Последние дни наших отцов Диккер Жоэль

– Добрый день, месье, – произнес тот, что постарше.

Отец не ответил. Ему нужен был сын.

– Меня зовут Станислас, – продолжал мужчина. – Я из британской армии.

– Адольф Штайн, – добавил второй. – Тоже британская армия. Мое почтение, месье.

Лицо отца немедленно оживилось снова:

– Великолепно! Вас сын послал? Ве-ли-ко-лепно! Да, я с первого взгляда все понял! Что вы такие насупленные? Вы из Женевы? Где же мой сын? Он скоро придет? Чемодан у меня готов. Поезд в два часа дня, я не забыл.

Дофф и Станислас переглянулись: они мало что поняли, но вид у отца был такой восторженный… Они никак этого не ожидали.

– Входите, входите, господа. Хотите обедать?

– Не знаю… – ответил Станислас.

Дофф промолчал.

– Как это не знаете? Значит, голодны, но боитесь меня побеспокоить! Ох уж эти англичане, такие всегда вежливые. Потрясающий народ, вот вы кто. Ну-ну, не стесняйтесь. Заходите, надеюсь, всем хватит, я только на двоих рассчитывал.

Гости послушно двинулись вслед за отцом.

– А в котором часу подойдет Поль-Эмиль?

Дофф и Станислас снова в ужасе промолчали, не сразу найдя в себе силы ответить. Наконец Станислас выговорил:

– Поль-Эмиль не придет, месье.

На лице отца отразилось разочарование.

– А, вот как… Как жаль… Никак у него не выходит освободиться. Из-за Тихого океана, да? Проклятый океан, пусть бы американцы сами там разбирались.

Агенты в недоумении переглянулись, а отец, скрывшись на минуту на кухне, принес еще тарелку и дополнительные приборы.

– Я не могу… – шепнул Дофф Станисласу. – Слишком тяжело… Не могу.

– К столу! – позвал отец, внося дымящееся блюдо.

Они уселись за стол, но Дофф, терзаясь мыслью о том, что они собираются сделать, сразу вскочил.

– Простите, месье, но… Срочное дело! Только что вспомнил. Очень невежливо с моей стороны так уходить, но дело исключительной срочности.

– Исключительной срочности! Никаких проблем! – весело воскликнул отец. – Все совершенно нормально! Я же вижу, как мой Поль-Эмиль занят этим Тихим океаном! Война – дело серьезное, днем и ночью. Приходится приноровляться.

Дофф, стыдясь своей трусости, повернулся к Станисласу, но тот кивком успокоил его: он сам известит отца.

– Вы вернетесь к десерту? К кофе?

– Наверняка… Если нет, не ждите меня!

Он сюда уже не вернется.

– Кофе у меня, само собой, не настоящий. Все равно будете?

– Да, настоящий, не настоящий – мне все равно!

И поспешно выскочил из квартиры.

Он сбежал вниз по лестнице и в смятении уселся на ступеньках у входа. Консьержка вышла из своей каморки, оглядела его.

– Вы кто такой? – спросила она.

– Лейтенант Штайн, британская армия.

Он представился военным, чтобы она оставила его в покое.

– Пшу пщения, офицер. Бывают, знаете ли, мародеры.

Дофф не слушал: он злился на себя – бросил Станисласа одного выполнять невыносимую задачу.

Но консьержка все стояла и смотрела на него. Она молчала, но ему мешало ее присутствие – он хотел остаться один. Он достал удостоверение:

– Я же сказал, британская армия. Можете работать дальше.

– У меня перерыв.

Дофф вздохнул.

Она с любопытством разглядывала его и в конце концов спросила:

– Вы английский агент? Как Поль-Эмиль?

Лицо у Доффа внезапно потемнело:

– Вы о чем? – грубо спросил он.

– Ой, я не хочу проблем! Просто интересно, из той же вы службы, что и малыш Поль-Эмиль… Ну и все…

Дофф был в ужасе: откуда консьержка знает о связи Пэла со спецслужбами? Та пошла было к себе в каморку, но он встал:

– Погодите! Что вам известно о Поле-Эмиле?

– Знаю только то, что должна знать. Может, и получше вашего… Он тут всегда жил, с родителями. Когда мать умерла, я даже за ним присматривала. Папаша, небось, и забыл, перестал мне подарки делать на Рождество. Бедняга, совсем у него мозги набекрень… Вы, поди, скажете, после того, что с сыном случилось, это и нормально.

Дофф нахмурился. Откуда эта перечница знает про Пэла, если даже отец явно не в курсе?

– А что случилось с Полем-Эмилем?

– Ну, вы-то небось знаете, коли тут сидите. Так вы агент вроде него или нет?

– Кто вам об этом сказал? – настаивал Дофф.

– Ну, немец сказал. Когда Пэла тут схватили, в этом самом коридоре. Немец и говорит Полю-Эмилю: “Я знаю, что вы британский агент”. Вы, стало быть, говорите, что вы из армии ростбифов, вот я и подумала спросить, знаете ли Поля-Эмиля. Вот и все.

В голове у Доффа теснились сотни вопросов: значит, консьержка видела Пэла прямо здесь? С каким-то немцем? Значит, Пэл приезжал в Париж к отцу… Но зачем? На секунду у Доффа мелькнула мысль сходить за Станисласом, но он передумал. Предложил консьержке зайти к ней в каморку и спокойно поговорить. Та была в восторге: наконец кто-то проявил к ней интерес, да еще и солдат такой красивый!

Дофф уселся, консьержка суетилась, предложила ему настоящего кофе, который хранила для особых случаев. Какой красивый военный – обаятельный, голос такой глубокий, к тому же лейтенант армии Ее Величества, это вам не фунт изюму! Она была гораздо старше него, годилась ему в матери, но мало ли молодых людей, которым нравятся зрелые женщины? Она ненадолго заперлась в ванной.

* * *

– Как хорошо все англичане говорят по-французски, с ума сойти… – сказал отец.

Его уже раньше потрясла чистая речь Вернера.

Станислас не понял, ему это ни о чем не говорило. Они по-прежнему ели и молчали. Горячее, потом десерт.

Отец заговорил только под конец обеда:

– Так скажите же мне… Зачем вы пришли?

– Поговорить о вашем сыне. У меня плохие новости, месье.

– Он погиб, да? – внезапно спросил отец.

– Да.

Отец подозревал это с первой минуты, когда их увидел. А может, и с самого начала. Два отца смотрели друг на друга. Их сын умер.

– Мне очень жаль, месье, – прошептал Станислас.

Отец сидел с бесстрастным лицом. День, которого он так страшился, настал: сын погиб, он больше не вернется. Ни слезинки не текло по щекам старика, крик не вырвался из его груди. Пока еще нет.

– Как это случилось?

– Война. Все эта проклятая война.

У отца кружилась голова.

– Расскажите про сына, офицер. Расскажите мне про сына, я так давно его не видел, боюсь, я все забыл.

– Ваш сын был храбрый.

– Да, храбрый!

– Он был великий солдат. И верный друг.

– Верный, да, всегда!

– Мы звали его Пэл.

– Пэл… Красиво!

Тиски невыносимого горя мало-помалу сжимали тело отца. Он с трудом дышал, мир вокруг него как будто постепенно цепенел. Длинная дорожка слез потекла по его лицу. Жемчужины муки.

– Рассказывайте, офицер! Говорите! Говорите!

И Станислас рассказал все. Он говорил об их учебе, об Уонборо, о Локейлорте, Рингвэе, Бьюли. Говорил о группе, о шалостях Толстяка, о мужестве, с которым они преодолевали трудности. Рассказал о всех трех годах, что они провели вместе.

– Там была и его невеста, Лора? – вдруг спросил отец.

Станислас осекся на полуслове:

– Откуда вы знаете про Лору?

– Поль-Эмиль говорил о ней.

Старый летчик вытаращил глаза:

– Как он мог вам о ней говорить?

– Рассказывал, когда приезжал сюда.

Станислас не мог опомниться:

– Он приезжал сюда? Но когда же?

– В прошлом году, в октябре.

– Сюда? В Париж? – задохнулся офицер.

– Да-да. Такое было счастье его повидать! Это был прекрасный день. Самый прекрасный. Он хотел, чтобы мы вместе уехали. В Женеву. Но я с ним не поехал. Хотел немного подождать. По крайней мере до завтра. Мы условились, что он придет еще, но он так и не пришел.

Станислас бессильно откинулся на спинку стула. Что Пэл натворил? Приехал повидаться с отцом? Приехал в Париж повидаться с отцом? Поставил под угрозу безопасность товарищей, чтобы повидаться с отцом? Но почему? Господи, почему?

По лицу отца текли слезы, но голос не срывался:

– Знаете, я не волновался. Не очень. Ведь он присылал открытки.

– Открытки?

Отец грустно улыбнулся:

– Да, почтовые открытки. Ах, какие открытки! Он выбирал самые красивые.

Он поднялся, пошел к камину и разложил их на столе перед Станисласом.

– Когда он сказал, что уезжает, это было… – он секунду подумал, – в сентябре 41-го, я просил мне писать. Чтобы мне было не так страшно за него. И он сдержал обещание. Вы сказали, верный? Он такой и был. Верный.

Станислас в ужасе читал открытки, одну за другой. У него тряслись руки. Десятки открыток, по большей части от Кунцера. Но Станислас этого не знал. Он понимал только одно: Пэл нарушил все правила безопасности. Знал о последствиях и все равно нарушил.

– Как эти открытки попали к вам?

– Они были в почтовом ящике. Без марки, в конверте. Как будто их кто-то приносил…

Пэл, Пэл, что ты наделал! Станисласу хотелось рухнуть на пол от отчаяния: тот, кого он считал своим сыном, оказался предателем! Даже его Пэл не был человеком. Его трясло. Пэл вернулся в Париж повидать отца. Абвер наверняка поджидал его – видимо, его выследили, он провалился. Увлек за собой Фарона. И беременную Лору. Бросил их в пасть немцам. Может, позвать Доффа? Нет. Ни за что. Дофф не должен ничего знать, никто не должен ничего знать. Хотя бы ради Филиппа, чтобы ему никогда не пришлось стыдиться отца, как сегодня стыдится он. Он не знал, что и думать. Нужно ли отрекаться от того, кого любил как собственного сына?

– Куда Пэл хотел вас увезти? – спросил Станислас.

– В Женеву. Говорил, что там мы будем в безопасности.

– Почему вы не уехали?

– Я не хотел сразу уезжать. Не так вдруг. Хотел попрощаться с квартирой, с мебелью. Я же говорю, мы должны были встретиться назавтра, здесь. Пообедать, а потом, в два часа дня, сесть на поезд. В Лион. Я ждал, боже, как я ждал. Но он так и не пришел.

Станислас взглянул на рыдающего отца. Но уже без жалости. Сын приехал за ним в самый критический момент войны, а папаша пожелал прощаться со своей рухлядью. В глубине души Станислас надеялся, что Пэла задержали в тот же день. Надеялся, что это случилось не назавтра, что тот не вернулся к отцу опять уговаривать его ехать. Это значило бы, что Пэл не способен взбунтоваться против отца. Не способен на неизбежный бунт сыновей против отцов. Наверно, Пэл испугался последних роковых дней – последних дней отца. Но последние дни наших отцов не должны быть днями скорби, это дни будущего и вечного обновления. Ибо в последний день отца Пэл как раз сам становился отцом.

– Что теперь со мной будет? – сокрушался отец.

Он не хотел жить.

– У Пэла есть ребенок.

Отец просиял:

– От Лоры?

– Да. Красивый мальчик. Ему почти полгода.

– Вот это новость! Я дедушка! Сын как будто не совсем умер, да?

– Да. Вроде того.

– А когда я смогу увидеть ребенка?

– Когда-нибудь… Скоро… – солгал Станислас. – Он сейчас в Лондоне, с матерью.

Лоре нельзя встречаться с отцом. Ей нельзя знать, что сделал Пэл. Он вернется в гостиницу, соврет ей, скажет, что отец скончался, сделает все, чтобы она никогда не узнала. Договорится с Доффом, но и ему не станет ничего объяснять. Никто не должен узнать, никогда. Он убьет папашу, если понадобится, лишь бы тайна жила вечно. Да, убьет, если так будет нужно!

* * *

– Расскажите мне подробно об этой истории, – приказал Дофф консьержке, когда та наконец явилась с подносом, кофейником и печеньем.

Он почувствовал, что она надушилась.

– Начиная с чего подробно? Со смерти матери?

– Нет! Всю эту историю с немцем. Подумайте хорошенько, это важно.

Она вздрогнула от радости – у нее важный разговор!

– Это было год назад, капитан. В октябре, я тот день прекрасно помню. Я сидела тут в кресле, вот в этом самом. Да, в этом.

– Что дальше?

– Я услышала какой-то гвалт в коридоре, прямо тут, под моей дверью. Знаете, полковник, стены тут тонкие, а дверь – чисто картонка. Зимой, если подъезд чуть подольше открыт, на меня дует, холод так и лезет в гостиную, да, месье, чисто картонка.

– Значит, вы услышали шум в коридоре…

– Он самый. Мужские голоса. Французские слова и немецкие, даже ухо к стенке прижимать не надо. Открываю я дверь, тихонечко, даже, можно сказать, приоткрываю, то есть чуть-чуть открываю, только чтоб видеть… Я так часто делаю не чтобы шпионить, а чтобы знать, не мародеры ли вдруг. В общем, гляжу и вижу малыша Поля-Эмиля, я его так давно не видела! И вижу еще мужчину, который грозит ему револьвером. Этого подонка я уже раньше видела, он сюда ко мне приходил, вопросы разные задавал.

– Какие вопросы?

– Про Поля-Эмиля спрашивал, про его отца и про Женеву.

– Женеву?

– Ну сын-то в Женеве был, в банке. Директором вроде. Но я ничего лишнего не сказала, только чтобы он отвязался, вот.

– А кто это был такой?

– В первый раз сказался французским полицейским. Но после, когда я его в коридоре-то увидела с пистолетом, да и говорил он с двумя другими, я их прежде не видела, на своем фрицевом языке, тут я поняла, что он немец.

– Вам известно его имя? – перебил Дофф. Теперь он делал пометки в блокноте с зеленой кожаной обложкой.

– Нет.

– Ладно. Дальше…

– А потом, мой генерал, этот грязный немец швырнул Поля-Эмиля в чулан, прямо слева от входа. Теперь мне видно не было, но я слышала, что он его нещадно бил и говорил, чтоб тот выбирал. Говорил (она изобразила грубый немецкий акцент): “Я знаю, что вы английский агент и что в Париже есть другие агенты”. Примерно так, только без акцента, он по-французски чисто говорил, я потому и не заподозрила ничего, когда он сказал, будто он французский полицейский.

– Выбирал что?

– Если Поль-Эмиль заговорит, немец не причинит зла его отцу. А если нет, отец кончит дни как поляки, что-то вроде того.

– И?

– Он заговорил. Я не все слышала, но Поль-Эмиль заговорил, и они его увели. А тот грязный немец потом сюда часто приходил. Не спрашивайте зачем, я понятия не имею, только знаю что сама видела. А потом, когда Париж освободили, исчез, само собой.

Дофф потерял дар речи: Пэл сдал Фарона, сдал Лору. Ту, что он любил. Нет, это невозможно… Как он мог послать Лору на смерть? Какой хаос устроил Пэл, приехав сюда! Но зачем? Дофф решил, что никто не должен ничего знать – ни Станислас, никто. Он будет хранить секрет всю жизнь, до самой смерти. Филипп не узнает правды о своем отце.

Доффу было дурно, жарко, у него ломило голову. Он резко встал, едва не опрокинув поднос с так и не выпитым настоящим кофе.

– Вы уже уходите, мой генерал?

Дофф сурово смотрел на консьержку:

– Вы кому-нибудь рассказывали эту историю, кроме меня?

– Нет. Даже отцу. Очень уж я боялась немца, он все время сюда ходил.

– Вы умеете хранить тайны?

– Да.

– Тогда ни слова больше про эту историю. Никогда, никому. Забудьте ее, унесите с собой в могилу… Это государственная тайна, тайна мирового значения.

Напрасно она пыталась возражать. Дофф властно, медленно, угрожающе произнес:

– Вы обязаны хранить тайну. Иначе я велю расстрелять вас за измену родине!

Она в ужасе вытаращила глаза.

– Паф! – Дофф сложил пальцы в виде пистолета, изображая казнь. – Пиф-паф!

При каждом “выстреле” она подскакивала. Год назад с ней точно так же разговаривал немец. Право слово, эти военные – все негодяи, все до единого.

* * *

Станислас спустился по лестнице и вышел из дома. Дофф курил на тротуаре, ждал его. Они переглянулись и дружно вздохнули.

– Ну вот, – сказал Станислас.

– Ну вот, – отозвался Дофф.

Молчание.

– Как он воспринял новость?

– Да ничего…

Дофф понурился:

– Знаешь, Стан, по-моему, закрою я это дело… Все сказано, и нечего больше сюда приходить. Роковая случайность.

– Да-да, закрыть дело. Роковая случайность. И добавить нечего, и ходить сюда незачем. Какая подлость эта война…

– Подлая война.

Они двинулись в сторону Сены.

– А Пэл настоящий герой, верно? – добавил Станислас.

– Герой, это точно.

Они не сразу вернулись в отель. Им надо было немного выпить.

66

Лора позвонила в дверь около трех часов дня.

Почему Станислас и Дофф не вернулись в гостиницу? Ушли около половины двенадцатого, она четыре часа просидела в номере, с вечера не выходила на улицу. Она волновалась – сколько можно ждать? – и решила сходить на улицу Бак. Положила Филиппа в коляску и отправилась к отцу.

Он открыл: думал, что вернулся Станислас. У него уже не было сил сдерживать горькие слезы, но он все-таки открыл.

Увидев заплаканного старика, Лора поняла, что Станислас и Дофф известили его. Но почему они потом не вернулись в гостиницу?

– Здравствуйте, месье. Я Лора… Станислас вам про меня говорил?

Он грустно улыбнулся и кивнул. Лора. Теперь и она приехала. Из Лондона? Уже? Да какая разница. Он нашел ее изумительной.

– Значит, это вы отец Поля-Эмиля… – пробормотала она со слезами на глазах. – Он столько мне о вас рассказывал…

Он снова улыбнулся.

– Милая, милая Лора… Вы еще красивее, чем я себе представлял.

Охваченные внезапным порывом, они крепко обнялись, все трое.

– Это мой внук?

– Его зовут Филипп. Филипп… Как вас. Красивый, правда?

– Великолепный.

Они уселись в гостиной и стали смотреть друг на друга, молча, печально. А потом Лора по просьбе отца стала рассказывать о Пэле, как прежде Станислас. Говорила о Лондоне, об их счастливых минутах. Говорила, что, как ей кажется, Филипп похож на отца, и дед соглашался. Мать говорила, а Филипп у нее на руках смеялся и лепетал – начинал свой великий разговор с миром.

Отец переводил взгляд с молодой женщины на ребенка, раз за разом, без конца. Они семья его сына, его потомство. Его имя не умрет. Слезы все текли и текли по его щекам.

Они проговорили почти два часа. В пять отец, выбившись из сил, предложил Лоре прийти завтра.

– У меня был тяжелый день, мне надо побыть одному, понимаете?

– Конечно. Я так счастлива, что наконец повидала вас.

– Я тоже. Приходите завтра пораньше. Нам еще столько нужно друг другу сказать.

– Завтра. Рано утром.

– Вы любите пирожные? – спросил отец. – Я могу купить на завтра торт.

– Торт, – отозвалась Лора. – Отличная идея. Съедим его вместе и поговорим еще.

Они обнялись, он поцеловал внука. И она ушла.

На улице ей захотелось пройтись. От ходьбы станет легче. Завтра она пригласит отца в поместье в Сассексе. Быть может, он захочет сказать несколько слов. Быть может, он немного поживет в Лондоне. Ради Филиппа. Она улыбнулась. Впереди было будущее.

* * *

Толстяк вышел от отеля “Сесиль”, где находился французский офис УСО. После ухода Саскии он еще долго стоял у “Лютеции” и случайно встретил какого-то офицера, который объяснил, что ему надо туда сходить, урегулировать свой статус: он уже сам не знал, кто он такой – то ли английский агент, то ли французский гражданин.

В “Сесиль” его приняли сразу и беседовали без протокола. Сказали, что Секция F распущена и он может, если на то будет его желание, вступить в ряды французской армии в том же звании, какое получил в УСО, – лейтенантом.

– Нет, спасибо, – отказался Толстяк. – Хватит с меня войны, хватит всего.

Собеседник, пожав плечами, попросил гиганта подождать, а потом вручил ему свидетельство о том, что он принимал активное участие в военных действиях. И все. Ни барабанов, ни военного салюта, даже бумажки никакой подписать не дали. Ничего. Спасибо и до свидания. Толстяк лишь улыбнулся, он не был в обиде. УСО как зажглось, так и угасало – величайшая импровизация за всю историю войны.

Страницы: «« « ... 1112131415161718 » »»