Разобранные Шустерман Нил

Риса качает ребенка, безуспешно стараясь утихомирить его.

– Мы ищем Соню.

– Вы ее нашли. Что вам нужно?

– Нам нужна… ну… как бы это сказать… помощь, – объясняет Риса.

– Да, – подтверждает Коннор, – один человек сказал нам обратиться к вам.

Старушка смотрит на них с подозрением.

– Это как-то связано с сегодняшним происшествием в школе? Вы Клапперы?

– Вы считаете, мы похожи на Клапперов? – спрашивает Коннор.

Пожилая дама смотрит на него, недоверчиво прищурившись.

– А кто их знает, как они выглядят.

Коннор смотрит старушке прямо в глаза и щурится так же, как она. Сжав кулак, он изо всех сил ударяет им в стену, так сильно, что на костяшках пальцев появляются ссадины, а небольшая акварель с фруктами, висевшая на гвозде, падает. Коннор ловит ее на лету и кладет на стойку.

– Видите? – спрашивает он. – Моя кровь не взрывается. Если бы я был Клаппером, здесь все бы взлетело на воздух.

Пожилая дама негодующе смотрит на Коннора, но он, хоть и с трудом, выдерживает взгляд. Глаза у старушки усталые, но в глубине по-прежнему прячется неукротимая воля…

– Видишь горб? – спрашивает Соня. – Я его заработала, рискуя жизнью ради людей вроде тебя.

Коннор продолжает смотреть пожилой даме прямо в глаза.

– Что ж, значит, мы ошиблись адресом, – говорит он, бросая взгляд на Рису. – Пошли отсюда.

Он разворачивается, чтобы уйти, но в этот момент старушка ловко и больно охаживает его палкой по голеням.

– Не торопись, – говорит она. – Ханна звонила мне, так что я знала, что вы придете.

Риса, продолжая качать безутешную малышку, не выдерживает и испускает радостный вздох:

– А сразу вы нам об этом не могли сказать?

– Тогда мне было бы не так весело.

К этому моменту посетитель с кислой физиономией успел уже обойти весь торговый зал, перебирая и трогая представленные в нем предметы с видом человека, испытывающего отвращение ко всему, что есть в магазине, и вернулся к стойке.

– Во втором зале у меня имеются великолепные старинные игрушки, – говорит Соня, бросая на пожилого господина осторожный взгляд. – Прошу вас, пройдите туда, я скоро к вам присоединюсь и все покажу. И бога ради, – добавляет она уже шепотом, обращаясь к Рисе, – накорми этого несчастного ребенка!

Вход во второй зал скрывается за дверью, задрапированной чем-то вроде старинной душевой занавески. Если в первом зале еще как-то можно перемещаться, то во втором вещей столько, что пройти практически невозможно. Чего там только нет: сломанные рамы для картин, ржавые птичьи клетки и прочее барахло, не признанное хозяйкой пригодным для продажи. Мусор с помойки.

– Думаешь, старушка нам поможет? – спрашивает Коннор. – Да она, похоже, и со своими делами справиться не в состоянии!

– Ханна сказала, что поможет. Я ей верю.

– Как человек, выросший в интернате, еще может доверять людям?

Риса сердито смотрит на Коннора и протягивает ему ребенка.

– Подержи-ка, – говорит она, осторожно передавая. Впервые она доверила ребенка Коннору. Взяв девочку, он обнаруживает, что она гораздо легче, чем ему казалось. Странно, что такое громкое существо – и почти ничего не весит. Малышка продолжает плакать, но уже не так отчаянно, – видимо, устала.

Теперь их с ребенком ничего не связывает. Рано утром его можно снова подкинуть кому-нибудь… Подумав об этом, Коннор ежится, ему неприятно. Казалось бы, они ничего не обязаны делать для малышки. Она оказалась у них по его глупости, они не ее родители. Коннору рано иметь детей, но мысль о том, что ребенка нужно отдать людям, которым малышка нужна еще меньше, чем ему, приводит его в бешенство. Усталость и грусть смешиваются и превращаются в ярость. Когда такое случалось с Коннором дома, он всегда попадал в неприятности: переставал адекватно воспринимать окружающих, бросался на людей, дрался, обзывал учителей, дрался или нарочно выезжал на скейтборде на оживленный перекресток.

– Почему ты все время пытаешься покалечиться? – спросил его однажды отец, рассерженный очередной выходкой.

– Не знаю, – бросил в ответ Коннор, – может, меня пора на разборку отдать.

В то время шутка казалась ему смешной.

Риса открывает холодильник, в котором, как и в комнате, яблоку негде упасть. Достав пакет молока, она находит миску и ставит на край стола. Коннор с интересом наблюдает, как Риса осторожно, чтобы не расплескать, наливает молоко.

– Это же не кошка, – говорит он, – лакать не будет.

– Я знаю, что делаю, – отзывается Риса.

Пошарив по ящикам стола, девочка находит чистую ложку, забирает у мальчика малышку и присаживается на стул. Ребенка Риса держит куда искуснее, чем Коннор. Погрузив ложку в миску, она набирает в нее молоко, подносит к лицу ребенка и опрокидывает в открытый ротик. Девочка, подавившись, кашляет, но Риса быстро кладет ей в рот указательный палец, и малышка начинает сосать его с удовлетворенным видом. Через несколько секунд Риса сгибает палец, не вынимая его, зачерпывает ложкой новую порцию молока и снова выливает в ротик. На этот раз все проходит отлично – девочка, причмокивая, сосет палец и глотает молоко.

– Ух ты, круто, – говорит Коннор с восхищением.

– Мне приходилось дежурить в детском отделении интерната. Там меня кое-чему научили. Будем надеяться, что нет непереносимости лактозы.

Девочка успокаивается, и все, что случилось за день, неожиданно наваливается на них… Коннору кажется, что веки налились свинцом, но позволить себе уснуть он не может: они все еще в опасности. Наверное, они всегда будут в опасности. И он не может сейчас отпустить свой контроль. Перед глазами все плывет, а мысли устремляются куда-то вдаль. Интересно, думает он, родители продолжают меня искать, или ищут только полицейские? Он вспоминает Ариану. Как бы все сложилось, если бы она пошла с ним, как обещала? Их бы поймали в тот же вечер, вот что. У Арианы, в отличие от Рисы, опыта выживания нет. Она не так решительна, и смекалки Рисы у нее нет и в помине.

Вспомнив Ариану, Коннор чувствует, как на него накатывает волна грусти. Он скучает по ней, но не так сильно, как ожидал. Как скоро она его забудет? А другие? Это произойдет быстро. С теми, кого отдали на разборку, всегда так.

Коннор знал ребят, учившихся в его школе и исчезнувших в одночасье. За последние два года их было немало. Однажды они просто не приходили, и все. Учителя говорили, что они «уехали» или «в списках больше не значатся». Но это были лишь условные обозначения. Все знали, что за ними скрывается. Их друзья говорили, что это ужасно, и горевали, но недолго, день или два, а потом забывали. Те, кого отдали на разборку, не погибали геройски и их не оплакивали. Они исчезали, как исчезает пламя свечи между пальцев – тихо и быстро.

Наконец пожилой привередливый джентльмен ушел, и Соня присоединяется к Коннору и Рисе.

– Значит, вас хотели отдать на разборку и вам понадобилась помощь?

– Да. Может быть, немного еды, – говорит Коннор, – и место, где можно поспать хотя бы пару часов. Потом мы уйдем.

– Мы не хотим быть обузой, – присоединяется к нему Риса.

– Как бы не так! Вы создаете неприятности всем, кто попадается на пути. И не просто неприятности, а настоящие проблемы. С большой буквы «П», – возражает Соня, тыча палкой в сторону Рисы. Высказавшись, она опускает трость и продолжает говорить уже более спокойным тоном: – Впрочем, вашей вины в этом нет. Вы же не просили рожать вас, как и отдать вас на разборку.

Соня смотрит то на Коннора, то на Рису.

– Если хочешь уцелеть, дорогая, – говорит она Рисе безапелляционно, – тебе нужно забеременеть от него снова. Будущую мать они на разборку отдавать не станут, а значит, у тебя в запасе будет еще девять месяцев.

У Рисы падает челюсть. Она силится что-то сказать, но не может. Коннор чувствует, как кровь приливает к лицу.

– Она не рожала… – пытается объяснить он срывающимся голосом. – Это не ее ребенок. И не мой.

Соня задумчиво смотрит на него, потом внимательно на ребенка.

– Не ваш, да? Что ж, тогда понятно, почему ты не кормишь грудью.

Она неожиданно разражается громким отрывистым смехом, услышав который Коннор и маленькая девочка вздрагивают.

Риса не пугается, она лишь слегка раздосадована тем, что ребенок перестал есть. Приходится снова повторять манипуляции с указательным пальцем и ложкой, чтобы привлечь внимание малышки к еде.

– Так вы нам поможете или как?

Соня поднимает палку и хлопает ей Коннора по плечу, потом указывает ею на огромный чемодан, облепленный наклейками таможенных служб всего мира.

– У тебя хватит сил принести сюда эту штуку?

Коннор встает, гадая, для каких целей Соне понадобился чемодан. Ухватившись за ручку, он сдвигает тяжелый кофр с места и с трудом двигает чемодан по истертому персидскому ковру.

– Не слишком много сил у тебя, да?

– А я и не говорил, что много.

Мало-помалу Коннору удается перетащить громоздкий чемодан туда, где стоит Соня, но, вместо того чтобы открыть его, пожилая леди садится на него и начинает массировать лодыжки.

– Так что же в нем? – спрашивает Коннор.

– Письма, – отвечает старушка. – Но дело не в том, что в нем. Важно то, что под ним.

Концом палки Соня отбрасывает ковер с того места, где стоял чемодан, и Коннор с Рисой видят крышку люка с массивным медным кольцом вместо ручки.

– Давай, – говорит Соня, указывая на люк концом палки. Коннор вздыхает и берется за кольцо. За откидным люком скрывается крутая каменная лестница, ведущая в темноту. Риса отставляет в сторону миску и кладет малышку на плечо, чтобы дать ей возможность срыгнуть. Покончив с этим делом, она подходит к Коннору и встает на колени рядом с люком.

– Это старый дом, – говорит Соня. – Его построили давно, еще в начале двадцатого века, когда в стране впервые был введен сухой закон. Там, внизу, прятали выпивку.

– Выпивку? – переспрашивает Коннор.

– Алкоголь, Господи! Нет, вы какие-то все одинаковые, ваше поколение. Невежды с большой буквы, вот так!

Ступени на лестнице крутые и неровные. Сначала Коннор думал, что Соня отправит их вниз одних, но хозяйка сама вызвалась показать им, что находится внизу. Она спускается не спеша, но кажется, что по лестнице она идет увереннее, чем по ровному полу. Коннор пытается поддержать старушку под локоть, но она негодующе стряхивает его руку, награждая вдобавок сердитым взглядом.

– Я что, кажусь тебе немощной?

– Ну, вообще-то да.

– Никогда не суди по внешности, – парирует старушка. – Я вот, к примеру, когда тебя впервые увидела, решила, что ты умный малый.

– Очень смешно.

Оказавшись внизу, Соня шарит рукой по стене и, нащупав выключатель, зажигает свет.

Риса изумленно вздыхает, Коннор смотрит на нее и оглядывается, пытаясь понять, что ее так поразило. В углу стоят три неподвижные фигуры: девочка и два мальчика.

– В вашей маленькой семейке пополнение, – говорит им Соня.

Ребята продолжают стоять как изваяния. Старшеклассники, как и Коннор с Рисой. Их тоже хотели отдать на разборку, это видно с первого взгляда. Усталые и измученные. «Интересно, я так же выгляжу?» – думает Коннор.

– Бога ради, прекратите на меня пялиться, – говорит Соня. – А то вы похожи на выводок крыс.

Пожилая дама начинает расхаживать по подвалу, указывая, где и что лежит.

– Здесь консервы, и нож тоже должен быть где-то тут. Ешьте что хотите, но не оставляйте объедков, а то появятся настоящие крысы. Туалет с ванной дальше. Поддерживайте там чистоту. Я схожу в магазин за детским питанием и бутылочкой. Да, кстати, здесь есть аптечка. Надо промыть рану от укуса, кто бы там тебя ни тяпнул.

Коннор старается сдержать улыбку. Старушка крайне наблюдательна.

– Сколько еще ждать? – спрашивает самый старший из ребят, прячущихся в подвале, – крепкий, мускулистый юноша. Он постоянно кидает на Коннора настороженные взгляды, считая, очевидно, его способным оспорить его роль альфа-самца.

– А тебе какая разница? – спрашивает Соня. – На деловую встречу опаздываешь?

На это парень ничего не отвечает, только скрещивает руки на груди. На запястье у него татуировка – свирепая акула скалит зубы. О да, думает Коннор, очень страшно. Я впечатлен.

– Еще четыре дня, и я избавлюсь от вас навсегда, – вздыхает Соня.

– А что будет через четыре дня? – спрашивает Риса.

– Мороженщик приедет, – отвечает Соня.

Не говоря больше ни слова, старушка с проворством, которого Коннор никак не ожидал, взбирается вверх по лестнице и захлопывает крышку люка.

– Детка, мадам Дракониха ни под каким видом не хочет говорить, что будет дальше, – говорит долговязый светловолосый парень с легкой ухмылкой, по всей видимости никогда не покидающей его лицо. Его покрасневшие глаза говорят о том, что он провел немало бессонных ночей, но прическа по-прежнему безукоризненна. Одет парень в какие-то обноски, но по едва заметным признакам можно заключить, что он из богатой семьи.

– Нас отправят в заготовительный лагерь – вот что будет дальше – и там разрежут на куски, – отвечает девушка. Она азиатка и выглядит почти так же круто, как и парень с вытатуированной на руке акулой. Волосы ее выкрашены в темно-розовый цвет, а на шее красуется кожаный чокер с острыми клепками.

Парень с татуировкой неодобрительно смотрит на нее.

– Может ты перестанешь нести чушь насчет конца света и всего такого.

Коннор замечает у парня на щеке четыре длинные параллельные царапины, сделанные определенно женскими ногтями; а у девушки-азиатки, в свою очередь, имеется синяк.

– Это не конец света, – огрызается девушка, – это просто конец нас.

– Ты прекрасна в своем нигилизме, – замечает долговязый.

– Заткнись, а?

– Ты говоришь это только потому, что ты понятия не имеешь, что это такое.

Риса многозначительно смотрит на Коннора, и он понимает, что она хочет сказать: «Неужели придется провести четыре дня с ними?» Тем не менее она делает первый шаг и представляется. Коннор, хоть и без особого рвения, присоединяется к ней.

Выясняется, что у каждого обитателя подвала, как и у каждого, обреченного на разборку, имеется своя печальная история. И все как одна – на 10 пачек бумажных платочков.

Ухмыляющегося долговязого парня зовут Хайденом. Как правильно предположил Коннор, он из ужасно богатой семьи. Родители развелись и стали делить имущество, к которому, видимо, причислили и его. Между ними произошла эпическая битва, и спустя два с половиной года после развода судебная тяжба все еще продолжалась. Единственным итогом затянувшейся войны стало соглашение о том, что каждый из родителей предпочел бы видеть сына в заготовительном лагере, нежели поступиться правом быть его опекуном.

– Если бы энергию, затраченную родителями, удалось преобразовать в электричество, его бы хватило, чтобы несколько лет обслуживать небольшой городок, – прокомментировал Хайден.

Девушку зовут Маи. Ее родители очень хотели мальчика. В конце концов сын у них все-таки родился, но после появления на свет четырех дочерей. Маи была четвертой.

– В том, что меня решили отдать на разборку, – заметила Маи, – нет ничего нового. В Китае во времена, когда правительство запрещало семьям иметь больше одного ребенка, девочек убивали направо и налево.

Имя здоровяка с татуировкой – Роланд. Он мечтал стать военным, но родился со слишком высоким уровнем тестостерона, или стероидов, или того и другого сразу, став слишком опасным даже для армии. Подобно Коннору, Роланд постоянно дрался в школе, но Коннору почему-то показалось, что последствия драк с участием Роланда были куда страшнее. Однако подвело его не это. Роланд избил отчима за то, что тот поднял руку на мать. Она, в свою очередь, вступилась за отчима и, простив мужа, ополчилась на сына, подписав разрешение на разборку.

– Это же несправедливо, – говорит Риса.

– Можно подумать, то, что случилось с тобой, справедливо, – замечает Коннор.

Роланд смотрит на Коннора в упор с ледяным выражением.

– Если ты продолжишь разговаривать с ней в таком тоне, то она может найти другого парня.

Коннор отвечает ему преувеличенно душевной улыбкой.

– Мне нравится твой дельфинчик, – говорит он, указывая на татуировку на руке Роланда.

Здоровяк шутки не понял:

– Это тигровая акула, идиот.

Коннор дает себе слово никогда не поворачиваться к Роланду спиной.

* * *

Коннор читал однажды, что акулы страдают от чудовищной формы клаустрофобии. Но они не просто боятся закрытых пространств, нет. Эти огромные рыбы физически не могут в них существовать. Никто не знает почему. Некоторые считают, что дело в металлических клетках, которыми перегораживают аквариумы: они раздражают акул. Как бы там ни было, большие акулы в неволе долго не живут.

Проведя день в подвале антикварного магазина, Коннор начинает понимать, что чувствуют акулы. У Рисы есть ребенок. Он поглощает все ее внимание, и Риса жалуется на ответственность, но Коннор понимает, что на самом деле она благодарна за то, что ей есть чем занять томительные часы ожидания. В подвале имеется вторая комната, и Роланд настоял, чтобы ее заняла Риса с ребенком. Он старательно делает вид, что заботится о ребенке по доброте душевной, но на самом деле всем ясно, что он предложил это потому, что плач малышки его раздражает.

Маи читает. В углу лежит целая куча старых пыльных книг, и Маи глотает их одну за другой. Отдав спальню Рисе, Роланд выдвигает на середину комнаты стеллаж и устраивает за ним маленькую каморку. Он сидит там с видом человека, которому не привыкать к тюремной камере. Когда Роланд не сидит за стеллажом, он занимается вопросами питания – расставляя банки с консервами то так, то этак. По его словам, он формирует для каждого свой рацион.

– Я отвечаю за питание, – заявляет он. – Теперь нас больше, и мне предстоит решить, что будет есть каждый из вас и когда.

– Я и сам могу решить, что буду есть и когда, – возражает Коннор.

– Нет, так не пойдет, – говорит Роланд. – Я здесь этим занимался, когда тебя еще не было, и буду заниматься дальше.

Он протягивает Коннору банку рубленой ветчины «Спам». Мальчик смотрит на нее с отвращением.

– Не нравится? – спрашивает Роланд. – Будешь со мной спорить, и этого не получишь.

Коннор пытается решить, стоит ли затевать с Роландом спор. Впрочем, долго размышлять в подобных ситуациях мальчик не привык – слишком уж у него горячая голова. Драка не начинается только потому, что в разговор вовремя вмешивается Хайден. Забрав банку из рук Коннора, он быстро открывает ее и начинает есть руками.

– Кто успел, тот и съел, – говорит он. – Раньше я о существовании «Спама» даже не подозревал, а теперь я его обожаю. Боже, помоги: я превращаюсь в обитателя трейлера, – добавляет он с ухмылкой.

Роланд злобно смотрит на Коннора. Тот не сдается и глаз не отводит. В конце концов он решает сказать то, что обычно говорит в таких ситуациях:

– Клевые носки у тебя, брат.

Роланд, видимо, с шуткой знаком, потому что сразу изучать свои ноги не бросается. Он ждет, пока Коннор отвернется. Однако нежелание выглядеть дурнем в разных носках берет верх, и парень украдкой смотрит вниз. Коннор улыбается: маленькая победа тоже победа.

Хайден – человек-загадка. Коннор даже не может понять, действительно ли ему забавляет то, что с ним происходит, или он притворяется, чтобы смириться с тяжелой и болезненной ситуацией, в которую он попал. Раньше Коннору не нравились чопорные маменькины сынки из богатых семей, но в Хайдене есть что-то такое, что не любить его невозможно.

Коннор присаживается рядом с ним. Мальчик исподтишка оглядывается и, видя, что Роланд удалился за стеллаж, шепотом говорит:

– Хорошая уловка с носками. Ты не против, если я ей тоже буду пользоваться?

– Да ради бога, – пожимает плечами Коннор. Хайден выуживает из банки кусок ветчины и предлагает его Коннору.

Несмотря на то что ему совершенно не хочется есть, Коннор принимает предложенную еду, хоть и думает, что в банке вместо мяса может быть что угодно. Да и Хайден взял ее не потому, что ему так нравится «Спам».

Они едят ветчину вдвоем, передавая банку друг другу, и между ними устанавливается атмосфера взаимопонимания. Поделившись консервами, Хайден недвусмысленно показал, на чьей он стороне.

– Вы хотели ребенка? – спрашивает он. Коннор отвечает не сразу. Поразмыслив, он приходит к выводу, что правда – наилучший фундамент для дружбы, пусть даже и предполагаемой.

– Это не мой ребенок.

Хайден понимающе кивает.

– Это здорово, что ты с ней встречаешься, хоть ребенок и не от тебя.

– Он и не ее тоже.

Хайден улыбается. Он не спрашивает, откуда они взяли малыша: вероятно, версия, придуманная им самим, устраивает его, и он не хочет знать никаких подробностей.

– Не говори Роланду, – предупреждает он. – Он с вами так любезен только потому, что семья – одно из немногих понятий, достойных, по его мнению, уважения.

Коннор смотрит на Хайдена и не может понять, шутит он или говорит всерьез. Наверное, он этого никогда не узнает.

Хайден дожевывает последний кусок ветчины, заглядывает в банку и вздыхает.

– Я превратился в Морлока, – говорит он.

– Я знаю, кто это?

– Люди-лягушки, живущие под землей и не выносящие солнечного света. Обычно их изображают одетыми в дурацкие костюмы из зеленой резины. К сожалению, мы все в них превратились. Только вот костюмов у нас нет.

Коннор окидывает взглядом полки с консервами. Прислушавшись, он различает тихую, как комариный писк, музыку – Роланд слушает плейер, предположительно украденный им наверху, в торговом зале.

– Давно ты знаешь Роланда?

– На три дня дольше, чем тебя, – отвечает Хайден. – На всякий случай предупреждаю – вижу, что ты человек горячий, – Роланд будет вести себя нормально, пока уверен, что он начальник. Если ты не будешь покушаться на эту роль, мы останемся большой, дружной, счастливой семьей.

– А что, если я начну покушаться?

Хайден бросает консервную банку в корзину с мусором, стоящую в паре метров от него.

– Я тебе не рассказал еще кое-что о Морлоках. Они каннибалы.

* * *

Ночью Коннор никак не может уснуть. Он не привык сидеть взаперти, да еще и в компании с Роландом, поэтому расслабиться не может: засыпает, но через несколько минут просыпается. В задней комнате он спать не может – для двоих места слишком мало, и им бы пришлось лежать, тесно прижавшись друг к другу. Коннор пытается убедить сам себя в том, что он не идет спать к Рисе, потому что боится случайно придавить ребенка. Маи и Хайден тоже не спят. Похоже, Маи пытается уснуть, но лежит с открытыми глазами, а ее мысли блуждают где-то далеко.

Хайден зажег свечу, найденную им среди сваленного в углу барахла, и по подвалу распространился аромат корицы и плесени. Поставив свечу перед собой, мальчик водит над огнем ладонью – достаточно быстро, чтобы не обжечь руку, но медленно, чтобы успеть ощутить жар пламени. Коннор следит за его манипуляциями, и мальчик в конце концов замечает это.

– Странно, да? Ты можешь играть с огнем сколько хочешь, и он не обожжет тебя, если ты будешь достаточно проворным, – говорит ему Хайден.

– Ты пироманьяк? – спрашивает Коннор.

– Нет. Ты путаешь скуку с одержимостью.

И все же Коннору кажется, что Хайден просто не хочет говорить на эту тему.

– Я тут думал о ребятах, которых отдают на разборку.

– А зачем ты об этом думаешь?

– Затем, – отвечает за Хайдена Маи, – что он фрик.

– Ну, это не я в собачьем ошейнике хожу, правда?

– Это не собачий ошейник, – обижается Маи и показывает Хайдену средний палец. Мальчик не обращает на неприличный жест ни малейшего внимания.

– Мне пришло в голову, что заготовительный лагерь похож на черную дыру. Никто не знает, что там происходит.

– Все знают, что там происходит, – возражает Коннор.

– Не совсем так. Все знают результат, но никто не знает, как выстроен процесс. Я бы хотел его узнать. К примеру, сразу они там разбирают вновь прибывших или приходится ждать? Как они относятся к тем, кто туда попал? Хорошо или плохо?

– Ну, – цедит Маи, – если тебе повезет, сможешь проверить на себе.

– Знаешь что, – говорит Коннор, – ты слишком много думаешь.

– Ну, кто-то же должен восполнить недостаток интеллекта в этом подвале?

Поразмышляв над словами Хайдена, Коннор начинает понимать. Разговоры о заготовительном лагере и о том, что там происходит, для Хайдена то же самое, что водить рукой над пламенем свечи. Ему нравится ходить по краю пропасти. Мысли об опасности, игра с огнем. Коннор вспоминает свое любимое укрытие, над шоссе, позади дорожного знака. Там он тоже чувствовал себя на краю пропасти. Они с Хайденом похожи.

– Ладно, – говорит Коннор. – Можешь думать, пока голова не лопнет. Лично меня заботит только одно – как дожить до восемнадцати.

– Твоя поверхностность меня веселит и расстраивает одновременно. Как ты думаешь, мне лечиться надо?

– Да, надо, но не от того, о чем ты подумал. Лечиться тебе нужно от воспоминаний о том, что твои сумасшедшие родители решили отдать тебя на разборку только ради того, чтобы побольнее уколоть друг друга.

– Хорошо сказано для морлока.

Хайден на некоторое время замолкает. Он думает о чем-то важном и даже перестает улыбаться.

– Если меня все-таки разберут на органы, родители, возможно, снова сойдутся.

У Коннора не хватает духа разрушить его мечту. Зато духа хватает у Маи.

– Неа, – тянет она. – Если тебя разберут, они будут обвинять в этом друг друга и еще больше возненавидят.

– Может быть, – соглашается Хайден. – А может, они прозреют и дальше все будет, как с Хэмфри Данфи.

– С кем? – спрашивает Маи.

Ребята, не сговариваясь, поворачиваются к ней. Хайден широко улыбается:

– Хочешь сказать, что никогда не слышала о Хэмфри Данфи?

Маи смотрит на него с подозрением:

– А должна была слышать?

Хайден улыбается еще шире:

– Маи, я, честное слово, удивлен тем, что ты не слышала этой истории. Она тебе точно понравится.

Хайден берет свечу и ставит ее на пол так, чтобы свет падал на Коннора и Маи.

– Это не костер в лагере, конечно, – говорит он, – но ничего лучшего у нас нет.

На некоторое время он умолкает, смотрит на колеблющееся пламя и медленно переводит взгляд на Маи:

– Это было много лет назад. Того мальчика, вероятно, звали вовсе не Хэмфри, а Хэл, или Харри, или еще как-то. Но так звучит убедительнее. Как бы там ни было, его родители подписали разрешение на разборку.

– А почему? – спрашивает Маи.

– Почему родители это делают? Да просто подписали, и однажды ранним утром за парнем пришли инспекторы. Они схватили его, отправили в лагерь, и больше его никто не видел. Его разобрали на органы.

– И все? – спрашивает Маи.

– Нет, не все, – отвечает Коннор. – История на этом не заканчивается. Понимаешь, его родители, мистер и миссис Данфи, были людьми неуравновешенными. Можно сказать, такими людьми, у которых не все дома. И когда Хэмфри разобрали, они совсем слетели с катушек.

Взглянув на Маи, Коннор видит, что маска крутой девчонки, которой она старательно прикрывает истинное лицо, исчезла. Сейчас она похожа на ребенка, с широко открытыми глазами слушающего страшную сказку.

– И что они сделали?

– Они решили, что Хэмфри на органы разбирать не нужно, – говорит Хайден.

– Подожди-ка, – удивляется Маи. – Ты же сказал, его уже разобрали?

Хайден завороженно смотрит на пламя свечи.

– Да, разобрали, – соглашается он.

Маи недоуменно пожимает плечами.