Хранить вечно. Дело № 2 Батыршин Борис
— Ты ради этого меня сюда пригласил? — штатский не скрывал раздражения. — Как подсказывала мне совесть большевика, так я и поступил, и нечего больше об этом. Говори лучше, зачем звал, а то у меня на четырнадцать-двадцать назначено совещание.
— Да, конечно, извини. — чекист поправил фуражку. — Видишь ли, у нас тут наметилась одна проблемка…
— Дай угадаю — перебил его собеседник. — Речь о Яше Блюмкине и поисках мифической книги? Той самой, из-за которой этот твой чокнутый сектант Барченко третий месяц ходит, как в воду опущенный, и уже начал заговариваться?
Чекист неохотно кивнул.
— И всё-то ты знаешь…
— А тут и знать особо нечего. Операцию по возвращению книги готовил мой отдел, вы с Барченко только предоставили исполнителей — эту самую троицу юных гениев из «коммуны особого назначения».
— Вот с ними как раз и возникла проблема. — военный нахмурился. — В Константинополь они прибыли вовремя, наш человек встретил из в порту и отвёл в заранее подготовленное место с приказом ничего не предпринимать и ждать.
— И они, конечно, не послушались?
— На следующий же день всех троих след простыл! Сотрудники нашего посольства с ног сбились, обшаривая город, но так ничего и не добились.
— С тех пор, как Агабеков[3] сменил Блюмкина на посту константинопольского резидента, дела там пошли наперекосяк. — согласился с чекистом штатский. — И что же, версия у вас есть? Сбежали на Запад, похищены, убиты?
— И это, и ещё с десяток. Но самая вероятная: они действуют не по нашим инструкциям, а по тем, что ещё раньше дал им Блюмкин. А он, сам понимаешь, имел и время и возможности подготовить всё так, чтобы комар носу не подточил!
— Да, сглупил наш Яша, подставился, как зелёный пацан. — штатский сокрушённо покачал головой. — Я знал, конечно, о его контактах с Троцким — да и кто не знал? — но чтобы устроить такой цирк, и на пароходе, и здесь в Москве… нет, не ожидал, даже от него не ожидал! Видимо, нервы сдали? Так ведь и до расстрела недолго…
— К тому и шло. — кивнул чекист. — Если бы он не спятил тогда, в лаборатории, наверняка пришлось бы помазать лоб зелёнкой. А так — считай, дёшево отделался.
— Это ещё как посмотреть. — штатский невесело усмехнулся. — По мне, так лучше уж к стенке, чем вот так. Я справлялся у профессора Ганнушкина, он говорит: устойчивое сумеречное состояние, тяжелейшая форма шизофрении. Считает себя каким-то подростком, и что врачи с ним не делают — всё впустую.
— Может, ты и прав. — сказал чекист. — Однако, до ареста в лаборатории он был, хоть и взвинчен сверх меры, но вполне в здравом рассудке. А значит, мог придумать нечто такое, что мы сейчас никак не можем просчитать. Я обращался и к Мессингу, но он только-только принял дела и конкретикой по нашей операции не владеет. А пока разберётся что к чему, будет уже поздно.
— А я-то что могу? — штатский пожал плечами — С должности меня сняли, непосредственной связи с Агабековым, который сейчас заправляет всеми нашими делами в Турции, у меня нет. Да я бы к нему в любом случае поостерёгся бы к нему обращаться — скользкий тип, да и работает из рук вон плохо. Упустить на пустом месте троицу сопляков — это, знаешь ли, надо было постараться!
— Вот и я говорю… — чекист изобразил оживление. — От Мессинга и его людей проку ноль, без тебя на операции можно ставить крест — и тогда Барченко меня со свету сживёт. Ты же знаешь, какой он настырный!
— Больно много воли ты дал своим сотрудникам. Разболтались они у тебя, края потеряли…
— И это говорит автор «трилиссеровой лихорадки»? — иронически ухмыльнулся чекист. — Всё-всё, Толья, я же пошутил, не надо вскидываться! Так поможешь?
— Пошутил он… — буркнул недовольно штатский. — Дошутишься ты однажды, Глеб, точно тебе говорю. Что до помощи… не знаю, Глеб, не знаю. Надо думать. Ты вот что: подбери, что нужно передать моему человеку, попробую это устроить.
— Да мне и готовить-то особо нечего. Для начала надо найти эту троицу. Они сейчас в Палестине и, скорее всего, в Иерусалиме. Больше ничего не знаю.
Штатский задумался.
— Кажется, один из них прожил там несколько лет?
— Да, Марк Гринберг. С родителями. А когда погиб его отец — Блюмкин вывез мальчика в Союз.
Тогда подготовь по нему справку, самую полную, какую только сможешь. Любые подробности, всё, что есть. Барченко потряси, это ведь онс ним работал?
— Скорее Гоппиус. После истории со свихнувшимся Блюмкиным он окончательно перебрался в Коммуну, у него-там что-то вроде филиала лаборатории.
— Вот его и потряси. А заодно — всех, кто работал с этими тремя. Курочка — она, знаешь ли, по зёрнышку…
Он посмотрел на часы.
— Извини, Глеб, мне пора. Совещание в ЦКК,опаздывать туда не рекомендуется — сам Орджоникидзе ведёт, и Каганович, говорят, тоже заглянет на огонёк. А ты давай, поворачивайся поскорее. Времени у вас, в самом деле, не осталось.
— Поедем на Старую площадь? — спросил шофёр. Он возил начальство не первый год, и просёк, что оно чем-то встревожено, думает — и не хотел отвлекать от мысли, несомненно, важной, а, пожалуй, что и государственной.
А пассажир "паккарда" (по документам он значился, как Меир Абрамович Трилиссер, большевик с 1901-го года, член Постоянной нелегальной комиссии Исполнительного комитета Коминтерна, с 192-го года член Центральной контрольной комиссии ВКП(б), и прочая и прочая и прочая) и правда, задумался крепко.
До начала совещания осталось больше часа, и время это стоило потратить с толком. На Старой же площади, где в бывшем здании Торгового дома купца Титова расположился весь немаленький аппарат ЦК ВКП(б), сосредоточиться на своих делах никак не получится. Стоит только войти, миновав тяжёлые, в два человеческих роста, дубовые двери — и царящая там атмосфера показной деловитости, показной же готовности отдать все силы на борьбу за дело мировой революции и ощущаемого всеми фибрами души твердолобого догматизма мигом вытеснит из головы остатки критического (не говоря уж о творческом) мышления. Он терпеть не мог это место и старался при первой же возможности куда-нибудь отлучиться — благо, его должность в Центральном Контрольном Комитете не предполагала постоянного пребывания в отведённом ему кабинете. Прежний пост начальника Иностранного отдела ОГПУ вполне дозволял такие вольности — на Лубянке приходилось торчать сутками напролёт, нередко урывая краткие часы сна там же, на кожаном диване в приёмной. Зато и думалось там хорошо, плодотворно, и материалы для размышлений все были под рукой — а если чего-то не хватало, всегда можно было вызвать кого-нибудь из замов и потребовать уточнить…
Подумать Меиру Абрамовичу было о чём. В сказки Бокия и его подопечного Барченко о старинных книгах, хранящих какие-то там тайные знания, как и о возможности поставить оные на службу мировой революции, он не верил совершенно, полагая их симптомом повальной психического заболевания, поразившего ещё в начале двадцатых верхушку ВЧК. А вот бумаги, которые, как он давно подозревал, поганец Блюмкин исхитрился-таки вывезти из СССР — это дело другое. Это архисерьёзно, как говаривал в своё время Старик[4]. А потому, предложение бывшего соратника придётся принять — хотя бы из тех соображений, что случае успеха Бокий заполучил бумаги в своё единоличное пользование. Или, что ничуть не лучше они не достались бы Мессингу или тому же Ягоде. Всякий, заполучивший в свои руки блюмкинский архив (при условии, что тот существует на самом деле, а не является плодом воображения заинтересованных лиц, или, хуже того, бахвальства самого Якова), держал бы в руках всю верхушку ОГПУ — кроме, пожалуй, самого Менжинского, которого постоянное нездоровье давно уже держало вдали от вещей по-настоящему важных. Например — от управления огромными, никем практически не контролируемыми денежными средствами, размещёнными в разных западных банках на подставные фамилии и безликие номерные счета. К каким-то из имеют доступ многие из «старой гвардии» ВЧК — сам Ягода, Мессинг, Агранов, Бокий, Артузов и прочие, не исключая самого Трилиссера. Его доля, в силу заграничной специфики работы начальником ИНО пожалуй, даже побольше, чем у остальных — и далеко не всё сведения об этих «заначках» он передал Мессингу, когда сдавал ему дела. И если эти документы попадут не в те руки — или, хуже того, в руки одного из фигурантов этого списка — нет, о таком развитии событий не хотелось даже и думать — ромбики с петлиц полетят вместе с головами, и судьба свихнувшегося Яши Блюмкина многим тогда покажется за счастье. Прежде всего — ему, Меиру Абрамовичу Трилиссеру, сыну астраханского еврея-сапожника, волею судьбы и революции вознесённого на самый верх жутковатой пирамиды советских секретных служб.
И то, что ему есть, кому поручить это непростое дело — настоящая удача. Секретные счета с длинными колонками цифр, обозначающих суммы в долларах, фунтах и швейцарских франках, а так же бронированные ячейки где-нибудь в конторе неприметного банка где-нибудь в швейцарском Базеле, полные бриллиантовых колье, брошей с изумрудами и прочих фамильных драгоценностей царских аристократов — это, конечно, хорошо. Но куда важнее люди, секретные агенты. Не те, кого завербовали, поймав на сомнительных связях, серьёзных служебных проступках, финансовой нечистоплотности или гомосексуальных склонностях. Эти люди — просто расходный материал, веры им нет и быть не может. А вот другие, по-настоящему верные своему руководителю, пусть и оставившему свой пост, привязанные к нему чем-то посильнее денежных интересов или угрозы разоблачения, те, что подобно японским самураям, скорее откусят себе язык, чем выдадут патрона — вот такие люди и есть подлинные бриллианты в копилке любого начальника любой спецслужбы мира.
Осталось решить, как экстренно связаться со своим агентом, не привлекая внимания бывших коллег. Каналы для этого у Меира Абрамовича имелись, причём один из них как раз и был создан для экстренных, не терпящих промедления ситуаций.
Таких вот, как сегодняшняя.
— Поехали на Тверскую — распорядился он. — Высадишь меня в квартале от Центрального телеграфа, там и дождёшься. И смотри, заверни в какой ни то переулок, не надо отсвечивать…
Бывший начальник ИНО, а ныне рядовой член ЦКК ВКП(б) Меиру Трилиссеру испытал облегчение– как это случалось всякий раз, когда он принимал решение, и оставалось только воплотить его в конкретные действия.
[1] Центральная контрольная комиссия— высший контрольный орган ВКП(б) в 1920—1934 гг.
[2]Вячеслав Рудольфович Менжинский один из руководителей советских органов госбезопасности, преемник Ф. Э. Дзержинского . В описываемый период был сильно болен, фактически отстранившись от руководства ОГПУ в пользу своего заместителя Генриха Ягоды.
[3] Гергий Сергевич Агабков (Геворк Арутюнов) — сотрудник ОГПУ, с 1929 г. советский резидент в Турции.. В 30-м году бежал на Запад, став первым «невозвращенцем» среди советскихразведчиков. В 1937-м ликвидирован спецгруппой Павла Судоплатова.
[4] Партийная кличка «Ульянова-Ленина.
V
Клац!
Я дёрнул на себя затворную раму, отпустил — она с громким щелчком встала на место, жёлтый бочонок патрона запрыгал по столу, но на пол не упал — помешал низкий бортик, какими снабжаются столешницы на судах во избежание неприятностей при качке.
«Когда станет совсем невмоготу — садись, и чисти автомат…» Автомата у меня, увы, нет, но совет, данный братьями Стругацкими[1] толков, и я только что в этом убедился. Кажется, девятый (или десятый? Не помню…) раз за это утро.
Клац!
Клац!
Клац!
И так ещё шесть раз, пока «браунинг» не встал на затворную задержку. Тогда я выщелкнул магазин, собрал раскатившиеся по столу патроны и, привычно орудуя пальцами, вернул их на место. Ударом ладони загнал магазин в рукоять, поставил пистолет на предохранитель. На то, чтобы засунуть его под подушку или в саквояж — нормальными чемоданами мы так и не удосужились обзавестись — энтузиазма у меня уже не хватило. Я с громким лязгом швырнул «браунинг» на стол перед собой и сел, свесив руки между колен и опустив подбородок к груди. Мне бы сейчас ещё майку-алкоголичку и хэбэшные треники с пузырями на коленях — и всё, готова картина «утро запоя».
Всё. Больше заняться решительно нечем. С утра Марк предложил сходить, посмотреть город, и Татьяна охотно его поддержала. А вот я заупрямился, исключительно из гаденького духа противоречия. В итоге они ушли вдвоём, а я остался — любоваться запятнанной нефтью водой, обшарпанными, выдержанными в арабском стиле, зданиями, подступающими к самым дощатым пирсам, а кое-где и нависающими над водой, да французским миноносцем, караулящим вход в гавань — согласно мандату, выданному Лигой Наций Третьей Республике.
…А вот в Яффо порт стерегут пушки Королевского Флота — и тоже согласно мандату. Право победителей в Мировой Войне, будь она неладна…
Бейрут, как и прочая восточная экзотика, надоел мне хуже горькой редьки. Случилось это в тот самый момент, когда старший механик сообщил, что стоянка затягивается — и отнюдь не по выдуманному поводу. Как выяснилось, в одном из судовых котлов прогорели какие-то трубки, и теперь прибытие в Александрию (и, соответственно, незапланированный заход в Яффо) откладываются минимум, на трое суток.
Сгоряча я предложил спутникам найти другой транспорт, благо, изБейрута до Яффо можно добраться десятком разных способов, от осла или верблюда до рейсового пароходика или зафрахтованной за сходную плату рыбацкой шхуны. Затею обломал Марк, вовремя сообразив, что делать этого никак нельзя — ведь нас будут встречать нас именно у «Пелопонесса», о чём я же и сам предупредил Яшиного агента телеграммой, переданной через капитана катера. К другому пароходу он попросту не выйдет, и уж тем более, бесполезно ожидать встречи, если мы прибудем в город наземным транспортом — неважно, с колёсами он, или на четырёх копытах.
Конечно, можно попытаться найти «Бегуна» непосредственно в Иерусалиме (скажем, дав ещё одну телеграмму), но это довольно рискованно: агент мог счесть такое пренебрежение пунктуальностью, непременным условием конспирации, признаком провокации, и попросту сменить явку. А это — конец всем нашим планам, окончательный и бесповоротный.
Так вот и получилось, что я сижу один в опостылевшей каюте, терзаю раз за разом безответный «браунинг», а в промежутках бездумно рассматриваю солнечные блики, что отбрасывает через иллюминатор на стену и потолок каюты средиземноморская лёгкая зыбь. Мои спутники тем временем приобщаются к красотам древнего Ливана, этого Марселя Восточного Средиземноморья — пьют кофе и ледяной шербет из запотевших стеклянных графинов за столиком кафе, стоящим прямо на набережной, закусывают красными греческими апельсинами и пахлавой. Татьяна заразительно смеётся, а проходящие мимо французские офицеры в униформе песчаного цвета и похожих на бочонки кепи озираются и щёлкают в знак одобрения языками.
…Пойти, что ли, потребовать у стюарда виски? Он даст, конечно, ему наплевать, сколько лет клиенту, лишь бы платил — хотя из записи в зеленовато-бурой книжечке «нансеновского» паспорта следует, что мне исполнилось семнадцать, а, следовательно, я имею полное право напиваться в своё удовольствие. Как в прошлой, взрослой жизни — до одури, до поросячьего визга, до розовых слонов и зелёных чертей, потому как более умеренный вариант сейчас попросту не прокатит…
Только вот как потом смотреть в глаза ребятам? Марк-то ладно, поворчит и поймёт, а вот Татьяна? Мы ещё даже не приступили к выполнению задания, и показывать себя на этом этапе слабаком, не способным справиться с такой ерундой, как минутная депрессия — верный способ завалить всё дело.
Так что виски не будет. А так же водки, рома, коньякаи абсента — если, конечно, предположить, что сей напиток может отыскаться в судовом буфете. Я тяжко вздохнул, засунул «браунинг» за пояс, прикрыл его выпущенными наружу полами рубашки и полез из каюты на палубу.
…надо, наконец, осмотреться по-человечески — что это за Бейрут такой на мою голову?..
Всё когда-то заканчивается — закончилась и наша вынужденная стоянка в Бейруте. На третьи сутки, в два-тридцать пополудни «Пелопоннес», издав полагающиеся гудки, двинулся к выходу из бухты. Ему ответил коротким пронзительным звуком «Трамонтан». Этот изящный кораблик, относился к серии французских эсминцев послевоенной постройки, которым суждено бесславно погибнуть в ходе операции «Катапульта» под пятнадцатидюймовыми снарядами линкоров Соммервила — в ноябресорок второго алжирском порту Мерс-эль-Кебир, превращённом англичанами в смертельную западню для флота вчерашних союзников. Впрочем, это было в той, первой версии истории — и кто знает, как оно сложится на этот раз?
Я немного волновался, как наш друг-механик обставит заход в Яффо — по первоначальному замыслу ему следовало сымитировать неисправность в машине и потребовать срочного ремонта в ближайшем порту. Но ему даже выдумывать ничего не пришлось — то ли схалтурили ливанские рабочие, занимавшиеся ремонтом котла, то ли француз-подрядчик сэкономил на запчастях, а только поставленные сутки назад новые трубки потекли после нескольких часов экономического одиннадцатиузлового хода. Тянуть с такой неисправностью до Александрии означало нарываться на ещё большие неприятности, а потому, капитан «Пелопоннеса», высказав в сердцах всё, что он думает о Ливане, о тамошних подрядчиках, о самом котле и об инженерах, его конструировавших, приказал ворочать штурвал на зюйд, где в туманном мареве рисовался берег Земли Обетованной.
Яффо, один из самых древних городов Ближнего Востока, стоявший на своём месте с двухтысячного от Рождества Христова года, делила с Хайфой звание крупнейшего морского порта Палестины. С борта «Пелопоннеса» хорошо просматривался и возвышенный каменистый берег, на котором теснились постройки старого города, разделённый узкими, вдвоём не везде разойтись, улочками, и порт с узким волноломом, идущим параллельно берегу, и британский лёгкий крейсер, стоящий на бочке несколькими кабельтовыми мористее, на внешнем рейде. С севера к прибрежным холмам, на которых раскинулся город, примыкала плоская низменность, на которой даже с такого расстояния ясно были видны признаки строительства.
В своё время мне не раз случалось бывать в Израиле, и я отлично помнил, что в будущем всё это пространство займут городские кварталы Тель-Авива. Яффо превратится в старейший район города, а на месте стройки, которую мы наблюдаем сейчас, раскинется одна из главных столичных достопримечательностей — бульвар Ротшильда, названный так в честь барона Эдмона Джеймса де Ротшильда, представителя французской ветви этой семьи, вложившего огромные деньги в приобретение в Земле Обетованной земельных участков для евреев-эмигрантов из России и Восточной Европы.
Но сейчас меньше всего меня волновали туристические красоты ещё не построенного Тель-Авива. Мы, все трое, жадно вглядывались в медленно приближающуюся пристань, в стоящих на пирсе людей, силясь угадать, кто из них агент «Прыгун», ради встречи с которым мы проделали весь этот путь. Или он ждёт нас в другом месте, а встречать нас пошлёт жену, фигурирующую в списках ближневосточной резидентуры ОГПУ как агент «Двойка»? Точно я знал только одно — в предыдущей версии истории эти двое были вызваны в СССР письмом арестованного уже Блюмкина, и сгинули без следа в процессе следствия. А здесь они, как я надеялся, живы и в добром здравии, оставаясь единственной нашей зацепкой, ключом к предстоящей операции, о содержании и целях которой мы имели пока самое смутное представление.
Встречающего мы так и не дождались. Торчать на опустевшем пирсе как три тополя на Плющихе в сомнительной компании бродячих псов и арабских мальчишек, означало бы привлекать к себе ненужное внимание, а потому мы поднялись по узким, извивающимся подобно горным серпантином дорожкам к Старому городу и погрузились в атмосферу припортовых кварталов. Многоязыкая речь смешивалась здесь с рёвом верблюдов и ослов, с треском автомобильных моторов. Вдоль стен на протёртых коврах сидели мелочные торговцы, менялы, кажется, даже гадатели с хрустальными шарами и курящимися в плошках благовониями, шатались, весело гомоня, группки матросов с иностранных кораблей. То тут, то там неспешно, подобно «Титанику», идущему сквозь сонмы лодчонок, катеров и прочей портовой мелочи, проходили, расталкивая толпу, патрули британских солдат с «Ли-Энфилдами» за плечами. Начальствовали над ними коренастые, широкоплечие, словно выбравшиеся из одного автоклава, уоррент-офицеры с пудовыми кулаками, револьверами «Веблей-Скотт» на поясах и офицерскими стеками, щегольски зажатыми под мышками.
Удаляться от порта мы не стали — отыскали в одном из приморских кварталов квартале кабачок, из дверей которого не слишком густо тянуло прогорклым бараньим жиром, жареной рыбой и горелым маслом, и обосновались там, для того, чтобы отдышаться, осмотреться и обсудить дальнейшие действия. У меня, видимо от долгого ожидания, случился приступ паранойи и я с подозрением озирался по сторонам, видя в каждом посетителе возможного шпика.
Посетителей здесь хватало, причём самых разношёрстых. Портовые грузчики, громко переругивающиеся на идиш (к гадалке не ходи, выходцы из Одессы или Кишинёва!); трое самых настоящих бедуинов в грязных балахонах и пёстрых платках-куфиях(этих-то какой сюда иблис занёс? Правоверным же алкоголь не дозволяется…); вполне европейского вида типы, дурно одетые, в соломенных шляпах-канотье и с бегающими глазками — шипчандлеры, агенты по снабжению судов. На столе у дальней стены шлёпали картами и хрипло ругались по-немецки, возле стойки ссорились два итальянца, и хозяин заведения с любопытством на багровой, исчерченной глубокими морщинами физиономии прислушивался к их трескотне. А когда в кабак ввалилась компания из полудюжины матросов с британского крейсера в своих «квадратных парусах» (как в Королевском Флоте называли форменки с широкими прямоугольными воротниками) и бескозырках с непривычно высокими тульями, всеобщий гвалт моментально стих, и даже макаронники приглушили голоса на пару тонов. «Лайми» явно были настроены на потасовку, и остальные посетители приглядывались к ним, прикидывали расклад сил и шансы одолеть «просвещённых мореплавателей» всем интернациональным кагалом. Хозяин как-то сразу усох, побледнел и начал торопливо убирать под стойку кружки, стаканы и бутылки с напитками подороже.
— Я бы рекомендовал вам, молодые люди, выйти на улицу. — прошелестело у меня над ухом. — Боюсь, здесь сейчас станет несколько… шумно.
Я едва не подпрыгнул на табурете, словно получил укол шилом в филейную часть тела — и обернулся. Возле столика стоял господин в приличном европейском платье, какое подошло бы средней руки коммерсанту или не слишком крупному чиновнику. Крючковатый нос, чёрные, как итальянские маслины, глаза навыкате и жирные вывернутые губы вместе с неистребимым местечковым выговором позволяли безошибочно узнать в нём выходца из черты оседлости, а лёгкий акцент (ко мне он обратился по-русски), наоборот, выдавал человека, привыкшего к английской речи.
Один из англичан, судя по нашивкам, старшина, громко осведомился, есть ли в этой дыре приличный ром, или собравшаяся здесь шваль уже вылакала всё до капли? В ответ из-за картёжного стола раздались гортанные немецкие проклятия, и навстречу англичанам стали подниматься парни с парохода гамбургских линий — кое-кто уже прихватывал за горлышко бутылки, примеривался к массивным табуретам да нашаривал в карманах складные матросские ножи. Гордые сыны пустыни испуганно порскнули по углам, не желая вмешиваться в назревающую Ютландскую битву.
Всё в точности, как в старой дворовой песенке моего детства, подумал я. Помните, может:
… В Кейптаунском порту
С какао на борту
«Жаннета» поправляла такелаж.
Но прежде чем уйти
В далекие пути,
На берег был отпущен экипаж.
Идут, сутулятся,
По узким улицам,
И клеши новые
Ласкает бриз…
Нет уж, незнакомец, кем бы он ни был, прав: мы чужие на этом празднике жизни. Я пропустил вперёд Марка, потом Татьяну (девушка испуганно наблюдала за приготовлениями к побоищу), и мы вслед за провожатым направились к выходу.
Настороженная предгрозовая тишина за моей спиной внезапно взорвалась хриплыми воплями, звоном бьющегося стекла и треском ломающихся стульев. Один за других хлопнули три выстрела.
…Но спор в Кейптауне
Решает браунинг,
И англичане
Начали стрелять…
Я невольно втянул голову в плечи и прибавил шаг, кляня себя последними словами, что не рискнул перед тем, как сойти на берег, достать из саквояжа оружие.
Да, весело встречает нас Земля Обетованная…
[1] Из фантастической повести «Обитаемый остров»
VI
— Вы ведь «Прыгун»? — спросил Марк. — Простите, не знаю вашего имени-отчества…
— Можете звать меня Лев Абрамович. И, пожалуйста, умерьте свой пыл, юноша… хотя бы на несколько минут. У меня тут, неподалёку, машина — в ней и поговорим.
Марк сконфуженно умолк, упрёк в небрежении элементарными правилами конспирации был слишком очевиден. Наш провожатый не оглядываясь зашагал в сторону, противоположную порту. По крайней мере, мне так показалось — в запутанном лабиринте улочек Яффо сам чёрт ногу сломит. Я зажал саквояж под мышкой, сделал знак спутникам и двинулся за ним следом.
Марк прав, никем кроме «Прыгуна» этот человек быть не может. Назвал же он пароль: «Я бы рекомендовал вам выйти на улицу»? Кстати, ещё одно объяснение тому, что агент Блюмкина не встретил нас прямо на пирсе — куда там выходить-то? Понаблюдал издали, заприметил нас — благо, это было нетрудно, другие пассажиры с «Пелопоннеса» на берег не сходили. Дождался, пока мы куда-нибудь зайдём, и выбрал подходящий момент для контакта. В кабаке на нашу беседу и последовавшее за ней исчезновение внимания наверняка не обратили, посетителям, как и персоналу было не до того. Что ж, сделано грамотно, сразу виден профессионал…
«Прыгун» приехал на встречу в праворульном «Форде»-А» — судя по правому рулю, в Англии. Машина неброская, но достаточно новая — выпуск на заводе в Англии начался только в прошлом году. Для себя блюмкинский агент выбрал открытую модель. Вопреки известному утверждению основателя фирмы Генри Форда, машина была окрашена в тёмно-вишнёвый цвет с чёрными подножками, крыльями и радиаторной решёткой. Откидной верх, сложенный позади спинок заднего сиденья, тоже был чёрным, и я сильно сомневаюсь, что владельцу часто приходится его поднимать. Время автомобильных кондиционеров ещё не пришло, и париться на палестинской жаре в запечатанном салоне — удовольствие ниже среднего.
— Называйте меня Лев Абрамович. — повторил «Прыгун», открывая дверь. — да, и по-русски можете говорить свободно, в Иерусалиме полно наших соотечественников, и это никого не удивит.
…Решительно ничего не меняется на этом свете, а на Земле Обетованной — так и в особенности. Помнится, когда я был в Израиле, в две тысячи семнадцатом, кажется, году — родная речь звучала на каждой улице, в каждом кафе, в каждом автобусе.
Мои спутники устроились на заднем сиденье. Я занял место рядом с водителем. «Прыгун» повернул ключ, мотор кашлянул и негромко затарахтел.
— Можно спросить, Лев Абрамович? — заговорил Марк. — Мне кажется, я вас где-то видел. Мы не могли встречаться раньше?
Я едва сдержал матерную тираду. Это же надо такое ляпнуть! А инструктажи насчёт соблюдения правил конспирации для кого были — для Пушкина?
«Прыгун» с удивлением покосился через плечо.
— Помните, юноша, как господин Якуб вывозил вас полтора года назад из Иерусалима? Вы тогда сидели там же, где и сейчас, и не могли хорошенько меня рассмотреть. Однако же — узнали…
На вопиющий прокол Марка он внимания не обратил.
— Точно! — Марк вспыхнул от удовольствия. — Вы везли нас с… э-э-э…. это же вы везли нас из Иерусалима в Яффо, когда мне пришлось срочно покидать Палестину!
Я снова смолчал, хотя и заскрипел зубами от бессильной злобы. Верно говорят: болтун, находка для шпиона, спасибо, хоть имени «дяди Яши» называть не стал! Ну, погоди, вот останемся вдвоём — всё тебе выскажу…
— Да не переживайте вы так, молодой человек! — «Прыгун», похоже, без труда угадал мои мысли. — Здесь можно говорить свободно, никто нас не услышит. Хотя осторожность, конечно, не помешает.
…А он, пожалуй, прав, с чего это я истерю? Портативные диктофоны вроде тех, с какими штандартенфюрер Штирлиц ездил на встречу с Борманом ещё не изобретены, а здешняя звукозаписывающая аппаратура — это солидные комоды весом не меньше двух пудов, которые не то, что в автомобиле — не во всякой квартире можно спрятать. Так что можно говорить сравнительно спокойно -во всяком случае, пока под шины нашего «Форда» с шуршанием ложатся пыльные мили шоссе Яффо-Иерусалим.
…нервы надо приводить в порядок, вот что. Эх, где ты сейчас, Алёна моя свет-Андреевна! Как было бы сейчас кстати…
На ходу поговорить у нас так и не получилось. «Форд» нещадно тарахтел и стрелял выхлопом, ветер свистел в ушах на огромной скорости тридцать миль в час, и перекрикивать их не было никакой возможности — разве что, наклоняться к самому уху собеседника.
Отъехав миль на десять от Яффо, «Прыгун» свернул на обочину, где за плотно утоптанной площадкой виднелась чахлая рощица финиковых пальм, и заглушил мотор.
— Остановимся здесь, ненадолго. Выходите.
Дождавшись, когда Марк и Татьяна выбрались из машины, он вытащил из-под заднего сиденья корзину, прикрытую скатертью с пёстрым арабским узором и направился к рощице.
— Раньше на месте шоссе пролегала караванная тропа от побережья в Иерусалим. — объяснял он на ходу. — Вон там, под деревьями бассейн, в нём погонщики раньше поили ослов и верблюдов. Воды там правда, почти не осталось, и больше сюда никто не заходит. Нам это на руку — есть, где посидеть, побеседовать, не опасаясь чужих ушей.
Обещанный бассейн оказался широким, выложенным из булыжников кольцом, на дне которого между камнями поблёскивало несколько маленьких лужиц. Мы устроились прямо на бордюре, «Прыгун» с татьяниной помощью сервировал на скатерти нехитрый перекус — пшеничные лепёшки, сыр, помидоры, немного зелени и две бутылки кислого красного вина с местных виноградников. Был тихо, только щебетала в кронах пальм какая-то птичья мелочь; пару раз по шоссе проехали автомобили, один раз протянулся в сторону Иерусалима процессия из трёх запряжённых осликами повозок на высоченных колёсах. Ветерок со стороны Яффо дышал морской свежестью — ноябрь, погоды в Святой земле стоят замечательные…
— В Иерусалим мы сейчас не поедем. — сказал «Прыгун».– К юго-западу от города есть маленькое селение Эйн Керем. Живут там в-основном, христиане. Два монастыря, католический и православный, есть несколько церквей — место тихое, безопасное. Снимете там на две недели жильё, обязательно — на втором этаже. Лучше всего обратиться к армянам. Их в Эйн Кереме немного, и они славятся тем, что никогда не лезут в чужие дела, плати только деньги. В Иерусалим вам пока лучше не соваться, если не возникнет крайней необходимости. О способах связи и прочих моментах договоримся прямо сейчас. Как у вас с деньгами?
— Дорожные чеки банка «Лионский кредит» на предъявителя. — ответил я. — Показать?
— Незачем. — он покачал головой. — В Иерусалиме есть их отделение, но вам там лучше не светиться. Вот вам на текущие расходы…
И протянул пачку банкнот. Я посмотрел: примерно половина британские фунты, остальное — турецкие лиры.
— На первое время и расплатиться за неделю за жильё хватит. Отдыхайте, отсыпайтесь, из дома постарайтесь лишний не выходить. А послезавтра, в два пополудни на площади перед Католическим храмом Иоанна Крестителя вас, молодой человек, — он кивнул мне, -будет ждать моя жена. Узнаете её по машине, серо-зелёный «Форд»-кабриолет. В Эйн Кереме есть лавка готового платья, держит один грек. Завтра с утра загляните туда, обновите гардероб. В своём вы слишком приметны, уж извините…
— Да мы всё понимаем. — Я кивнул. — Конечно, переоденемся, раз надо. Только вот… может, всё же посвятите нас в ближайшие планы?
— Терпение, юноша… -он поднял перед собой ладони. — Я же сказал — послезавтра.
Он хочет нас проверить, понял я. Что ж, в его положении — вполне разумная предосторожность…
— Ну, ладно. — я залпом допил вино и захрустел пучком салата. — Тогда заканчиваем трапезу, и поехали. Чего время-то зря терять?
— …Режь! — скомандовал лейтенант. Джотто, закусив губу, надавил на рычаг гидравлических ножниц. Лезвия — две полосы из закалённой стали — с хрустом впились в трос — стальные жилки лопались одна за другой.
Из тумана возник столб мутного света, прошёл у них над головами, едва не задев катер. Джотто инстинктивно припал к палубе.
— Ты там что, обделался? — прошипело из-за спины. — Да австрияки в таком тумане ничего не увидят даже у себя под носом. Режь скорее, иначе мы тут до утра провозимся?
Лейтенант прав, подумал Джотто, снова налегая на рычаг. Один раз первая эскадрилья противолодочных катеров уже пробовала на зуб австрийские броненосцы — это было на рейде жалкого городишки Картелаццо, откуда «Вена» и «Будапешт», две дряхлые посудины береговой обороны, засыпая позиции итальянской армии девятисполовинойдюймовыми "чемоданами" из своего главного калибра. Тогда попытка потопить императорские королевские галоши сорвалась — австрияки шквальным огнём отбили совместную атаку торпедных катеров и гидропланов со стороны моря, а потом, заметив подкрадывающиеся на фоне берега катера первой эскадрильи, перенесли на них весь огонь. Пришлось пускать торпеды с расстояния в девятьсот метров и они, конечно, прошли мимо. Как их «девятка» ухитрилась вывернуться тогда из огненных клещей, а потом ещё и ускользнуть от бросившихся в погоню австрийских эсминцев — об это ведомо только Пресвятой Деве. На отходе они вытащили из воды экипаж подбитого итальянского гидроплана — с одним из пилотов Джотто крепко потом сдружился…
Но сегодня всё будет иначе. Глухой ночью два миноносца отбуксировали к порту Триесту два катера первой эскадрильи — MAC 9 и MAC 13. У входа в гавань катерники отдали буксирные концы и на электромоторах (всего пять узлов, зато ход тихий, на дистанции в половину кабельтова слышно, разве что, лёгкое жужжание) подошли к самым противоторпедным бонам. Проход в заграждении прорезали заранее запасёнными циркулярными пилами и гидравлическими кусачками. Осталось сделать с один-единственный разрез, и тогда...
Обрубок стального троса с плеском упал в воду. Лейтенант Луиджи Риццо, командир катера, шёпотом выругался, но Джотто только отмахнулся — туман съедает звуки не хуже набитой перьями подушки. Снова зажужжал электромотор, и катера на черепашьем двухузловом ходу вошли внутрь гавани. Джотто перебрался назад, в кокпит, и теперь стоял на своём обычном месте — возле рукоятки газа, готовый по первому же сигналу лейтенанта дать полный ход.
Чёрный борт броненосца вырос из воды в кабельтове по курсу катера. Это была удача — после почти двухчасовых поисков в сплошном молоке выйти точно на цель! Второй моторист по сигналу лейтенанта перекинул рубильник, электродвигатель смолк, и теперь катер едва полз по инерции.
— Аппараты к стрельбе залпом — товсь!
Справа и слева с лязгом откинулись на борта решётчатые площадки с уложенными на них торпедами. Джотто стоял, ни жив, ни мёртв — до борта корабля, кажется, можно дотянуться рукой, а ну, как австрияки услышат?
Не услышали.
— Залп!
Скрежетнули серповидные бугели, освобождая лоснящиеся от солидола тела торпед. Смертоносные сигары шумно плюхнулись в воду и пошли к цели, волоча за собой флуоресцирующий зеленоватый след.
— Полный ход! Руль лево!
Джотто рванул рукоятку газа на себя. Пара бензомоторов взревела во все свои совокупные девятьсот лошадок, катер прянул вперёд и тут же лёг на борт в крутой циркуляции. За спиной раздался сдвоенный грохот, но «девятка» уже встала на редан и неслась на своих полных двадцати пяти узлах, уходя и от разведённой взрывами волны, и от ружейной трескотни, поднятой проспавшей свой броненосец вахты…
Джото сел на постели, словно подброшенный пружиной. Ни катера, ни моря — ночь, пропотевшие насквозь простыни, луна в крошечном окошке третьеразрядного пансиона, где он вынужден проводить уже третью ночь. Он, Джотто Мелацци, награждённый за набег на гавань Триеста серебряной медалью «За воинскую доблесть». Он же секретный агент «Дорадо», знакомый в Москве в Москве под этим псевдонимом одному-единственному человеку — начальнику ИНО ОГПУ Меиру Трилиссеру.
Жизнь сделала резкий поворот в послевоенном 1919-м году. За год до этого он, двадцатидвухлетний отставной старшина первой статьи с королевской побрякушкой на форменке оказался выброшенным в мирную жизнь — без дома, без перспективы на будущее, без единой лиры за душой. Поболтавшись некоторое время без работы и в полной мере ощутив на себе нелёгкую долю отставного ветерана, Джотто Мелацци поступил машинистом на французский сухогруз, совершающий рейсы по Средиземному морю. Но не прошло и месяца, когда его посудину зафрахтовало военное ведомство Третьей Республики для перевозки войск в занятую интервентами Одессу, и там Джотто близко сошёлся с портовой ячейкой большевиков, готовивших вооружённое восстание. Именно в беседах с ними политические взгляды Джотто сформировались окончательно. Одессу он покинул убеждённым сторонников «красных» и, вернувшись в домой, примкнул к партии итальянских социалистов. Вместе с товарищами по партии он дрался на улицах со сторонниками набирающего вес Муссолини, а когда фашисты в Италии взяли верх, готов был даже взяться за оружие и уйти в подполье.
Но — не сложилось; в двадцать пятом году на конгрессе в Ливорно ИСП раскололась; Джоттто вместе с другими товарищами примкнул к итальянским коммунистам, а после убийства одного из функционеров партии Муссолини, в котором он принимал живейшее участие, принуждён был бежать из Италии в Турцию, где встретился и установил контакт с сотрудниками недавно созданной советской разведки.
Это было время тектонических перемен в революционном, социалистическом движении старушки-Европы. На состоявшемся годом раньше в Москве Пятом конгрессе Коминтерна в связи с поражением ряда революционных выступлений, ухода в подполье коммунистов многих стран, и ясно заметным стремлением социал-демократических партий к союзу с фашистами, было решено кардинально пересмотреть тактику и стратегию организации. В частности (хотя официально это, разумеется, никогда не объявлялось), ячейки Коминтерна активно привлекались к сотрудничеству с органами советской разведки, и в первую очередь, с Иностранным Отделом ГПУ.
Не избежать бы этого и свежеиспечённому итальянскому коммунисту Джотто Мелацци — если бы судьба не свела его с доверенным лицом председателя ИНО Трилиссера. Тот, оценив перспективы нового агента, получившего оперативный псевдоним «Дорадо», предпочёл не использовать его в общекоминтерновской деятельности, а оставить для «особых поручений». По большей части это было наблюдение за действующими в Италии коммунистическими ячейками; несколько раз «Дорадо» привлекали для установления контактов, которые нельзя было устроить по другим каналам — например, для связи с высокопоставленными итальянскими военными, одинаково недовольными и Муссолини и перспективой большевистской революции в Италии. Для этого пришлось вернуться в Италию и около двух лет провести там на нелегальном положении, скрываясь и от товарищей по партии, и от ищеек ОВРА, личной службы безопасности итальянского диктатора. Долго это продолжаться не могло, и весной двадцать восьмого года Джотто повторно бежал из страны — на этот раз в Грецию. Устроившись в фирму, ремонтирующую скоростные катера, он многие месяцы провёл в бесплодном ожидании вестей из Москвы. И совсем уже решил, что прежние кураторы махнули на него рукой, когда в один ноябрьский вечер в мастерские в порту Пирей зашёл человек. Спросил Пьетро Винченцо — под этим именем Джотто легализовался на новом месте — и назвал известный только агенту «Дорадо» пароль.
Это задание разительно отличалось от всех, которые ему приходилось делать до сих пор. Найти трёх русских подростков, бесследно исчезнувших в Стамбуле из-под плотной опеки сотрудников советского посольства — задачка сама по себе нетривиальная, такая подходит, скорее, для полицейского агента, чем для разведчика-нелегала. Причём беглецов требовалось не просто найти: нет обнаружив их, следовало проследить до некоего тайника, из которого они предположительно, заберут особо важные документы — после чего, переправить их в СССР. Желательно — в компании упомянутой троицы.
Итак, задача поставлена, сроки определены, необходимые средства, включая безупречно исполненные документы на новое имя, связник передал агенту «Дорадо» из рук в руки. И даже сообщил о двух дополнительных источниках средств, к которым можно будет в случае необходимости прибегнуть (под строгую отчётность, разумеется, социализм, как говорил Ульянов-Ленин — это учёт) — и вперёд, к победе мировой революции! А уж чем приблизит её выполнение полученного задания — так подобных идиотских вопросов Джотто давно не задавал. Меньше знаешь — крепче спишь.
В Стамбуле он опоздал всего на несколько часов. Собранные посольскими сведения позволили довольно быстро выяснить, как именно «фигуранты дела» покинули город — на борту греческого парохода, совершающего регулярный рейс в Бейрут и дальше, в Александрию. Пришлось срочно отправляться в Ливан, где «Дорадо» узнал о внеплановой стоянке «Пелопоннеса», проторчавшем здесь не меньше трёх суток. Он даже заподозрил, что здесь беглецы покинула судно, навёл справки — и выяснил, что из троих «фигурантов» на берег сходили только двое, всего на несколько часов, после чего, дождавшись окончании ремонта, уплыли дальше, в Александрию.
Джотто и сам не смог бы объяснить, что подтолкнуло его отправиться дальше не морем, а по суше, на взятом напрокат стареньком «Форде-Т» — и уж, тем более, что заставило его, заехав для заправки газолином и смены масла в Яффо, навести справки об интересующей его троице. И, как говорят американцы, соврал джекпот: оказалось, что «Пелопоннес» заходил и в Яффо. И не просто заходил, а высадил здесь троих пассажиров, двух молодых людей и девушку лет шестнадцати-семнадцати, по всем приметам совпадавших с теми, кого он искал уже неделю с лишним. В городе их, правда, не оказалось, и выяснить, как именно они его покинули, «Дорадо» не смог, но интуиция опытного разведчика, говорила, что искать их следы следует ни где-нибудь, а именно здесь, в Палестине.
А потому он ещё раз сменил документы, бросил в пустыне несчастную «жестянку Лиззи», предварительно загнав её в овраг, образовавшийся на месте высохшего лет сто назад ручья — и пешком направился в сторону Иерусалима. Мили через полторы его нагнал феллах на нещадно скрипящей арбе, запряжённой верблюдом; сговорившись с ним за горсть медяков, он уже вечером был в Иерусалиме. Снял комнату в пансионе в Армянском квартале города — и вот теперь никак не мог заснуть — мешала полная неопределённость с дальнейшими действиями. Искать трёх русских сопляков в большом городе, где народы и языки спокон веку перемешаны, как в плавильном тигле, да ещё и под самым носом британской военной администрации, которая вполне может им заинтересоваться? Можно, конечно, попробовать, троица достаточно приметная, наверняка бросается в глаза — но времени на это уйдёт слишком много. Столько у него в запасе не было, к тому же, оставался риск, что Иерусалим для «фигурантов» лишь промежуточный пункт в их загадочном ближневосточном вояже. Упустишь сейчас — где их потом искать?
VII
В который уже раз Яша перебирал бумаги, привезённые из Стамбула — и всякий раз укреплялся в мысли, что никаких потрясений на политическом фронте с их помощью не вызвать. Тогда, в 1929-м за ним пролилось бы немало крови и слетело бы немало высокопоставленных голов — но теперь, без малого, век спустя, оба архива — что Троцкого, что его собственный — представлял интерес, разве что, для историков и коллекционеров. Да и то, лишь в том случае, если удастся доказать подлинность документов, что само по себе не так просто. Широкую публику в России, не говоря уж о странах Европы попросту перестали интересовать загадки прошлого. И если имена Сталина и Троцкого ещё были до некоторой степени на слуху (первый служил здесь воплощением инфернального тоталитарного зла, а второй до некоторой степени воплощал собой глобалистские идеи вконец обезумевших ультралибералов), то уж о Ягоде, Трилиссере, Агранове, Мессинге и прочих, составлявших верхушку ОГПУ, знали только узкие специалисты и немногие фанаты исторической науки. Такие, к примеру, как редактор Игорь Перначёв, или сам Алексей Симагин — разумеется, до того, как с ним приключилась известная неприятность…
Яше было до слёз жаль пропадающих документов — особенно тех, что содержат компромат на его бывших коллег. Ведь чего там только нет: и сведения о счетах в заграничных банках, которые контролируют высшие чины ОГПУ, и описания сомнительных, а то и откровенно грязных финансовых операций, якобы служивших делу мировой революции. Да что там, сам же Яша и приложил к этому руку — сбывая коллекционерам книжные раритеты, он исподволь готовил почву для переправки на Запад кое-чего посерьёзнее старинных еврейских рукописей. К примеру, фамильных драгоценностей семьи Романовых, картин старых голландских и итальянских мастеров из собрания Зимнего Дворца, или китайских и буддистских древностей из клада барона Унгерна. Ради него Яша ездил в своё время в Монголию — и нашёл-таки, исполнив личное поручение Генриха Ягоды, который потом подгрёб под себя и золотишко и прочие ценности, вроде древнейших свитков Конфуция.
Он снова перебрал листки. Пожелтевшие, с осыпающимися краями в бурых пятнах и потёках — но всё же, это бумага, а не древний пергамент, как тот, что он держал в руках в кабинете ребе Бен-Циона…
Его накрыло сразу, без предупреждения, чёрной ледяной волной. Яша снова видел окружающий мир глазами Алёши Давыдова Вот он вместе с с «Двойкой» (конспиративная кличка агентессы, супруги «Прыгуна») едет по улочкам Иерусалима. Добравшись до еврейского квартала они выходят из машины и дальше идут пешком — Яша безошибочно узнал улочку, в дальнем конце которой стоит дом покойного ребе Бен-Циона — которому Яша доверил в своё время привезённый из Вены фолиант. Помнится, старик тогда долго листал тёмно-коричневые пергаментные страницы, покрытые значками незнакомого алфавита, а потом предложил повременить и сначала рассмотреть книгу повнимательнее. Яша согласился не сразу — предыдущего исследователя, того самого Эрлиха, эта книга довела до петли — но в итоге уступил. Он знал, конечно, что Бен-Цион был знаком с покойным Эрлихом (оба интересовались древнееврейскими текстами и работами ранних каббалистов и много лет поддерживали на этой почве связь) и рассчитывал, что ребе сможет хоть в малой степени прояснить зловещие тайны, связанные с этим фолиантом.
Отпустило Яшу тоже сразу, без перехода. Только что он стоял на улочке еврейского квартала в компании «Двойки», рассматривая фасад дома покойного ребе Бен-Циона — и вот снова сидит в мягком кресле в московской квартире, и перед ним по столу разбросаны пожелтевшие листки документов и писем.
Это был флэшбэк, что ж ещё — уже третий с тех пор, как он оказался в этом теле. Ну ладно, один, пусть два — это ещё можно как-то списать на расстроенные нервы. Но — три? Похоже, его сознание, пользуясь эфирными эманациями (откуда этот дикий оборот? Нахватался дурного у Гоппиуса с Барченко, не иначе…) само по себе, не спрашивая его, Яши, согласия устанавливает с связь с его альтер эго. И происходит это не случайным образом, не наугад — не зря же в его памяти с такой навязчивостью всплывали детали беседы с ребе Бен-Ционом и подробности осмотра загадочного тома? Если только предположить, что Давыдов-Симагин видел то же самое там, в двадцать девятом году, он наверняка кинется обшаривать дом ребе в поисках тайника с пергаментом — как он кинулся искать архив, запрятанный в монастырской библиотеке. С одной стороны — правильно, шаг в нужном направлении. А с другой — по чьей воле всё это происходит? Уж точно, не по его, Яшиной…
— Я, видите ли, старый букинист,– говорил старик, — и сам порой реставрирую особо ценные и редкие переплёты. Правда, с подобной редкостью мне ещё не приходилось иметь дела. По всем признакам — не позже, чем четырнадцатый век…
Выглядел мой собеседник колоритно до чрезвычайности:чёрный, почти до колен лапсердак, свешивающиеся из-под него шнурки цицит со множеством узелков, маленькая шапочка-ермолка на плешивой макушке, седая жиденькая бородёнка и, конечно, пейсы. Спина сгорблена, надо полагать, от постоянных мелких поклонов, сопровождающих, кажется, любую иудейскую церемонию. Одним словом, типичный еврей-хасид, какими их обычно изображают.
Стоп! Какой ещё «мой собеседник»? Я ведь только что шагал по улочке еврейского квартала в сопровождении миниатюрной, приятной наружности женщины, супруги «Прыгуна», которая, как он давеча и обещал, забрала меня на площади перед церковью Иоанна Крестителя в Эль-Кереме. В Иерусалиме мы оставили машину недалеко от въезда в еврейский квартал и дальше решили прогуляться пешком.
…вот, значит, и догулялись...
Старикан тем временем пошарил в ящике стола (мы беседовали в довольно-таки тесной комнатёнке, заваленной книгами, заставленной семисвечниками-менорами, с единственным узким окошком, едва пропускавшем дневной свет) и извлёк кожаный несессер. Развернул — в многочисленных узких кармашках поблёскивали разнообразные инструменты: щипчики, пинцеты, шильца, тонкие ножи с лезвиями разной формы.
Это же ребе Бен-Цион, сообразил я, тот самый, ставший жертвой арабских погромщиков в мае этого года. А я — это не я вовсе, а сам «дядя Яша». Книга же — очень большая и толстая, с переплётом из чёрной, очень толстой, задубевшей от времени кожи, с серебряными накладками, которую ребе с таким вожделением оглаживает своими высохшими, морщинистыми ладонями — это и есть приз, ради которого мы трое и забрались так далеко от коммуны имени товарища Ягоды…
Ребе тем временем извлёк из ящика большую лупу в медной оправе и стал рассматривать переплёт, едва не водя по нему своим морщинистым носом. Потом удовлетворённо поцокал языком, поставил фолиант на ребро и занялся корешком. Отложил лупу в сторону, пробежался пальцами по инструментам в несессере и выбрал один — небольшой нож с тонким очень узким лезвием на костяной ручке.
— так-с, посмотрим, посмотрим… — он подцепил лезвием один из серебряных уголков и аккуратно отделил его от переплёта. Потом повторил ту же операцию с остальными. При помощи другого лезвия нащупал почти незаметную щель глазу в торце переплётной крышки, нажал — и та к моему удивлению расслоилась надвое, открыв взору спрятанный внутри лист тёмного, в пятнах, явно очень старого пергамента.
— Ну вот… — ребе Бен-Цион удовлетворённо закивал. — Я сразу понял, что тут должно быть нечто вроде тайника.
Он взял пергамент и пододвинул поближе настольную лампу. Тэк-с, написано на арамейском, причём часть текста — это собственно арамейские письмена, часть — так называемое «квадратное письмо», его и сейчас используют при переписывании наших священных текстов. А вот с остальным хуже — это анаграммы, причём составлены они большим знатоком Каббалы…
Он посмотрел на меня поверх очков — глаза у него были бледно-голубые, водянистые.
— Придётся подождать, молодой человек. В такой головоломке с налёту не очень-то разберёшься.
— И часто у тебя такое бывает? — спросила Татьяна. Она сидела на подоконнике и болтала ножкой. За распахнутым окошком кровянел на фоне жёлтого палестинского неба закат — завтрашний день обещал быть ветреным. Народу перед монастырём Сестёр Сиона, куда выходили окна снятой нами крошечной квартиры, почти не было — торговцы давно свернули свои лотки, и только маленькая кучка греков что-то обсуждала, стоя возле каменного кольца давно пересохшего колодца в самой середине площади.
— Ну…. Раньше, когда восстанавливал память после амнезии, случалось довольно часто. — ответил я. Потом прекратилось, как отрезало — и вот, недавно началось снова. Первый раз ещё в коммуне, второй — в Константинополе на пристани.
— То-то ты тогда побледнел, как мел. — хмыкнула Татьяна. Я решила, что тебе дурно, но переспрашивать не стала. Ты ж у нас шибко самостоятельный, захочешь — сам скажешь.
…Ну вот, опять — не может без подколки! Впрочем, сам виноват, так и не поговорил с ней, тяну…
— А раньше почему нам не говорил о своих видениях? — осведомился Марк.
— А смысл? — я пожал плечами. — Говорю же, в те разы не было ничего конкретного. Так, картинки не слишком связанные одна с другой. Я даже дума, что это нервы шалят, вот и не стал вас тревожить по пустякам.
— А сейчас, значит, решил всё же потревожить?
Я кивнул.
— Сейчас — решил. Потому как из этого, как ты выразился, "видения", следуют конкретные выводы. И не просто выводы — действия. Как же я мог смолчать?
Сразу, как только флэшбэк меня отпустило, я настоял, чтобы «Двойка» немедленно отвезла меня назад. Она забеспокоилась — что стряслось? — но, видимо, видок у меня был ещё тот, поэтому она просто умолкла и деликатно поддерживала меня под локоть, когда мы шли к машине. По дороге я слегка оклемался от встречного ветра (всё же, флэшбэки выматывают не хуже, чем если бы полдня мешки с песком ворочал) и когда мы прибыли в Эль-Керем был уже почти в форме. Распрощался со спутницей, условился насчёт завтрашнего дня и ушёл, оставив её в тяжком недоумении. Зря, наверное — они с «Прыгуном» отвечают за нас, и не следовало поступать с ними совсем уж бесцеремонно… Ладно, завтра попробую как-нибудь извиниться: объясню, что внезапно закружилась голова, и решил вернуться, пока не хлопнулся без чувств прямо посреди улицы. Может же человеку вдруг, ни с того ни с сего стать дурно?
— И вот ещё что… — добавил я. — Все недавние "видения" каждый раз были так или иначе связаны с дядей Яш… простите, с нашим общим другом.
Читать бесплатно другие книги:
