Искушение Ремизов Виктор
– Да, – просто ответила Катя и весело посмотрела на Алексея, – а Федор – маменькин сынок. А когда Андрюшка родился, мы уже были большие – он у нас общий.
– Кто это – Федор?
– Старший брат…
– А-а-а… А я один в семье.
Дошли до Таганской площади. Алексей косил глаза, наблюдал за Катей, она шла тихая, думала о чем-то, иногда поднимала голову и улыбалась Алексею. В полумраке улицы лицо ее было таинственное и красивое взрослой, женской красотой.
– О чем думаешь? – спросил Алексей.
Катя махнула рукой, плечиком дернула:
– Дома полно всяких дел… там, в Белореченске.
Они обошли лужу с двух сторон, Алексей потянулся взять Катю под руку, но не осмелился и сказал, улыбаясь:
– На тебя все смотрят…
– Да? – удивилась, Катя и посмотрела вокруг.
– Да нет, – улыбался Алексей, – в театре один дядька весь спектакль глаз с тебя не сводил. Вроде на сцену смотрит, а глаза косит! И в антракте многие смотрели. Ты не заметила?
– Нет…
– И даже, когда ты идешь… – Алексей остановился, взял Катю за локти, стал внимательно, даже строго ее рассматривать, как будто для какого-то дела.
– А на тебя разве не смотрят? – Катя спокойно ему улыбалась.
– На тебя по-другому. Внимательно. Словно хотят потрогать.
Насти дома не было.
– А где она работает? – спросил Алексей, снимая куртку.
– Я не знаю, она не говорит.
– На нашем рынке она, сметаной торгует. Прямо красная стала, когда меня увидела. – Алексей наливал воды в чайник.
– Да? – Катя села за стол, – а азербайджанец, с которым она приходила, он худой и выше Насти? Узколицый такой.
– Худой, да, как я, примерно.
– У тебя плечи широкие, а он такой весь узкий, женственный.
– Похоже. Его Мурад зовут. Ты точно есть не хочешь?
– Откуда ты знаешь? – удивилась Катя.
– Он сам представился. Такой, на понтах весь.
Катя молча о чем-то думала.
– Тебе не нравится? – Алексей нарезал сыр.
– Что не нравится?
– Ну, что сестра на рынке торгует.
Катя посмотрела на Алексея, носик сморщила:
– Я тоже на рынке торговала!
– Ты?!! – удивился Алексей.
– Да, копченой рыбой. Лещи! Омули! Мы с мамой в Иркутске продавали.
Чайник кипел на плите, Алексей, застыв, смотрел на Катю, с удивлением дернул головой и выключил газ.
– Это тебе не нравится, когда торгуют на рынке?
– Не знаю, я ничего такого не подумал. – Алексей заваривал чайничек. – Просто странно, ты совсем не похожа… ну-у… – Алексей смотрел на Катю и искал слова, – не похоже, что ты из какой-то такой семьи… Я не знаю, конечно… – Он засмущался и быстро добавил: – Вы что, очень бедно жили?
– Не знаю. У нас там все так живут…
– Ну да, я понимаю. – Алексей замолчал, осторожно посмотрел на Катю, потом улыбнулся. – Ты литературу лучше меня в сто раз знаешь, музыку классическую слушаешь и вдруг какой-то рынок! Я тоже, кстати, мог бы торговать на рынке. Я барменом работал! А однажды чуть сетку морковки не стащил в «Пятерочке», уже засунул ее в рюкзак, такой голодный был! – Алексей засмеялся и затряс головой. – А почему вы сами не ели эту рыбу, если голодали?
– Мы никогда не голодали, у нас же свое хозяйство. Куры, кролики, два огорода. Когда дед был жив, овец держали.
Алексей стоял с горячим чайником в руках.
– Совсем ничего не понимаю, у тебя отец математик в школе, всего Платонова собрал и овец держит?
– Нет, это дед занимался. В таком маленьком городке трудно иначе.
– Ну… – Алексей пожал плечами. – Тогда зачем же торговали этой рыбой?
Катя мешала ложечкой в стакане. Подняла глаза на Алексея:
– Деньги нужны были… – помолчала и добавила, – это только последние год-полтора, у меня брат в тюрьме сидит. За наркотики.
– И ему нужны деньги, – продолжил Алексей и понимающе кивнул головой. – Я, кстати, курил и тоже чуть не спалился. Не курю больше. Он курит или на игле? – Алексею хотелось показать, что он знает эту тему и понимает ее брата.
– Не знаю, думаю, курит, – Катя подняла тревожные глаза на Алексея, – он теперь и картежник еще… Не понятно, как они там играют и наркотики курят? Я бывала у него – там сплошные решетки!
– Да охрана им и носит… Это там свободно! Были бы деньги! – Алексей смотрел на Катю с жалостью и тревожно. – И вы ему эти деньги посылаете?
– Да, мама… она не отступится. Не знаю, что с ней будет, если не сможет ему помогать. Как слепая. И с отцом из-за Федьки все вышло. – Катя замолчала, вспоминая. – Когда Федора арестовали во второй раз, отец с матерью всю ночь разговаривали в кухне, отец так переживал… а утром пошел помочь соседям, и ему бревно сорвалось на спину, ему кричали, а он не слышал.
Алексей смотрел хмуро. Чай отпил.
– А Настя твоя, она тоже… у них тоже большая семья?
– Нет, она с бабушкой живет, у нее мама есть.
– А чего же она в Москву поехала?
– Работы нет… – Катя неопределенно пожала плечами, подняла на Алексея спокойные грустные глаза. – Это не так все просто. У нас, ведь, и правда, жизнь тяжелее. Нет работы и все! Что ты сделаешь? – Она замолчала, потом спросила. – А ты чего с Настей цепляешься? Может, она тебе нравится?
– Да ладно! Она мне вообще не нравится. Честно!
– Не-ет, она красивая! Не можешь же ты этого не видеть? Неужели не нравится?
– Да при чем тут ее лицо?! Она сама мне не нравится. А она тебе, правда, сестра?
– Да, троюродная. Наши бабушки родные сестры.
– Мне кажется, она тебя не любит!
– Да? – удивилась Катя.
– Не знаю, завидует и…
– Мне? – еще больше удивилась Катя. – Ты что, Алекс?!
– Ты красивая, ты же красивее ее!
– Ну, перестань, это вообще неправда…
– Ты красивее, ты умная, а она никому не нужна, кроме этих с рынка. Она грубая внутри!
– Перестань, откуда ты все это взял?! Ты ее не знаешь!
– Вот увидишь! Она с азербайджанцем когда приходила, поддатая была. – Алексей задумался. – Хвасталась ему тобой… и плела всякое. Окей, – остановил сам себя Алексей, – не буду, но не хотел бы я такого брата.
Алексей допил чай, поставил чашку, глянул на часы:
– Ладно, мне домой пора, предкам обещал, они возвращаются сегодня.
Он оделся, в дверях уже хотел обнять и просто поцеловать ее в щеку, как он делал это с любыми другими знакомыми девчонками, и даже мысленно готовился к этому, но не осмелился. Погладил ее по плечу.
– Мне из Лондона приглашение на стажировку пришло. На три месяца уеду! Ты будешь скучать?
– Буду, – кивнула Катя.
– А учиться не хочешь? – спросил, думая про себя, что можно было бы придумать какие-нибудь курсы и поехать вместе.
– Учиться? – удивилась Катя. – Хочу, конечно, но мне работать надо.
10
Утром явился хозяин квартиры. Открыл дверь своим ключом, тихо прошел по коридору, осмотрел кухню, ванную, прислушался к пустой комнате Алексея, остановился возле комнаты девчонок.
Осторожно приоткрыл дверь к Кате. Она спала крепко, лежала спиной к двери под тонким одеялом, только пятки торчали. Паша, отступил в коридор, постоял, возбужденно прислушиваясь к Катиному дыханию. Попробовал, закрыта ли входная дверь, задвинул ее на задвижку. Пошел на кухню, выпил воды, замер в нерешительности, лицом к стене, не решаясь выйти из кухни, вздрогнул от звука поехавшего лифта. Сел на стул, на часы посмотрел нервно и снова встал. Было семь утра. Паша сосредоточенно погрыз ноготь, видно было, что он крепко трусит. Неожиданно сжал кулаки перед собой, потряс ими, придавая себе смелости, и пошел в спальню. По дороге снял куртку, пиджак, бросил на вешалку, цапнул себя по голове – он был в клетчатой фуражке, сдернул ее и не с первого раза попал на крючок. Осторожно открыл дверь.
Стараясь не дышать, обошел кровать, наклонился, не зная, как лучше приступить, встал коленом на край и взял Катю за плечи. Катя спокойно открыла глаза и увидела Пашу. Взгляд ее стал осмысленнее, она потянула на себя одеяло.
– Доброе утро, – просипел Паша, переступая другим коленом через Катю и сдергивая с нее одеяло, – это я… не бойся… – лицо его наливалось кровью.
– Что вы? – Катя попыталась выбраться, но Паша всей массой сидел на ее бедрах.
– Пустите меня! – твердо попросила Катя. – Пустите, я хочу вам сказать… – она уперлась ему рукой в грудь у подбородка.
– Сейчас, сейчас поговорим, я ждал, – Паша отталкивал ее руку, наваливался тяжелой грудью и лез мясистыми губами. Волосы с боков повисли двумя прядями, открывая лысину.
Катя отворачивалась, ни страха, ни злости, даже брезгливости не было на ее лице. Только удивление.
– Да пустите же! Что вы?!
Паша действовал молча и был решителен, он нахмурился, и, надув щеки, стал торопливо снимать рубашку, та быстро не расстегивалась, он рванул ее через голову, затрещала ткань, пуговицы посыпались. Глаза Пашины хищно и трусливо горели, белое тело тряслось жиром на боках и животе.
– Все будет хорошо, все хорошо, увидишь, я так могу… – бормотал Паша, лапая Катю сквозь отталкивающие его руки, за плечи и грудь, Катя не давалась, затрещал ворот ее старенькой ночнушки.
Катя прикрыла обнажившуюся грудь, но вдруг сильно забарахтала ногами, так, что Паша стал подскакивать, вывернулась в сторону окна, и, изогнувшись, упала руками на пол. Паша схватил ее за талию, пытаясь развернуть. Катя уцепилась за тяжелые шторы, замычала и, от бессилия изо всех сил дернула гардину. Паша как раз тянулся трясущейся мордой к ее груди, и карниз, добрый старый массивный карниз, на котором висели тяжелые шторы, рухнул вниз. На Пашины проплешины. Паша дернулся, грюкнул и, скривившись, беспомощно схватился за голову. Из-под руки потекла кровь. Он растерянно трогал себя за голову.
– Ой! – Он отнял руки, увидел кровь и побелел. – Что ты?!
Катя выбралась, придерживая разорванную ночнушку, на ее лице тоже был испуг, и побежала в ванную. Схватила свое полотенце, потом Настино, одеколон Алексея и вернулась в спальню. Паша сидел на краю, плохо соображая, что происходит, и прикладывал свою желтую рубашку к голове. Рубашка была сильно в крови.
– Что? А? – бормотал Паша угрожающе и трусливо одновременно. – Ты что, сумасшедшая? Что сделала?
Катя уверенно убрала Пашины руки с окровавленной рубашкой и осмотрела голову. Намочила одеколоном полотенце:
– Потерпите! – Приложила к голове. – Тут у вас содрано немного.
Ее обнаженная грудь мелькала в разрыве рубашки перед Пашиным носом. Паша громко ойкнул:
– Ты что-о-о? А-а-а! – застонал, глазами следя за грудью.
Катя, молча, приложила его руку сверху полотенца и вышла из комнаты. Низ ночнушки был в Пашиной крови. Вернулась с бинтом и стала бинтовать.
– Вам в травмпункт надо!
Паша с ненавистью и недоумением все смотрел на Катины прелести.
– Я думал, ты согласна! – Катя бинтовала через подбородок, и говорить ему уже было трудно, но в голосе еще чувствовались какие-то надежды.
Она вдруг положила бинт ему на голову и, собрав в руку разорванный ворот ночной рубашки, села перед ним на корточки:
– Слушайте, я не согласна! Давайте договоримся! – В лице ее совсем не было злости или досады. – Я не хотела этого, вы меня извините, – добавила она и показала на голову Паши.
– Договоримся? – переспросил Паша, несчастно глядя на Катю.
– Договоримся, что вы оставите меня в покое! А сейчас вам надо в травмпункт. У вас может быть сотрясение, хотите, я позвоню Максиму?
– Нет, – затравленно глянул на нее Паша, – я сам.
Он молча оделся, засунул окровавленную рубашку в карман пальто и ушел, не попрощавшись.
11
Пятеро мужиков несли по улице старую металлическую кровать с хромированными каретками и колесиками снизу. На ней, толсто укрытая одеялами, лежала Катина бабушка. Домик продали. Бабушка переезжала. Она была крупная, продавливала кровать вниз и возвышалась, да еще перина и одеяла… мужикам было тяжело. Голова старухи, укутанная серым пуховым платком, покачивалась в такт шагам. Из платка торчал бородавчатый курносый нос, да темнели глаза.
– Ставь, ребята, передохнем! – Иван Данилыч стал опускать свой угол кровати. – Ох, и крепко покушали вы, Дарья Васильевна нонче! Надо было вас до завтрака транспортировать!
Катина мать с тяжелым чемоданом в руках догнала носильщиков.
– Ты чего таскаешь, Ира, перевезу на тачке, – Иван Данилыч лез в карман за сигаретами, – клади вон, к Дарье Васильевне в ноги, допрем!
– Не холодно, мам? – наклонилась Ирина к матери.
Мать покачала головой. Слезы стояли в глазах.
– Ты чего, мама, ну, что теперь? – Ирина достала платок и вытерла матери лицо. Привычно, как маленьким вытирают рот.
Мать опять чуть качнула головой и закрыла глаза, ничего, мол. Но вдруг зашевелила губами:
– Всю жизнь там прожила, Ира!
– Зато рядом будешь, на глазах, – наклонилась к ней дочь.
– Мешать я вам буду. Потерпела бы ты, сколько мне осталось…
– Ну ладно, мам.
– Давайте девчонки, наговоритесь еще! Взяли ребята помаленьку! – скомандовал Иван Данилыч.
Таджики, кроме Ивана Данилыча, остальные носильщики были таджики, они и покупали дом, взялись и осторожно понесли.
– Вишь, Дарья Васильевна, как королевну тебя, я служил в Таджикистане, у них к старикам уважение! Вишь, как несут! И от вина отказались! Мусульмане! – одабривал таджиков Иван Данилыч.
– Ванюша, ты зайди ко мне как-нибудь…
– Чего ты? Не разберу, чего бормочешь, погоди. Стой, ребята! Чего ты? – Иван Данилыч поставил кровать и склонился к старухе.
– Зайди ко мне, поговорю с тобой, мне по-плотницкому твоему…
– Э-х, – крякнул Иван Данилыч, – не люблю я эти ваши заказы. Живите уж, птичек слушайте, на небо, вон, любуйтесь, а это все сделается, когда надо будет. Правильно я говорю, ребята?!
Подошли к воротам, стали осторожно вносить. Прибежали худенькие таджикские ребятишки с узлами и узелками в руках. Одеты в драненькие курточки, девочки в обносившихся шальварах, на босых ногах пластиковые китайские шлепанцы. У ворот застеснялись, не решаясь войти.
– Чего встали? – весело зашумел Иван Данилыч. – Бегите в дом, замерзнете! Не май месяц!
Вечером Ирина зашла в комнату к матери. В руках пачка денег. Бабка толсто, оплывше сидела на кровати в теплой, фланелевой ночной рубашке, голова повязана белым платком в мелкий синий цветочек. Возле нее на табуретке лежали таблетки, пузырьки с лекарствами. Старуха устало подняла голову.
– Вот, мама, они пока отдали двести тысяч, пятьдесят попозже отдадут. Чуть не рублями набирали, тоже денег нет. Я возьму эти двести, ладно? а тебе… Ты чего, мам?
– Ох, Ира, Ира, ведь это дом…
– Мам, ты уже сто раз мне сказала…
– А тебе трудно послушать? – Мать тяжелой и слабой рукой взяла руку дочери.
– Ну что? – Ирина села рядом.
– Я там когда лежала… – заговорила мать еле слышно, – гляжу вот так и вижу, как за нашим столом люди сидят. Когда поют, а когда плачут, или смеются и пляшут, выпивают на праздник… – старуха замолчала, одни глаза чуть светились. – Свадьбу твою вспоминаю часто, Жору молодого, отца его Ивана Алексеича…
– Мам! Я же все это знаю. Я возьму деньги, ладно?
– Бери, бери, Ира, я разве против. Всё деньги эти, как без них. Всю жизнь терпела, думала, вздохнем маленько. А видно, не так все. Их все надо и надо… А что же это, цыгане дом-то купили?
– Таджики, мам, – Ирина не слушала мать, а смотрела в окно и думала о чем-то своем.
– А они что же у себя не живут, тоже плохо?
В комнату приоткрылась дверь, отпихивая ее двумя ручками, забежал Андрюшка:
– Мама, папа зовет! Идем! – Он осторожно подошел к незнакомой кровати, потрогал хромированную каретку, взял мать за руку. – Катя где будет спать?
Ирина поднялась и, спрятав деньги в барсетку, вошла к мужу.
– Катя не звонила? – спросил Георгий.
– Звонила в обед.
– Ты ей сказала?
– Жора, ты хоть перестань нервы мотать! Сказала! – Ирина помолчала. – Это последний раз. Больше не буду за него платить. Я и ему это сказала.
– Ты в прошлый раз то же самое говорила. – Георгий даже не нахмурился, только руку приподнял. – Надо перестать это, Ира, ты даже не знаешь, на что даешь!
– Я встречалась с его начальством… – Ирина хмуро глядела мимо мужа.
– Из тюрьмы ему дом отдыха устраиваешь!
– Ты что говоришь, Жора, какой дом отдыха?!
– Он уже в тюрьме, так и пусть будет в тюрьме. Еда, одежда, он там всем обеспечен, пусть работает, может, поймет что-то про свою жизнь. Он же за дело сидит!
– За дело?! Дали бы судье – не сидел бы! Кто-то у нас сильно принципиальный! – Ирина стала поправлять постель, перекладывая с места на место неподвижные ноги мужа. – Все, давай, не будем. Я сказала – последний раз. У нас больше ничего нет!
– Катя деньги присылала?
– Да.
– Это несправедливо! – Георгий поймал руку жены. – Ей учиться надо, а она на бездельника работает. Он и ее деньги проиграет!
– Не говори громко, мама все слышит, – зашептала Ирина, – ты хочешь, чтобы его перевели на Дальний Восток?
– И что будет? Что он, погибнет там? Ты сама ведь скоро упадешь, у тебя круги уже черные под глазами!
Ирина вышла из комнаты, заглянула в зал, где в одиночестве играл Андрюша. Такой же белобрысый, как и Федор. Подняла глаза в зеркало, к которому были прикреплены фотографии. Они с Георгием, Катя – маленькая первоклашка с бантами, Катя танцует в бальном платье и Федор, стройный веселый красавец, с друзьями, с девушками, один…
Под глазами, и правда, были черные разводы. Ирина молча их рассмотрела, взяла мобильный телефон, накинула куртку и вышла в темноту улицы. По тропинке в снегу пошла от дома вниз к речке. У воды остановилась, послушала, нет ли кого. Никого не было. Ни у черной и страшной в темноте осенней воды, ни на улице с редкими фонарями. Набрала номер.
– Это Рождественская, Ирина Рождественская, я завтра приеду часам к трем… Ага. Да. Хорошо. А свидание не дадите, товарищ майор?
Она еще долго стояла у воды. Ни о чем не думая, просто слушая, как шумит осенний ветер, тяжелыми порывами налетающий на высокие береговые сосны. Лицо чем-то секло, Ирина подставила ладошку – летел мелкий колючий снежок.
Утром она нажарила Федору пирожков, сварила курицу, поменяла у матери подкладки и клеенку, накормила всех, отвела Андрюшку к соседке и уехала. В барсетке лежали двести пятьдесят тысяч, в тяжелой сумке горячая передача Федору, укутанная пуховым платком.
Деньги забрал все тот же невысокий щуплый капитан с реденькими усиками и жестким взглядом, сказал, что будут пытаться отмазать Федора, но ничего не обещал.
Свидания не дали.
Жизнь была жизнью белки в колесе… Ирина, застыв в одну далекую точку, глядела за окно автобуса. Вертишься, вертишься, вертишься… как зверок. Только бешеная работа лапками, лапками, лапками. И не дай Бог выйти отсюда! Ой, не дай Бог! Ее семейство рассыпалось в ее воображении беспомощными, никому не нужными осколками. Она хмурилась на себя, начинала спокойнее думать и понимала, что если с ней что-то случится, то Катя вернется, займет ее место и удержит все своими руками. И Катя будет белкой в колесе! – криво усмехалась Ирина, и ей так жалко становилось дочь, что она до боли сжимала ручки барсетки, лежащей на коленях, и упрямо нагибала голову, никак не желая отдавать Катьку. А если и Катя почему-то не сможет? – растравливала себя. Тогда – все! Мать в дом престарелых сдадут, Георгия в дом инвалидов, Андрюшку… Ирина не выдерживала и отворачивалась к окну. Слезы текли и текли. Ее никто не видел, и плакать можно было сколько угодно.
За что мне все это? Что я делала не так, Господи? Мать работала с двенадцати лет… за что ей такая старость? Андрюшке… ему тоже вот такую жизнь жить?! Автобус подскакивал, возвращая к реальности, она сидела в конце салона, сильно пахло соляркой и пылью. Дорога была неблизкая, на двух автобусах, с пересадкой.
Вернулась в Белореченск в сумерках уже, еле доплелась от автовокзала. В калитке вспомнила про Андрюшку и развернулась к соседке.
12
Мурад с Настей лежали в кровати, разморенные, даже и блаженные, окна задернуты темными шторами, и не понять было, сколько времени. Ночник горел на тумбочке с ее стороны. Настя – в новой короткой прическе, с длинной стильной челкой, которая очень ей шла – глядела в потолок и улыбалась.
Ее мечтания о «богатеньком дядьке» потихоньку сбывались. Больше месяца она почти постоянно жила у Мурада. Навела в квартире марафет, перестирала все, перемыла, купила новые шторы, красивую посуду, вешалки в шкафы. Настя не ожидала от себя такой хозяйственности, но квартиру было не узнать. Себе прикупила шмоток, прическу сделала. Пользуясь тем, что приводит в порядок квартиру, на рынок ходила не каждый день и ждала момента, чтобы объявить сожителю, что вообще не пойдет. Мурад на деньги был скуповат, на все ее домашние хлопоты смотрел с молчаливым прищуром, но и доволен был – кто же не рад будет чистому дому, да и рубашки теперь не надо было таскать в прачечную, они, выстиранные и выглаженные, висели в шкафу. Настя смотрела на эти рубашки и сама себе удивлялась. Только с едой дело пока обстояло не очень, Настя хорошо готовила простые вещи, ей же хотелось приготовить что-то изысканное, а тут нужен был опыт.
Не сразу все получилось. Поначалу она то ли не показалась ему, то ли у него не было привычки к долгим связям, но после той первой ночи он избегал ее, отшучивался, да и просто врал и не пускал в квартиру. Это было ужасно унизительно, Настя страдала, но упрямо шла к поставленной цели. У нее как будто не было выбора. И вот теперь, потратив на него столько сил, пользовалась на законных основаниях.
Настя скосила глаза на Мурада, потом мысленно отстранилась и представила рядом себя – они, конечно, были странной парой. Красивые, но каждый очень в свою сторону, не сочетались. Настя кусала губу, потом, почти нечаянно сказала негромко:
– Зато дети у таких бывают – закачаешься!
– Что?! Сколько там времени? – позевывая спросил Мурад, и, закинув руки за голову, стал потягиваться, изгибаясь всем телом.
– А как же дети?! – Настя скользнула на его грудь и прицелилась, куда поцеловать.
– На работу надо! Дети! – передразнил, близоруко улыбаясь, Мурад. – Сегодня уже два раза их делали! Ты что, еще хочешь?
– И ты тоже! – шепнула Настя. Одна ее рука крепко обнимала спину Мурада, другая бесстыдной змеей ползла вниз.
Мурад ойкнул и прижал ее к себе.
…Настя лежала на животе в ярко-красном шелковом китайском халатике, курила, болтала в воздухе маленькими изящными пятками и смотрела, как Мурад пьет кофе. Прямо на постели стоял поднос, на нем красивая чашка, турка с кофе, печенюшки в вазочке и пепельница.
– У меня через неделю день рожденья… – достав сигарету изо рта, мечтательно пропела, – четверть века оттянула!
– Я помню… Что хочешь?
– Не знаю… «Мерседес», может? – притворно серьезно рассуждала Настя. – Ладно, подари мне «Мерседес»…
– Э-э, зачем тебе «Мерседес»? На рынок ездить? – В тон ей отвечал Мурад.
– А ничего было бы… припарковалась так, иду такая… все в шоке! – Настя покривлялась и опять поболтала ногами.
– У нас был случай один, – заулыбался Мурад и поставил чашку на поднос, – короче, одни кореша поехали бухать на турбазу, ну там шашлык-машлык, напились, короче, а без девчонок были, и там уборщица одна немолодая, некрасивая, ну один пьяный пошел к ней, короче, в комнату. А парни бухают и все слышат через стенку. Он ее уговаривает, говорит: я тебе машину куплю, слово мужчины, клянусь! Так, на полном серьезе говорит, ну она дала, он с нее слезает и говорит: стиральную, потом штаны надел, а пацаны все слышат, прикинь! Вот он оделся и говорит так: слушай, а тебе точно надо стиральную машину? Подержанную, слушай? А?! – Мурад заржал, звонко и взахлеб.
Настя тоже улыбалась и смотрела на него, как на дурачка:
– Придумала! Хочу день рожденья на турбазе! Шашлык хочу азербайджанский! На двадцать пять человек! Давай!
– На турбазе? – сморщился Мурад. – Второго ноября?
– Да, и двадцать пять человек гостей! Потянешь?
– Правда, хочешь?
– Да! Турбаза, шашлык, танцы-манцы! Все по-богатому! Всех наших девчонок пригласим!
– Ладно, – неожиданно легко согласился Мурад, – я своих друзей позову, там все ночуем!
– Как хочешь. И Катьку позову обязательно! Познакомлю вас, наконец! – двусмысленно глядя на Мурада, улыбалась Настя.
– Э-э-э, ладно, да-а?!
– Ага, ты ее тогда недощупал, может, теперь выйдет! Что вы все в ней нашли? Она, кстати, целка, чтоб ты знал! Нашел, кого щупать!
– Ты что?! Не может быть! – Мурад заржал неожиданно бурно, заблестел глазами и скакнул в кровати, едва не расплескав кофе.– Нет, правда?!
– Что с тобой? – презрительно уставилась Настя, обожгла палец окурком и погасила сигарету в пепельнице.
– Сколько ей лет?
– Двадцать!
– Двадцать лет и девочка?! – не унимался Мурад, даже очки надел.
– Ну?! Чего ты так?!
Читать бесплатно другие книги:
