Повелитель войн Корнуэлл Бернард

– Потому что ему все известно, – заявил Эгил. – Он знает, что скотты приезжали к тебе в Беббанбург.

Я уставился на него поверх языков пламени:

– Знает?

– Ингильмундр мне сказал. Он спрашивал, принял ли ты предложение Константина.

Бывает в бою миг, когда ты понимаешь, что все идет вкривь и вкось, что враг перехитрил тебя и вот-вот одержит победу. Именно такое ощущение ужаса, сосущее под ложечкой, ощутил я в тот момент. Я смотрел на Эгила, и мой ум силился переварить сказанное.

– Я подумывал, стоит ли сообщить ему, – признался я, – но он не спросил, и я промолчал.

– Ну так вот – он знает! – угрюмо заявил Эгил.

Я выругался. Я действительно подумывал признаться Этельстану насчет шотландских послов, но решил не болтать. Лучше уж промолчать, чем разбудить спящего хорька.

– И что ты ответил Ингильмундру? – обратился я к Эгилу.

– Что мне ничего об этом не известно!

Я свалял дурака. Выходит, Этельстан все время, пока соблазнял меня богатством, знал про предложение Константина, а я про него не упомянул. Мне следовало догадаться, что лазутчики Этельстана кишмя кишат при дворе Константина, так же как у шотландского короля полно шпионов среди этельстановых людей. И что же думает сейчас Этельстан? Что я намеренно обманул его? И если я заявлю, что не уступлю Беббанбург, он наверняка решит, что у меня на уме союз с Константином.

Я услышал монашеское песнопение и увидел ту же малочисленную группу, что и накануне ночью. Снова ее возглавлял человек с фонарем, торжественно и неспешно обходивший лагерь.

– Мне нравится этот звук, – заявил я.

– Ты тайный христианин, – с усмешкой заметил Финан.

– Я был крещен, – напомнил я. – Трижды.

– Это против церковного канона. Одного раза достаточно.

– Ни одна попытка не удалась. Во время второй я чуть не захлебнулся.

– Жаль, что этого не случилось! – воскликнул Финан, все еще ухмыляясь. – Отправился бы прямиком на небеса! Сидел бы сейчас на облачке и поигрывал на арфе.

Я ничего не ответил, потому что поющие монахи свернули на юг, к валлийскому лагерю, но один из них отделился тихонько от остальных и направился к нам. Я вскинул руку, призывая моих собеседников к тишине, и кивнул в сторону монаха в капюшоне, идущего, как показалось, прямиком к нашему костру.

Не показалось. Капюшон был надвинут глубоко – так глубоко, что лицо не удавалось разглядеть даже с близкого расстояния. Темно-коричневая ряса монаха была перехвачена веревкой, на груди висел серебряный крест, а руки сложены как в молитве. Он не поздоровался, не спросил разрешения присоединиться, просто уселся напротив меня, между Финаном и Эгилом. Капюшон он сдвинул еще сильнее вперед, так что лица не было видно.

– Милости просим! – усмехнулся я.

Монах молчал. Песнопения затихали в южной стороне, ветер высоко взметывал искры.

– Вина, брат? – предложил Финан. – Или эля?

Он лишь покачал головой. Я заметил, как отблески костра отразились в глазах.

– Проповедь нам пришел читать? – проворчал Торольф.

– Я пришел сказать, чтобы вы уезжали из Бургема, – заявил гость.

Я задержал дыхание, стараясь унять закипающий в груди гнев. То был не монах – нас посетил епископ, и я узнал его голос. Епископ Освальд, мой сын. Финан наверняка тоже узнал его: сначала посмотрел на меня, и лишь потом повернулся к Освальду.

– Надоело наше общество, прелат? – вежливо осведомился он.

– Всем христианам тут рады.

– Но не твоему язычнику-отцу? – с горечью спросил я. – Тому, который возвел твоего друга и короля на престол?

– Я предан своему государю, – совершенно невозмутимо ответил епископ. – Но прежде всего у меня долг перед Богом.

Я хотел уже съязвить, но Финан положил мне ладонь на колено, призывая потерпеть.

– Ты сейчас делаешь Божье дело? – задал вопрос ирландец.

Несколько ударов сердца Освальд молчал. Лица его я по-прежнему не видел, но чувствовал, что епископ смотрит на меня.

– Ты заключил договор с Константином? – спросил он наконец.

– Он не заключал, – твердо заявил Финан.

Освальд ждал, желая получить ответ от меня.

– Нет, – сказал я. – И не стану.

– Король опасается, что ты сделал это.

– В таком случае можешь его успокоить.

Освальд снова замялся, потом заговорил, и впервые с момента нашей встречи в голосе его прозвучала неуверенность.

– Он не должен знать, что я был здесь.

– Это почему? – вскинулся я.

– Король расценит это как предательство.

Я дал этим словам повисеть некоторое время в воздухе, потом обвел взглядом своих товарищей.

– От нас он ничего не услышит, – пообещал я. Финан, Эгил и Торольф кивнули. – Что за предательство? – спросил уже более мягким тоном.

– Бывают времена, – произнес Освальд по-прежнему неуверенно, – когда королевский советник должен поступать так, как находит правильным, а не как хочется его королю.

– И это считается предательством?

– В узком смысле слова – да. Но в широком – нет. Это и есть преданность.

– И чего же хочет король? – поинтересовался Финан негромко.

– Беббанбург.

– Так он и заявил мне сегодня вечером, – презрительно бросил я. – Но если я не соизволю отдать крепость, тогда ему придется лезть приступом на ее стены.

– Король думает иначе.

– Иначе? – удивился я.

– Там, где не помогает сила, на выручку приходит обман.

Мне вспомнилось, как хитро захватил Этельстан Эофервик, обратив Гутфрита в паническое бегство, и я ощутил холодок страха.

– Продолжай, – попросил я.

– Король убежден, что ты заключил соглашение с Константином. И намерен не дать ему осуществиться. Он пригласил тебя на завтрашний пир. А пока ты будешь есть и пить, лорд Элдред отправится во главе двухсот воинов через Нортумбрию. – Епископ говорил вяло, словно преодолевая себя. – И у Элдреда будет при себе письмо к моему брату, подписанное королем. Этельстан и Утред дружны, так что брат наверняка поверит письму. Он впустит людей короля в крепость, и Элдред станет лордом Беббанбургским.

Финан выругался вполголоса, потом подбросил новую ветку в огонь. Эгил наклонился вперед.

– Почему король поверил лжи? – удивился он.

– Советники убедили его в том, что Константин и мой отец заключили союз.

– Советники – это Ингильмундр и Элдред? – проворчал я.

Освальд кивнул:

– Он не хотел им верить, но сегодня ты ничего не сказал о встрече с посланцами Константина в Беббанбурге, и это убедило его.

– Да потому что говорить нечего! – сердито заявил я и снова подумал, что свалял дурака, промолчав. – Встреча была, а соглашение – нет. Как нет и никакого союза. Я отослал его людей прочь, одарив их козьим сыром. Вот и все.

– Король убежден в обратном.

– Тогда король… – Начал я, но не дал оскорблению сорваться с языка. – Ты говоришь, он отправляет Элдреда?

– Элдреда и двести воинов.

– И Элдред наречен олдерменом Беббанбурга? – высказал догадку я.

Темная фигура кивнула:

– Да.

– Еще до того, как состоялся мой с королем разговор?

– Король был уверен, что ты примешь его предложение. Оно ведь щедрое, не так ли?

– Весьма, – ворчливо признал я.

– Что, если тебе и правда принять его? – предложил Освальд.

– И Элдред станет лордом Беббанбургским?

– Уж лучше он, чем Ингильмундр, – буркнул епископ.

– Уж лучше я, чем любой из них, – в сердцах выпалил я.

– Согласен, – заявил Освальд, удивив меня.

На миг воцарилась тишина. Финан поворошил огонь.

– Ингильмундр имеет поместья в Вирхелуме, так? – спросил он неожиданно.

– Да.

– Это в твоем диоцезе, верно?

– Да. – Ответ прозвучал резко.

– Ну и?

Освальд поднялся:

– Мне кажется, он лгун. Я молю Бога в надежде, что заблуждаюсь, но сколько ни стараюсь, не могу поверить ему.

– А король верит.

– Король верит, – уныло признал епископ. – Отец, ты сообразишь, как поступить, – заявил он, а потом резко развернулся и зашагал прочь.

– Спасибо! – бросил я ему вслед. Нет ответа. – Освальд! – Снова ничего. Я встал. – Утред!

Звук имени, в котором я ему отказал, заставил его обернуться. Я подошел к нему.

– Почему? – спросил я.

К моему удивлению, он скинул просторный капюшон и в свете костра я увидел, что лицо у него осунувшееся и бледное. И старое для своих лет. Короткие волосы и подстриженная борода были седыми. Мне хотелось сказать что-то, способное вернуть нас в прошлое, попросить у него прощения. Но слова не шли.

– Почему? – повторил я вопрос.

– Король боится, что скотты захватят Нортумбрию, – объяснил он.

– Беббанбург всегда давал им отпор. И всегда будет давать.

– Всегда? – переспросил он. – Вечно в этом мире только одно – милость Божья. Некогда наш род владел землей до Фойрта, теперь же скотты заявляют права на все, что лежит к северу от Туэда. И хотят заполучить остальное.

– И король думает, что я не стану сражаться против них?! – возмутился я. – Я дал клятву защищать Этельстана и держу ее!

– Вот только он не нуждается уже в твоей защите. Этельстан – самый могущественный из государей Британии, а его советники вливают ему в уши яд, твердя, что тебе не следует больше доверять. И он хочет, чтобы его флаг развевался над стенами Беббанбурга.

– А ты не хочешь этого?

Освальд помедлил, собираясь с мыслями.

– Беббанбург наш, – сказал он наконец. – И я хотя скорблю о твоих религиозных заблуждениях, но верю, что ты будешь защищать крепость упорнее, чем самые отборные войска Этельстана, расставленные на ее стенах. Кроме того, для него это только пустая растрата воинов.

– Пустая растрата?

– Король убежден, что, если его план установления мира не сработает, острову Британия предстоит пережить самую ужасную войну в своей истории. И война будет не в Беббанбурге.

– Правда?

– Скотты способны победить нас только при условии, что к ним присоединятся язычники. А сильнейшие среди язычников – это ирландские норманны. Нам известно, что Константин посылал дары Анлафу. Он отправил ему скакуна, меч и золотое блюдо. Почему? Потому что он ищет союза. И если ирландские норманны нагрянут во всей своей силе, то изберут кратчайший маршрут. Они высадятся на западе. – Епископ помедлил. – Ты сражался при Этандуне?

– Сражался.

– Где предводителем северян был Гутрум?

– Да.

– А Альфред вел христиан?

– За него я тоже бился, – напомнил я.

Он оставил мои слова без внимания.

– Значит, если Анлаф придет, отец, разразится война внуков. Внук Гутрума против внука Альфреда. И война эта начнется далеко от Беббанбурга.

– Ты хочешь сказать, что мне следует отправиться домой и защищать его?

– Ты сам лучше всех знаешь, что тебе следует делать. – Он порывисто кивнул и накинул капюшон на голову. – Доброй ночи, отец.

– Утред! – окликнул я его, когда он повернулся.

– Меня зовут Освальдом. – Он не остановился, и я не стал задерживать его.

Какое-то время я стоял в одинокой тьме, обуреваемый нахлынувшими против воли чувствами. То были чувство вины перед сыном, от которого я отрекся, и гнев, вызванный тем, что он поведал мне. На миг на глаза навернулись слезы. Потом я зарычал, развернулся и зашагал обратно к костру, где меня ждали трое, на лицах которых читался вопрос. Дав наконец свободу гневу, я пнул бочонок с вином, а может, с козлиной мочой, и жидкость с шипением полилась в огонь.

– Мы уходим сегодня ночью, – бросил я.

– Сегодня?! – переспросил Торольф.

– Именно. И тихо!

– Господи! – выдохнул Финан.

– Король не должен знать, что мы готовимся уехать, – подчеркнул я, потом обратился к Финану: – Мы уходим первыми: ты, я и наши люди. – Я повернулся к Эгилу и Торольфу. – Вы со своими воинами выступаете перед самым рассветом.

Несколько ударов сердца все молчали. Вино еще булькало и шипело по краям костра.

– Ты в самом деле считаешь, что Этельстан задумал украсть Беббанбург? – спросил Финан.

– Я знаю, что ему нужна крепость! И он хочет, чтобы мы все четверо присутствовали завтра на его пире. А в это самое время в Беббанбург поскачет отряд с письмом к моему сыну. Мой сын Утред поверит всему, что будет написано в письме короля. Он откроет Ворота Черепов, люди Этельстана ворвутся в них и захватят Беббанбург.

– Тогда нам лучше уехать прямо сейчас. – Финан поднялся.

– Мы поскачем на юг, – сказал я Финану. – Потому что недалеко отсюда проходит римская дорога на Хеабург.

– Ты это помнишь? – удивился ирландец.

– Я знаю, что из Хеабурга на юг ведет дорога. По ней доставляли свинец и серебро в Лунден. От нас требуется всего лишь найти ее. Этельстан не ожидает, что мы пойдем этой дорогой. Он решит, что мы направимся в Кайр-Лигвалид и поедем вдоль стены на восток.

– И по ней-то и предстоит ехать нам? – спросил Эгил.

– Да.

Эгил привел в Бургем намного больше людей, чем я, и мой расчет заключался в том, что Этельстан поверит, будто мы все двинулись по римской дороге на север, и вышлет погоню в том направлении, пока мы с Финаном как одержимые помчимся через горный край.

– Выступайте перед рассветом, – напомнил я Эгилу. – И гоните быстро! Он отрядит за вами всадников. И поддерживайте огонь в кострах до самого отъезда – пусть думает, что мы все еще здесь.

– Что, если люди Этельстана попробуют остановить нас? – спросил Торольф.

– Не нападайте на них! Не давайте повода развязать войну против Беббанбурга. Пусть сами первыми прольют кровь.

– Тогда мы можем драться? – уточнил Торольф.

– Вы ведь норманны, разве вы способны поступить иначе?

Торольф ухмыльнулся, но на лице его брата читалось беспокойство.

– А когда мы возвратимся домой, то что станем делать? – осведомился он.

Я не знал, что сказать. Этельстан наверняка истолкует мое бегство как враждебный поступок, но увидит ли он в нем связь с шотландским союзом? Меня раздирали сомнения. Не лучше ли принять его предложение? Но я лорд Беббанбургский и потратил большую часть жизни, чтобы вернуть себе эту великую крепость. Так неужто теперь безропотно уступлю ее Этельстану и буду смотреть, как его флаг развевается на моих стенах?

– Если он нападет на нашу землю, – сказал я Эгилу и Торольфу, – постарайтесь заключить с ним мир. Не стоит умирать за Беббанбург. Если Этельстан не захочет мира, садитесь на корабли. Вернитесь к жизни истинных викингов!

– Мы поведем… – проворчал Торольф.

– …свои корабли в Беббанбург, – закончил за брата Эгил, и тот кивнул.

Я долго и упорно сражался за свой дом. Его украли у меня в далеком детстве, и я прошел с боями всю Британию вдоль и поперек, чтобы вернуть утраченное.

Теперь мне снова предстоит драться за Беббанбург. Перед нами лежала дорога домой.

Глава шестая

Мы скакали сквозь тьму, разбавленную неверным лунным светом. Когда облака закрывали луну, мы останавливались и ждали, пока дорога снова станет видна. А в самых трудных местах мы, спотыкаясь в ночи, вели лошадей в поводу, убегая от короля, давшего клятву быть моим другом.

Потребовалось время, чтобы оседлать лошадей и навьючить на них мешки с провизией. Потом мы пробрались на юг мимо валлийского лагеря и двинулись к римской дороге, идущей от этих мест до самого Лундена. Нас заметили, разумеется, но никто из часовых не окликнул. Я бы уверен, никому в голову не придет, что едущий на юг отряд всадников собирается на самом деле бежать на север. Костры в покинутом нами лагере ярко полыхали – люди Эгила не жалели дров.

Дорога вброд пересекала реку, затем вела прямо через обнесенное каменными стенами пастбище к небольшому поселению, где из-за заборов слышался собачий лай. Здешнюю местность я представлял очень смутно, но знал, что нам нужно свернуть на северо-восток и в центре поселения есть дорога, ведущая в том направлении. Выглядела она скорее как тропа для перегонки скота, была сильно истоптана копытами, хотя я заметил по краям ее обломки камня, указывающие на то, что это плод труда римлян.

– Это римская дорога? – спросил я у Финана.

– Кто бы знал.

– Идет она в нужном нам направлении.

– Ну, значит, подойдет не хуже любой другой.

Я ориентировался по звездам, как делал бы в море. Ехали мы медленно, потому как и сама дорога и ее обочины были неровными, но прежде чем звезды спрятались за тучами, мы убедились, что она и впрямь ведет на северо-восток к голым горам, очертания которых проступали в предрассветной мгле. Я опасался, что эта примитивная тропа – не нужная нам дорога и закончится в предгорьях, но она медленно поднималась по склону к более высоким горам, вершины которых скрывались в облаках. Я обернулся и увидел дымную пелену над далеким Бургемом.

– Господин, сколько времени нам потребуется, чтобы добраться домой? – спросил мой слуга Алдвин.

– Четыре или пять дней, если повезет. Может, шесть.

И еще нам очень повезет, если мы не потеряем лошадь-другую. Я выбрал маршрут через горы, потому что он был кратчайшим путем домой, но в этой части Нортумбрии склоны покатые, потоки быстрые, а дороги ненадежные. Я рассчитывал, что Эгил уже на пути на север к Кайр-Лигвалиду, а войска Этельстана гонятся за ним. По мере подъема я постоянно оглядывался, проверяя, не идет ли кто за нами, но никого не увидел. Впрочем, и без того низкие облака опустились еще ниже и вскоре скрыли дорогу позади. Нас поливал моросящий дождик, день выдался пасмурный и холодный, и я обзывал себя дураком. Ну неужели Этельстан способен причинить мне вред? Ему известно, что значит для меня Беббанбург, он знает меня так же хорошо, как сын знает отца. Я взрастил Этельстана, оберегал его, любил и в итоге направил на стезю королевской власти.

Но что такое король? Мои предки были королями Берниции, давно исчезнувшего государства, некогда простиравшегося от реки Фойрт в нынешней Альбе до реки Теса. Почему они были королями? Потому что оказались самыми богатыми, злобными и жестокими воинами во всей Северной Британии. Они обладали властью и укрепили ее, прибрав к рукам соседнее королевство Дейра и назвав новую страну Нортумбрией. Пользовались они этой властью до тех пор, пока не нашелся еще более могущественный король и не сместил их. Так чего требует королевский титул? Грубой силы? Ограничивайся перечень ею, я бы давно уже правил Нортумбрией, но меня никогда не привлекал этот трон. Мне не хотелось нести груз ответственности, обуздывать амбициозных парней, стремящихся бросить мне вызов. А в Нортумбрии это означало еще необходимость усмирять хаос в Камбрии. Я просто желал владеть Беббанбургом, и ничего более.

Наш путь лежал через туман и морось. Местами дорога почти исчезала или пересекала голые сланцевые склоны. Мы продолжали подъем по промокшему, безмолвному миру. Финан ехал рядом, его серый скакун вскидывал голову при каждом шаге. Ирландец молчал, я молчал.

Королевская власть – не просто грубая сила, хотя иные монархи обходятся только ею. Гутфрит упивается властью и удерживает ее, подкупая сторонников серебром и рабами, но он обречен. Это очевидно. Ему не достает могущества, и, если с ним не покончит Константин, это наверняка сделает Этельстан. Или я. Я презирал Гутфрита, знал его как плохого короля. Как тогда он сел на трон? Причина только одна: происхождение. Его брат был королем, и Гутфрит, в отсутствие племянников, унаследовал трон. Вот так в силу обычая Нортумбрия получила скверного правителя именно тогда, когда ей нужен правитель хороший.

А вот Уэссексу, думал я, повезло больше. В самый тяжкий миг, когда казалось, что власть саксов обречена и северяне завоюют всю Британию, Альфред принял наследство от своего брата. Альфред! Человек болезненный, хлипкого сложения, он был одержим религией, законом и учением и при всем том сумел стать лучшим королем из всех мне известных. Что же делало Альфреда великим? Не военные таланты, не внешность и не манера держаться. Ум. Он обладал авторитетом человека, способного видеть дальше, чем другие, уверенного, что принятые им решения суть лучшие для страны, и страна поверила в него. Но это не все, далеко не все. Альфред верил, что корону на него возложил Господь и что королевская власть – это долг. Долг, накладывающий тяжкую ответственность. Как-то раз, когда я разговаривал с ним в Винтанкестере, он раскрыл переплетенную в кожу толстенную Библию, полистал хрусткие страницы и ткнул украшенной драгоценными камнями указкой в нацарапанные черными чернилами строки.

– Умеешь читать по-латыни? – спросил он.

– Читать-то я могу, вот только не разумею, – признался я, гадая, что за скучное изречение решил он зачитать из Писания.

Король переставил одну из дорогих свечей поближе к книге.

– Господь наш, – начал он, глядя на страницу, – заповедал нам давать пищу голодным, воду жаждущим, кров бездомным, одежду нагим и заботиться о хворых. – Он явно цитировал по памяти, потому как, вопреки указке и свече, глаза его не двигались. Затем их серьезный взгляд устремился на меня. – Вот описание моего долга, лорд Утред. И это долг короля.

– Там ничего не сказано про истребление данов? – буркнул я, заставив Альфреда тяжко вздохнуть.

– Мне надлежит защищать свой народ, верно. – Он положил драгоценную указку на стол и бережно закрыл книгу. – Это важнейший мой долг и, как ни странно, самый простой.

Я хотел было возразить, но Альфред резко взмахнул рукой, веля замолчать.

– Но Бог требует также, чтобы я радел о своем народе, и этот труд никогда не заканчивается, и его нельзя исполнить, только одержав победу в бою. Я обязан обеспечить людям правосудие Божье. Обязан кормить их в голодную годину. Обязан заботиться о них!

Он посмотрел на меня, и мне почти что стало его жалко.

Теперь я и правда жалел его. Альфред был хорошим человеком, добрым, но долг короля вынуждал его проявлять жестокость. Помню, как он отдал приказ перебить пленников-датчан, устроивших грабеж и насилие в деревне. Я видел, как он приговаривает воров к смертной казни и бьется с врагом. Его эта неизбежная жестокость огорчала, поскольку отвлекала от исполнения Божьего долга. Он был королем поневоле. Альфреду более бы подошла роль монаха или священника, который роется в древних манускриптах, поучает юных и заботится об убогих.

И вот королем стал его внук Этельстан. Новый король умен, до определенной степени добр и проявил себя яростным воином, но ему не хватало дедовского смирения. Скача по одетым в туман горам, я пришел к выводу, что в Этельстане есть качество, напрочь отсутствовавшее у его деда, – тщеславие. Внук любил красиво выглядеть и хотел жить в роскошных дворцах. И тщеславие толкало его стать чем-то большим, чем просто королем, – он хотел быть королем великим, царем царей.

Этельстан провозглашал, что стремится к миру на всем острове Британия, но на самом деле стремился к тому, чтобы им восхищались как Monarchus Totius Brittaniae, величайшим и блистательным королем на высоком троне. Достичь этой амбициозной цели он мог только при помощи меча, потому что Хивел из Диведа и Константин из Альбы не падут перед ним на колени, просто ослепленные его сиянием. Они тоже короли. Я знал, что Хивел, подобно Альфреду, искренне радеет о своем народе. Он дал валлийцам закон, желает утвердить среди них правосудие, хочет защитить их. Хороший человек и величием, возможно, не уступающий Альфреду и тоже стремящийся к миру в Британии, но не ценой подчинения.

Этельстан позволил украшенной изумрудами короне изменить его. Он не был плохим человеком, негодяем вроде Гутфрита, но его желание править Британией проистекало не из заботы о народе страны, но из собственных амбиций. И для удовлетворения этих амбиций ему нужен был Беббанбург. Сильнейшая из крепостей севера, оплот против шотландцев. Обладание ею показало бы всей Британии, что Этельстан в самом деле Великий Король. Здесь не оставалось места чувствам, ведь на кону стояли власть и слава. Этельстан должен стать Великим Королем, а я – воспоминанием.

Мы много раз останавливались, давая отдых лошадям, и весь этот день нас словно саваном окутывали низкие облака. В сумерках, когда дорога взобралась в горную долину, меня вывело из задумчивости странное гулкое постукивание. Поначалу показалось, что я задремал в седле и этот звук раздался в моем сне. Потом услышал его снова: тот же самый гулкий треск.

– Что это?

– Мертвые враги, – отрезал Финан.

– Что?

– Черепа!

Он указал вниз. Мы ехали рядом с дорогой, где дерн был удобнее для коней, и я заметил, как мой скакун пнул копытом череп, откатившийся на обочину. Я оглянулся и увидел россыпь длинных костей, ребер и множество черепов. На некоторых виднелись зарубки от меча или секиры.

– Недостаточно глубоко их закопали, – пояснил Финан.

– Их? Кого?!

– Мы под Хеабургом, надо понимать. Так что это, выходит, люди Скёлля. Наших мы зарыли на горе, помнишь? И лошадь моя хромает.

Его конь по-прежнему всякий раз вскидывал голову, когда переносил вес на правую переднюю ногу. За последнюю милю или около того это его движение все сильнее бросалось в глаза.

– Так он до Беббанбурга не дойдет, – согласился я.

– Думаю, ночной отдых поможет. Скоро уже стемнеет, пора о привале подумать.

Мы остановились под этим гибельным местом, Хеабургом, и я был рад, что туман по-прежнему окутывает горы и я не могу видеть руины, где погибло так много воинов. Мы напоили коней, развели костры из скудного хвороста, перекусили черствым хлебом и сыром, завернулись в плащи и попытались уснуть.

Я бежал от мальчишки, которого вырастил и сделал королем.

* * *

На дорогу до Беббанбурга у нас ушло четыре дня. Коня Финана пришлось оставить под присмотром двоих парней с приказом привести его, как только хромота пройдет. Мы потеряли две подковы, но при нас всегда имелись старинные подбитые железом конские башмаки из вываренной кожи. Надетые на ногу, они позволяли лошади идти дальше. Поспешали мы медленно, то есть редко ехали быстрее чем шагом, зато долго не останавливались по вечерам, а утром трогались в путь, едва забрезжит рассвет. Погода испортилась: холодный восточный ветер принес ливни, и меня утешало только то, что преследующим Эгила людям Этельстана тоже приходится пробираться через эти потоки с небес.

Затем, в последний день, словно в насмешку, выглянуло солнышко, ветер сменился на юго-западный, и промокшие поля вокруг Беббанбурга окутались дымкой испарений. Мы ехали по песчаному перешейку к Воротам Черепов, и по правую руку рокотало море, накатываясь бесконечными волнами на берег. Мы радовались шуму прибоя, знаменовавшему долгожданное возвращение.

Врага не было, – по крайней мере, люди Этельстана нас тут не поджидали. Мы выиграли гонку. Была ли это гонка? Я спрашивал себя: не запаниковал ли я, не увидел ли опасность там, где ее нет? Вдруг Этельстан говорил правду, когда обещал оставить меня владетелем Беббанбурга, даже если я переберусь жить в далекий Вилтунскир? Вдруг епископ, непутевое мое отродье, солгал? Он меня не любит. А если сын подтолкнул меня к бегству с целью доказать, что я на самом деле в сговоре с Константином? Я переживал, что мог совершить ошибку, но когда увидел выпорхнувшую из внутренних ворот Бенедетту, а следом за ней Утреда, то откинул все тревоги, ощутив себя в безопасности. Два самых могущественных короля в Британии облизывались, глядя на мою крепость, Гутфриту дали волю досаждать мне, но я черпал утешение в могучих стенах Беббанбурга.

Я соскользнул с усталого скакуна, потрепал его по холке, потом с наслаждением обнял Бенедетту. Большие створки Ворот Черепов сомкнулись за моей спиной, и запорный брус лег на скобы. Я был дома.

– Этельстан и вправду тебе не друг? – спросила Бенедетта тем вечером.

– Единственные наши друзья – это Эгил с Торольфом, – подтвердил я. – И где они сейчас, мне неизвестно.

Мы сидели на скамье на улице рядом с домом. Первые звезды зажглись над морем, которое успокоилось, когда ветер улегся. Было еще достаточно светло, чтобы разглядеть часовых на стенах, а в кузне и маслодельне горели огни. Алайна сидела поблизости с прялкой в руках. То была милая девчушка, спасенная нами в Лундене. Ее родители сгинули в хаосе, воцарившемся после смерти короля Эдуарда. Мать ее, как мы знали, была рабыней родом из Италии, подобно Бенедетте, а отец – воином из Мерсии. Я обещал девочке постараться найти ее родителей, но, по правде говоря, мало что сделал во исполнение обещания. Алайна произнесла что-то по-итальянски, и я, хотя знал от силы с десяток слов на этом языке, понял, что она выругалась.

– В чем дело? – спросил я.

– Ей не по душе прялка, – ответила Бенедетта. – Как и мне.

– Женская работа. – Я развел руками.

– Она почти уже женщина, – сказала Бенедетта. – Через год-другой ей нужно задуматься о муже.

Страницы: «« « ... 56789101112 » ... »»