Искушение Ремизов Виктор

15

На турбазе никого не было. У ворот, в покосившемся и казавшемся нежилым вагончике сидел темненький восточный парнишка, совсем плохо говорящий по-русски. Он пустил такси, на котором приехали Настя с Мурадом и Катя с Алексеем. Остальные должны были подтянуться после работы. Мурад позвонил директору турбазы, тот прикатил на велосипеде откуда-то из леса, показал коттеджи, которые можно было занимать, выдал ключи и электрические обогреватели. Сказал, чтоб убрали за собой. И уехал обратно в лес.

Домики старой еще советской постройки, летние и без удобств, подковой были встроены в лес. На берегу под высокими соснами стояли две беседки с большими мангалами на песчаном пляже. Беседки были новые, шестиугольные, бревенчатые, широкие ступени спускались к воде. В одной из них недавно гуляли – мусорный бак, стоявший возле мангала, был переполнен. Бутылки, пластиковые и стеклянные, бумажные тарелки с остатками кетчупа и маринованого лука, стаканчики, салфетки валялись возле. Внутри беседки было то же самое.

Катя с Алексеем гуляли вдоль озера. Берега застыли, по мелководью стоял тонкий, оттаявший за утро ледок, солнце по нему переливалось и слепило зайчиками. Алексей пробовал ногой, огромная сверкающая поверхность гнулась, колебалась от толчков и еле слышно потрескивала. Тихо было, как это бывает глубокой осенью, даже птички не перекликались. Только где-то за сетчатым забором турбазы, ржаво уходящим прямо в воду, одинокая осипшая ворона каркала необычно: Ах! Ах! Ах! Замолкала и снова: Ах! Ах! Может, кашляла.

Недалеко проходила дорога, грузовики проносились время от времени. Их было не видно, только грохот нарастал, отражался и, казалось, усиливался тихой гладью озера. Потом снова наступала первозданная осенняя тишина. Алексею было весело, он поглядывал на Катю, швырял камешки, стараясь перекинуть лед и попасть на чистую воду. Когда камень не долетал, вся большая тонкая льдина вздрагивала и отдавалась острым рваным звуком. И потом тихо шелестела.

Катя «биноклем» сложила руки вокруг глаз и глядела через озеро:

– Если вот так смотреть на ту сторону, то как на Белой получится. Такая же ширина, елки на том берегу и опавшая осенняя трава у воды, прямо, как у нас, только не течет.

Грузовик загрохотал, разрушая тишину, Алексей подошел к Кате и прикрыл ей ладонями уши:

– Вот так больше похоже? – заглянул в глаза.

– Ну да, – Катя засмеялась и повернулась к нему внутри его рук.

Они оказались лицом к лицу. Алексей заробел, развел руки и отступил на полшага. Но вдруг наклонился и поцеловал неловко в щеку или даже в ухо, и совсем уж неуклюже, как бы шутя, прижал к себе и тут же отпустил.

– Ты такая красивая, даже странно… – сказал, и чтобы скрыть волнение, нагнулся за камешком.

– Что странно?

– Что… – Алексей с силой запустил камешек в озеро, – что у тебя нет парня.

– А-а, – поняла Катя, – а это обязательно?

– Да нет, я просто так…

– А давай, ты будешь моим парнем! – Катя глядела с веселым подвохом.

– Я?! – слегка делано удивился Алексей. Он присел растерянно, как будто искал камешек.

– А что? – не отставала Катя, и даже потянула его за куртку.

– Ты так шутишь? – Алексей посмотрел на нее снизу. Встал, хмуро отряхивая руки.

– Нет, серьезно! У тебя были девушки? А как правильно, знакомые девушки или любимые? Папа говорит, что раньше это называлось любимые девушки…

– Были, – ответил Алексей, он приходил в себя и теперь глядел на нее пристально. – А у тебя парни?

– Нет, – ответила Катя просто, на секунду только замялась, тряхнула головой и добавила весело: – Если серьезно, то никогда не было.

– А несерьезно?

– И несерьезно не было, – виновато и весело посмотрела Катя, – нечем и похвастаться.

– Очень странно! – улыбнулся облегченно Алексей. – И не влюблялась?

– Влюблялась, конечно, и ходила… всех стеснялась. – Катя замолчала на мгновенье, отвернулась на солнечное озеро. – Я сильнее всего в Пушкина была влюблена! Это глупо звучит, да?

– В Пушкина? – не понял Алексей.

– Правда! В девятом и десятом. Очень хорошо его представляла, его одинокую жизнь в Михайловском. Только о нем думала. Клятву себе давала, хранить верность вечно. Вот серьезно-серьезно давала! Плакала даже!

– Так он же женатый человек! – пошутил Алексей.

Катя как будто не слышала. Улыбалась тихо:

– Это был такой Пушкин, который принадлежал только мне! А я ему. Его же нельзя любить как брата. – Катя была серьезна, вспоминая, но уже через мгновенье застеснялась своей серьезности. – Говорю же, глупости и всё!

Алексей видел, как ее щеки слегка покраснели. Он повернулся к воде, и веселый камешек с легким цоканьем заскакал по льду:

– У вас в Белореченске зима уже?

– У нас?! Да-а! Заливы ангарские замерзли, по ним ходить можно. Это очень страшно! Прозрачно, все внизу видно и лед под тобой чуть-чуть прогибается! Рыбаки сейчас окуней красивых ловят…

– Твой отец тоже рыбачит?

– Нет, иногда с удочкой сидит под домом, и с книжкой, – Катя нежно улыбалась, вспоминая. – Он как Чехов… котам ловит! А сейчас там уже лед, берега белые, чисто-чисто, и воздух и небо прозрачные … – Катя мечтательно, медленно поворачивалась, вела руками, показывая, как всюду лежит снег и какое большое небо. – Тебе интересно?

– Нет-нет, я слушаю, я просто подумал, что когда чистота есть, ее не замечаешь! Например, чистый человек… это хорошо и незаметно, а если негодяй, то сразу в глаза бросается. – Алексей чуть засмущался. – Извини, это я про свое, я давно эту мысль пытаюсь понять… Почему не наоборот?

– Не может быть, – Катя стояла, застыв, – я сегодня ночью об этом же думала! Прямо теми же словами!

– Да? – не поверил Алексей.

– Да! Правда! Это мы через стенку спим, вот и передалось. – Она радостно блестела карими щелочками глаз.

– И что ты думала?

– Точно что и ты. Когда что-то есть… чистота или тишина… этого не замечаешь. Я у кого-то читала, что все, что дано нам Господом, имеет самое важное для нас значение и это то, чего мы не замечаем и не ценим совсем. Воздух, например, или любовь, мы же без них не можем, а совсем не помним о них…

– А любовь нам Бог дал? – Алексей с недоверием смотрел на нее.

– А кто же? – машинально ответила Катя. – Я вчера про родителей думала. Я все время о них забываю. А ты?

– Я? Не знаю. Я когда про чистоту… я про тебя думал… – Алексей посмотрел на нее твердо. – А ты верующая?

– Наверное, да.

– И в церковь ходишь?

– Ходила, когда получалось – у нас службы в субботу и воскресенье, а мы как раз на рынок ездили. – Она помолчала. – Я сама крестилась два года назад, когда с отцом случилось. Пошла и крестилась!

Катя замолчала, потом виновато улыбнулась Алексею:

– Из-за отца, конечно, но не только – мне в церкви хорошо, поэтому я и крестилась. Очень-очень хорошо. Этого не объяснить, но я чувствую, что я там лучше. И мне самой лучше, какие-то большие хорошие надежды, не надежды на что-то, а вообще… как свежий воздух в душной комнате. И еще мне кажется, что все люди, что сотни лет ходили сюда и молились, они и сейчас молятся вместе со мной, а я с ними. – Катя подняла задумчивый взгляд, потом улыбнулась, веселея. – Это очень трудно рассказать, наверное, и невозможно. Я ведь плохая христианка, службу плохо знаю, и духовника у меня нет… а ты не ходишь?

– Нет, – покачал головой Алексей, – меня в детстве бабушка крестила. Ты и в Москве ходишь?

– Нет, еще не была… но я хотела бы; Гоча, наш шеф-повар, каждый выходной ездит в Подмосковье, куда-то по Волоколамке. Очень хвалит батюшку. Я хочу с ним попроситься, только неудобно пока.

– А я думаю, в церковь люди ходят от слабости. – Не без вызова в голосе произнес Алексей.

– И это тоже, вера делает человека сильнее!

Алексей в сомнении покачал головой, но спорить не стал. Катя смотрела на него с застывшей улыбкой:

– Если Бога нет, то мир очень скучным становится! Ты не думал?

Алексей, явно не соглашаясь, молчал. Катя говорила медленно и серьезно:

– Умер и все, кости сгнили, и какое нам до этого дело?! Нас уже нет! Так же?

– Ну, примерно…

Катя прищурилась сосредоточенно, но вдруг расслабилась и очень ясно произнесла:

– Так это же ботаника, а не жизнь! Жизнь – это серьезно!

– Это, конечно, аргумент! – улыбнулся Алексей.

– Например… ударили тебя – тебе больно! Это понятно, тут никакого Бога не надо, чтобы понять. А когда при тебе ударили другого человека? Совсем незнакомого? Тебе же тоже больно! А почему? Это же тебя не касается?! Ну?! Значит, тебя кто-то научил этой боли! А кто? Кто нас такими всех сделал, что нам больно, когда больно не нам?!

Катя внутренне волновалась, внешне же была спокойна и красива. Алексей любовался ею и готов был согласится со всем, что она ни скажет. Ему не хотелось ни о чем думать, достаточно было просто смотреть на нее.

– На самом деле где-то в глубине, в своей основе – все верят! – продолжила Катя. – Если бы люди не верили в Бога, они бы и друг другу не верили! Их бы ничего не объединяло!

– А Бог объединяет?

– Ну конечно! Как отец объединяет своих детей! – Катя с недоумением смотрела на Алексея. – Идея всеобщего братства не коммунистическая, а христианская! У нас у всех всегда был и есть один отец!

– Ты просто человек такой хороший! – Алексей поднял руки, сдаваясь.

– Ну ладно, – улыбнулась Катя, – ты меня еще не знаешь! Пойдем беседку убирать.

– А ты всем, что ли, веришь? Тебя не обманывали никогда? – спросил Алексей, поднимаясь по ступенькам.

– Обманывали, конечно. – Она стала собирать мусор. – Если людям не верить, то как жить?

Настя с Мурадом, заговорщически поглядывая друг на друга, быстро одевались у большого окна ближайшего домика. Настя в свитере, голая снизу, дрожа, натягивала трусы:

– Ну и холодрыга, отопление-то включил?! – показала на электрическую батарею: – Мы здесь спать будем?

Мурад ходил в рубашке, трусах и носках. С сигаретой во рту:

– Где мои джинсы? – возмутился было, но увидел их на тумбочке, тряхнул и, отворачиваясь от собственного дыма, плывущего в глаза, полез ногой в штанину. Потом о чем-то подумал, встал, штаны упали на пол. – Это тебе был мой подарок на день рождения! – Мурад убрал руку с сигаретой в сторону, притянул Настю и страстно и с благодарностью в глазах поцеловал. – Три дня не спали с тобой! Думал – повешусь!

Настя, целуясь, видела в окошко Катю и Алексея на берегу. Потом, надевая джинсы, наблюдала за ними. Алексей, как мальчишка, кидал камешки, выгибаясь всем телом.

– Слушай, он ее к себе на дачу возил, – сказала, все так же внимательно глядя на ребят на берегу и застегивая молнию.

– Кого? – Мурад посмотрел в окно.

– Катьку. Они там ночевали. – Настя одернула свитер, повернулась к Мураду: – Я в порядке?

– Что?! Она не девочка?! – с ужасом в глазах прошипел Мурад.

– Говорит, ничего не было.

– Не врет?

– Она не умеет. – Настя снисходительно скривилась на Мурада.

Мурад подошел к окну, посмотрел долго на Катю с Алексеем, повернулся:

– Вот почему не она, а ты стоишь на рынке.

Настя нервно и небрежно глянула на Мурада. Они оделись, вышли на солнышко, Настя задрала голову на небо и спросила расслабленно, как будто просто так:

– А для тебя рынок – лучшее место на белом свете?

– Что-о? – теперь Мурад смотрел на Настю снисходительно, как на дурочку. – Это в ваших ленивых и нелюбопытных, – Мурад поднял палец, – это не я сказал – русских бошках азербайджанцы только торговать умеют. – Он говорил беззлобно, улыбался весело, но видно было, что Настины мозги он ценит невысоко.

– А что вы еще умеете?

– Мы лучшие нефтяники! Мы чемпионы мира по шахматам, мы …

– Да ладно, я просто так спросила. Где шашлык будем делать? – Она пошла к беседке и добавила негромко. – Вы еще самые богатые и щедрые… и честные, блин.

– Что-о? – не расслышал Мурад.

– Проехали, про шашлык спрашиваю, – крикнула, не поворачиваясь, Настя.

К турбазе подъехал микроавтобус, из которого стали выходить девчонки с рынка. Сторож открыл ворота, и автобус въехал на территорию.

Перетаскали все в беседку. Мурад засучил рукава и взялся за шашлык, девчонки накрывали стол, молдаванин Ваня разливал сладковатое вино из пластиковых пакетов по пластиковым стаканчикам, раздавал их и поднимал один и тот же тост:

– Нашей Насте двадцать пять, Настя ягодка опять!

Все чокались, мяли стаканчики, плескали вино, в беседке было шумно, суетно и тесновато. Катя с Алексеем стояли на ступенях. Алексей пил водку, Катя – сок. Когда Ваня в очередной раз запел про ягодку, Настя, нарезавшая сыр, прервала его:

– Такой тост мы уже пили, скажи еще какой-нибудь!

Ваня, поднесший уже стаканчик к губам, растерялся, даже покраснел остреньким носом и сказал:

– За самую красивую продавщицу на нашем рынке!

Девчонки засмеялись, переглядываясь.

– Ну, Ваня, тебе Машка сегодня даст! – прозвучал чей-то звонкий приговор.

– Или не даст! – захохотал Мурад; он закончил насаживать шашлык, положил последний шампур в общую кучу, пошевелил разожженные угли и поднял мокрой от мясного сока рукой свой стаканчик: – Присоединяюсь! За самую красивую и самую двадцатипятилетнюю Настю. Давайте!

К беседке приближался Октай с незнакомым парнем спортивного вида.

– О! Какие люди! – расцвел Мурад и, схватив полотенце и вытирая руки, стал выбираться из беседки: – Славик, дорогой!

Они поздоровались. Мурад повернулся ко всем.

– Прошу любить и жаловать! Вячеслав, чемпион мира по боксу! А?! Девушки, не зевайте!

Славик был одет в спортивный костюм от «Боско» с яркой надписью «Россия» на груди и спине. Он был очень крепкий, раскачанные ноги и плечи бугрились сквозь дорогой трикотаж, но хотел выглядеть еще круче: ноги ставил широко и косолапил, и руки… ну никак не опускались вдоль тела, а торчали от изобилия сил в разные стороны. Октай передал Насте пакет с подарком. В нем были духи и бутылка виски. Настя поставила бутылку на стол, стала вскрывать духи.

– У меня тоже подарок! – напомнил Алексей Кате.

– И у меня…

– Отзови ее, я сейчас принесу. – Алексей побежал к домикам.

Катя отдала Насте маленькую коробочку. Блеснуло тонкое золотое колечко с небольшим красным камешком.

– Ой, Катька, это что? Рубин?

– Нет, гранат.

– Какой красивый! Дорогой?! Я такой хотела как раз, я тебе говорила… – Настя обняла Катю и шепнула на ухо. – А эти толстячки бедненькие на туалетную воду разорились… – она презрительно скорчилась.

У Алексея в рюкзаке были коробки с айподом и небольшими колонками. Он не стал доставать, показал, приоткрыв рюкзак. Головой кивнул.

Настя растерянно смотрела на Алексея:

– Ты что, богач? Ну, вы даете! – Она обернулась на Катю: – Это ты ему сказала?

– Колонки вай-фай, без проводов… – Алексей уже малость набрался и весело блестел глазами.

– Можешь включить? Записи есть?

– Можно радио поймать. – Алексей стал распаковывать: – Насть, а этот Славик, правда, чемпион мира?

– Да нет, он у них крыша какая-то, – Настя постучала себя по плечу, обозначая погоны.

– Что хочешь? – Алексей достал айпод из коробки.

– Поставь «Русское радио»… или «Шансон».

Из беседки раздался взрыв хохота – Мурад развлекал девчонок, анекдоты травил. Он знал их тьму и рассказывал очень смешно. Октай со Славиком стояли возле шашлыка, пили виски. Октай со знанием дела следил за мясом не мангале.

– Какие большие куски, – удивился Алексей, показывая Октаю на шашлык, – прожарятся?

– Э-э-э, – доброжелательно-презрительно отвечал Октай, надрезая кусок, – я их столько покрутил в своей жизни… Хо-хо! – он жевал мясо, толстые губы лоснились жиром.

– Девушка, вот, попробуйте! – Октай отрезал еще кусочек и на кончике ножа протянул Кате.

Катя не знала, как взять, растерянно посмотрела на столик у мангала, Октай рукой снял мясо с ножа и, улыбаясь, протянул к Катиному рту. С пальцев и ладони капал жир. Катя отстранилась, вежливо взяла шашлык рукой и кивнула, благодаря.

– Тебя Катя зовут! – Октай без стеснения щупал ее глазами и улыбался как старой знакомой. – Я знаю! Давай, шашлык поедим, вина выпьем, повеселимся сегодня! Ты красивая! Я тебя еще не видел!

У Кати зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Она отдала мясо Алексею, извинилась и отошла.

– Катюха-сестренка, сто лет тебя не слышал! Как живешь, родная?

– Федор! – обрадовалась Катя брату и пошла в сторону от беседки.

– Ребята позвонить дали, как дела? Хорошо пристроилась, мать говорит? В дорогом кабаке? Откинусь, приеду к тебе пожевать по-нормальному! Ха-га! Недолго осталось… Катька, тут у меня одна маза нарисовалась…

– Федь, говори нормально! – поморщилась Катя.

– Мне телефон на пять минут дали, Катюха… Я не на воле. Я тебе про деньги писал, не надо пятнадцать… Если найдешь сотню, могу раньше выйти… по УДО, по условно-досрочному освободить могут. Надо начальнику занести. Что скажешь? Тут надежно все, не думай. Выйду, отдам, ты меня знаешь! Клянусь тебе! Работу мне там подыскивай! Только не пыльную! – Он опять засмеялся. – Что скажешь?

– Я подумаю, Федя, но у меня нет сейчас, и отцу надо…

– Я выйду, вдвоем быстрее заработаем! Через две недели, максимум через месяц могут выпустить! Ты только матери не говори, – спохватился Федор. – Не хочу у нее просить, сама понимаешь…

– У нее и нет, она бабушкин дом продала…

– Кать, не могу больше говорить, всё, привет тебе, я на тебя надеюсь. Давай, люблю тебя, сестренка!

Катя стояла далеко в стороне, на кромке воды. Солнце давно село, становилось холодно. Озеро уже не переливалось красками, серо плескалось у ног, лес на другом берегу просто темнел. Пахло тяжелой осенней сыростью. В беседке горел свет, раздавался смех и веселые пьяные крики. Катя обернулась. Все стояли за столом. Кто-то говорил тост. Играл Лешин подарок – радио «Шансон», кажется.

В центре стола красиво прожаренной горой дымился шашлык, его запах царил в беседке и вокруг. Октай с одной стороны, Мурад с другой раздавали. Все уже были хорошо веселые, шутили, тянули руки с бумажными тарелками. Две девушки курили на ступенях:

– Татьяна как на овощи перешла, до двухсот тысяч в месяц имеет…

– С овощами легче… да и опытная она – и с весами ловчит, и клиенты ее любят – тоже уметь надо…

Обычно скромный Ваня раздухарился, махал невпопад руками, плескал вино мимо стаканов:

– Э-э, у нас, знаешь, сколько вина! Молдова одна может всю Россию вином залить! И цуйкой! Вы водку пьете… – презрительно скорчился молдаванин: – а у нас цуйка!

– Ваня, я з Украйны, очнись!

– Да какая разница, вы из пшеницы гоните, а мы из слив и из яблок! – Он важно выставил палец в небо. – Понимаешь?! Из груш тоже…

– Да ладно, ты уже сто раз рассказывал, – перебила Настя. – Скажите кто-нибудь тост, что ли. А то напьетесь…

– Давайте, я скажу, – негромко сказал Октай, вытерся салфетками и взял в руку стакан с виски. – Дорогая Настя… – все притихли: – Ты красивая девушка, настоящая русская красавица, я не хочу никого обидеть, но такие, как ты, встречаются нечасто. Хочу выпить за того мужчину, в чьих руках ты расцветешь, как утренняя роза. Свежая и прекрасная! Желаю тебе такого мужчину, потому что главное в женщине, – он сделал паузу: – ее мужчина!

Алексей шел навстречу возвращающейся Кате.

– Что-то случилось? – спросил пьяненько.

– Федор звонил…

– И что?

– Сто тысяч просит! – Катя устало замотала головой.

– Сто тысяч?! – нахмурился Алексей и потер себе лоб.

– Говорит, могут досрочно освободить. Клянется, – усмехнулась, – он, когда клянется, я ему совсем не верю.

– Может, не давать… – Алексей присел к воде, намочил руки и приложил к лицу. Фыркнул и тряхнул головой, пытаясь сбросить с себя хмель. – Все. Я больше не пью.

– Матери будет звонить… – Катя думала, вспоминала разговор с братом. – Он так изменился, я не представляю, как с ним можно будет разговаривать? Он совсем другой, говорит по-другому, какой-то глупый…

Алексей думал о чем-то, потом вытер капли, повисшие на носу:

– Знаешь, как можно сделать, я могу у отца взять взаймы эти сто тысяч, надолго. Отправишь ему, и если обманет, то больше уже ничего!

– Нет, – не согласилась Катя.

– Почему?

– Отдавать как?

– Отдашь, когда будут. Для отца эти деньги небольшие, он легко даст.

– А что ты ему скажешь?

– Скажу для подруги, объясню все, он поймет, – настаивал Алексей.

– Что, прямо все объяснишь?

– Все как есть, а что?

– И он даст?

– На то, чтобы человек из тюрьмы вышел? Конечно!

Катя тяжело молчала.

– Знаешь что? Налей мне тоже… ты что пьешь?

– Я – водку! Ты хочешь водки? – удивился Алексей.

– Нет, водку я, наверное, не сумею. Я однажды самогон пробовала…

– Но вино у них плохое… а ты выпить хочешь? – не понимал Алексей.

– Да. – Не очень уверенно ответила Катя.

– Тогда водку лучше… немного, – Алексей с осторожностью, но и с отвагой алкаша смотрел на Катю. – Налить?

– Давай, с томатным соком.

– О, точно, «Кровавая Мэри»! Пойдем!