, сколько его помнил Гренс. Он слишком крепко спал, чтобы почувствовать, что рядом кто-то стоит.

Беспокойство Хюго, напротив, первым бросилось в глаза при взгляде на него. Весь в поту, мальчик вскрикнул и замахал руками, как будто отбивался от кого-то невидимого. На какое-то мгновение Пит скосил глаза в сторону двери, и быстрый обмен взглядами с Гренсом подтвердил: оба они думали о том, что только что говорила Зофия, – эти мальчики того же возраста, что и дети со снимков в конверте.

На пути в аэропорт мужчины сидели рядом. Не имея возможности и дальше избегать друг друга, они старались не вспоминать о досадном происшествии в гардеробе, последствия которого до сих пор не сошли с лица Гренса. И даже то, что комиссар без всякой необходимости рассказал Хоффманам о дочери, которую до сих пор собирался как-нибудь навестить, не казалось теперь такой уж непростительной ошибкой.

В самолете и позже, в поезде, Хоффман изучал чаты, рассматривал фотографии, которые пересылала Бирте, и слушал записи допросов. Все это не требовало разъяснений, поскольку изначально оставалось за пределами всякого понимания. Криминал особого рода: когда насилие направлено вовнутрь, а не вовне. Отсюда специфика задания – внедриться в узкий круг, установить личность лидера и собрать достаточно доказательств, чтобы засадить всех за решетку. Это существенно отличалось от того, чем Пит Хоффман занимался до сих пор.

Бирте заключила Гренса в объятия, едва они переступили порог полицейского участка. Так здороваются близкие друг другу люди или же те, кто давно не виделся. Комиссар ничего не имел против объятий, разве что немного смутился. В любом случае, выбора ему не предоставлялось.

Поприветствовав Гренса, Бирте протянула руку Питу Хоффману.

– Здравствуйте, меня зовут Бирте. Добро пожаловать! Я уже начала сомневаться в вашем существовании.

Она скосила глаза на Гренса и все поняла – еще один коллега без официального задания. Но стоять рядом с Хоффманом было для нее большим облегчением.

– Он существует, теперь ты это видишь, – они и сами не заметили, как перешли на «ты» в переписке. – А вот мое время вне зоны действия радаров подошло к концу.

Бирте улыбнулась:

– Думаю, мы его продлим.

Она принесла еще один стул из комнаты отдыха и заперла дверь, превратив кабинет в штаб-квартиру неофициального расследования.

– Пока вас не было, я на время прервала свои поиски и переключилась на одну персону вне педофильских кругов, не менее интересную. Я нашла о нем почти все, что было в открытом доступе, и частично то, что шведская полиция замалчивает. Я имею в виду вас, Хоффман.

Пит Хоффман выглядел одновременно удивленным и раздраженным.

– Не ожидал, что вы заведете дело и на меня.

Бирте повернулась к двум мониторам на столе и ударила по клавиатуре. На мониторах появились фотографии Пита Хоффмана, сделанные в разные годы, тем не менее обнаруживающие четкую связь – база полицейского управления, база вынесенных приговоров национальной судебной администрации, база заключенных управления исправительных учреждений.

– Эверт описал вас как очень толкового, даже лучшего из всех имеющихся на сегодняшний день агента. Но он забыл упомянуть о вашем уголовном прошлом, потому что такого рода агенты в Швеции запрещены.

– Я больше не уголовник и не агент.

– Это я поняла. Как и то, что деретесь вы, судя по всему, по-прежнему неплохо.

Она покосилась на лицо Гренса, все еще опухшее и в синяках.

– Я соглашусь со всем, что касается планов комиссара Гренса, – продолжала она. – Буду молчать. Забуду уведомить американские власти о том, что неофициальный агент собирается преследовать преступников в их стране. Я и без того не особенно доверяю иностранным полицейским, особенно коррумпированным, после того как они провалили нам несколько операций. Но эта операция, Гренс, была неофициальной с самого начала. Поэтому участие в ней теневого агента вполне логично. Вы действуете на свой страх и риск, Хоффман. Один-единственный вопрос американцев к шведским властям означает катастрофу. Сотрудник полиции без удостоверения, к тому же давно объявленный в розыск в их же стране.

Он кивнул. Да, она раскопала даже это.

– Поэтому для начала я хочу убедиться в том, что вы понимаете специфику нашего сотрудничества. Наша с вами операция не имеет никакого отношения к национальному центру расследований. То же касается и комиссара.

Пит Хоффман и Гренс коротко переглянулись.

– То есть все как обычно?

– Тем более, если…

Бирте пролистала фотографии на мониторе и остановилась на случае с заложниками в тюрьме строгого режима.

– Если все полетит к черту. Если вам, Хоффман, потребуется помощь датской полиции, я знать вас не знаю.

Еще один быстрый взгляд на Гренса. Это они уже проходили. Когда в тюрьме взяли заложников и Хоффмана разоблачили, шведская полиция бросила своего агента на произвол судьбы.

Гренс кивнул.

– Да, ты не ослышался, Пит. Все как обычно.

– Тогда…

Хоффман повернулся к датскому эксперту и снова протянул ей руку:

– Мы договорились. Я внедряюсь последний раз в жизни. В случае провала мы с вами друг друга знать не знаем и я не рассчитываю на вашу помощь.

Прежде чем Пит Хоффман впервые вошел в закрытую группу педофилов под ником Лацци, Бирте и Гренс еще раз убедились в том, что Хансены надежно заперты в камерах предварительного заключения без какой-либо возможности контакта с внешним миром и что газеты, радио, телевидение и цифровые информационные каналы ничего не знают о распаде семьи. Они приняли дополнительные меры, чтобы информация об аресте Хансенов не просочилась за стены полицейского участка.

Все было продумано и просчитано до мелочей. И только в душе и мыслях Хоффмана бушевал хаос.

Как агент он все так же не знал себе равных. Искусный манипулятор, на собственной шкуре убедившийся, что две лжи лучше одной правды. Он, кто порой лгал так много, что переставал понимать, где кончалась ложь и начиналась правда, кто с легкостью входил в доверие, чтобы впоследствии взорвать банду изнутри, теперь сидел в заштатном полицейском участке в Дании и все больше убеждался в том, что ни весь его уникальный опыт, ни таланты, ни кровью приобретенные навыки не имеют больше никакой ценности.

Он, кто внедрялся в шведскую мафию, наркокартели Колумбии, в банды работорговцев в Ливии и торговцев оружием в Албании, вдруг понял, что ровным счетом ничего не знает и не умеет. И дело было не в том, что Хоффман несколько лет не работал. И не в мирной семейной жизни, заставившей его утратить хватку.

Он просто не понимал этих людей.

Их поведение, стереотипы мышления и близко не укладывались в рамки того насилия, в котором он вырос и жил, которое сделало Хоффмана тем, кем он был.

– Что с тобой?

Эверт Гренс наклонился к Питу, как только Бирте вышла в туалет.

– Ничего.

– Но я же вижу, что-то не так.

Пит Хоффман был убежден, что ему удается удержать свой хаос внутри. В том, чтобы действовать, оставаясь непроницаемым для окружающих, он был экспертом.

Тем не менее Гренс его раскусил.

– Что случилось, Пит?

Хоффман пожал плечами:

– Одно дело – сыграть преступника…

Сам не понимая почему, он перешел на шепот:

– В этом случае я знаю, как мне следует думать. И понимаю ход мыслей других. Представляю себе, как выглядит опасность. Могу атаковать, отступать. Но сыграть педофила… Нет, этого я не могу. Ничего не получится. Зофия и ты, да иногда и я сам – все мы задавались вопросом, где проходит граница моих возможностей и что произойдет, если в один прекрасный день я ее переступлю. Так вот, теперь я знаю. Она проходит здесь.

Хоффман кивнул на монитор слева.

– Вон там.

Гренс взглянул на набросок Бирте, кто есть кто в узком кругу.

– Я просто-напросто не смогу вести себя так, как они. Сидеть здесь и продумывать фейковые сообщения о том, что я должен еще сделать с собственным ребенком, чтобы посильней его помучить. Прости, Гренс, но это не для меня.

– В нашем распоряжении три дня, Пит.

– Именно поэтому. Слишком мало времени.

Хоффман повернулся спиной к экрану.

– Это безумие… Войти в доверие к лидеру, идентифицировать остальных.

– Безумие – это то, что мы имеем на сегодняшний день, Пит. И что будет продолжаться, если мы упустим время. Если только тебя не будет на этой встрече…

– Достаточно.

– В течение всего того времени, пока нам не представится следующий шанс…

– Достаточно, Эверт!

– Чего тебе достаточно?

Они не заметили, как вошла Бирте, ставшая невольной свидетельницей их жаркого спора.

– Скорее недостаточно. Времени. Поэтому у меня предложение.

Хоффман говорил почти шепотом, потому что на голос не осталось сил.

– Я объяснил комиссару криминальной полиции, что не могу посылать сообщения психам, которые ждут от меня совета, как лучше изнасиловать ребенка. Что я делал все что угодно – наносил татуировки на трупы в прозекторской, наблюдал за тем, как мои собственные пальцы отрезали секатором, пытал людей электричеством и колючей проволокой в джунглях. Все что угодно ради полиции и ее борьбы с организованной преступностью. Но только не это. Поэтому, вместо того чтобы тратить время на то, что получается у меня не слишком хорошо, я предлагаю разделиться. Будем использовать оставшееся нам время по максимуму.

Бирте села. Кивнула.

– Вы живете одна?

– Что?

– Вы замужем, Бирте?

Она посмотрела на Хоффмана, потом на Гренса.

– Нет.

– И вы живете в Копенгагене?

– Да.

– В таком случае, я поселюсь в вашей квартире.

Бирте как будто смутилась, но ненадолго. Достала ключи из сумки, стоявшей на полу рядом с ее компьютером.

– Соммерстедгаде, 24. Четвертый этаж. Десять минут от Фискеторвет и примерно столько же от Вестерброгаде.

Она протянула Хоффману связку, но не разжала пальцев.

Страницы: «« « ... 56789101112 » ... »»