Хранить вечно. Дело № 2 Батыршин Борис

VIII

Безлунные ночи в Палестине черны, хоть глаз выколи, несмотря на россыпи крупных звёзд по всему небосводу и. Обитатели городка Эль-Керем, по большей части, добрые христиане (и неважно, к какой из конфессий они принадлежат — католики, православные, армянской церкви), давно уже спят, даже собаки не гавкают — тишина, благодать, покой! А вот мне никак не спится: уже битый час, как сижу на подоконнике у распахнутого настежь окошка, выходящего всё на ту же площадь, и бездумно смотрю на рукав Млечного Пути, повисший над шпилем церкви монастыря Сестёр Сиона. Вот так же, наверное, сияли они над козьими стадами, которые гуртовали на ночь ветхозаветные пастыри. Или над гребнястыми шлемами римских легионеров, чьи калиги взбивали по ночной прохладце жёлтую пыль на дорогах Иудеи. А однажды засияла среди на этом небосклоне Вифлеемская звезда, призывая волхвов в один покосившийся амбар близ города Вифлеема.

Я помотал головой. Очарование ночи развеялось.

…Может, если хорошенько замёрзнуть на ночной прохладце, потянет-таки в постель? Хотя — откуда прохлада здесь, в Святой Земле, хотя бы и под конец ноября?..

Позади зашуршало. Я обернулся — Татьяна.

— Тоже не спится?

Она не ответила — пододвинула к окошку табурет и уселась, сложив руки на коленях, едва прикрытых курткой, накинутой поверх ночной рубашки. На меня — ноль внимания.

Куртки цвета песчаного хаки, как и прочие обновки, выдержанные в британском колониальном стиле, мы приобрели вчера утром в магазинчике готового платья на другой стороне площади. Я не удержался и кроме бриджей, френча и рубашки с накладными карманами, высоких башмаков и фасонистых, твёрдых, как дерево, краг (здесь такие обожают носить шоферы) купил ещё и пробковый тропический шлем. К нему бы ещё стек под мышку, кобуру с револьвером на пояс — и пожалте, готов носитель «Бремени Белого Человека».

Впрочем, «браунинг» тоже пойдёт. С вечера я тщательно его вычистил — неизвестно, что за стволы выдаст нам завтра «Прыгун», свой, он как-то надёжнее…

— Тоскуешь по своей Елене Андреевне? — спросила Татьяна.

… вот тебе раз! Лучше б уж молчала, в самом деле…

— Тебе-то что за забота? — я поспешно нацепил на физиономию гримасу удивления. — Да и ерунда это всё, с чего мне о ней тосковать?

— Так-таки и ерунда? — моя собеседница прищурилась. — думаешь, не знаю, что ты в Харькове, когда мы в аэроклуб ездили, каждую ночь к ней удирал? А потом, уже в коммуне, запирались у неё в комнате и ворковали, как два голубка…

— И кто ещё… заметил? — я сделал жалкую попытку выдержать фасон. Девушка усмехнулась.

— Не бойся, кому не надо — те не заметили. Только мне не ври, больше, хорошо? Тем более, что врать ты всё равно не умеешь.

… а вот сейчас было обидно! Заявить мужику с полусотней прожитых лет за плечами, что он не в состоянии навешать лапшу на уши какой-то соплячке? Или прав Горбатый из известного советского сериала: «баба — она сердцем чует…»

— Кстати, если ты думаешь, что твоя ненаглядная из-за тебя, такого неотразимого, потеряла голову — то это зря.

…о как! Сцена ревности развивается согласно канонам жанра. Очередной этап — очернить соперницу, обвинив её в корыстных (или ещё каких-нибудь, столь же далёких от романтики) мотивах? Интересно, интересно…

Это ты о чём? — я сделал удивлённые глаза.

— А о том, что у неё тоже есть «особые способности», только гораздо слабее.

…А вот это действительно сюрприз…

— Она что, тоже ходит с прутиками?

Татьяна дёрнула плечиком — ну в точности, кошка, которая чем-то недовольна.

— Понятия не имею, что у неё за способности. Я могу только чувствовать что-то типа порождаемой ими ауры. У Марка чувствую, у Егора. У неё тоже– сначала слабенькая, едва уловимая, а потом она как бы… — девушка неопределённо покрутила в воздухе пальцами, — разбухала, что ли? И так быстро, что под конец почти сравнялась с моей.

— И ты решила, что она спа… э-э-э… встречалась со мной, чтобы её усилить? Ну, как я усиливаю действие ваших способностей на тренировках?

— А зачем же ещё? — она снова пожала плечами. — И заметь, ей это удалось.

— Но ведь и у других были свои дамочки-опекунши, и у вас с Марком тоже!

— Ну… они ведь своё дело тоже делали: беседовали с нами, изучали реакции, следили, чтобы мы не перенапряглись на тренировках. А может, их вообще нарочно назначили, чтобы никто не заподозрил насчёт твоей драгоценной Елены Андреевны. Для отвода глаз, понимаешь?

Понимать-то я понимаю. — я покачал головой. — Не укладывается что-то, не лезет в ум. Слушай, а Марк тоже в курсе?

— А ты так думал? — новая усмешка, на этот раз с тенью сочувствия. — Он не хуже моего умеет ощущать ауры. Даже, пожалуй, лучше — его же специально на это натаскивают. То, что он неприятеля может чувствовать через стенку, или там за углом — это ведь из той же области, «телепатия» называется.

— Это я и сам знаю. — я стукнул кулаком по колену. — А Марк — ну, хорош гусь! Нет, чтобы предупредить! Друг, называется…

Я предлагала. Он говорит, что не хочет причинять тебе боль. Что у тебя с ней всё всерьёз, и ты не поверишь, только разозлишься или вообще с ним рассоришься…

…нет, ну точно детский сад! «У тебя с ней всерьёз…» «рассоришься…» хотя — а я чего хотел? Молодость склонна к простым объяснениям и столь же простым решениям. Это я, старый циник, боюсь поверить естественным человеческим побуждениям, во всём ищу скрытый смысл…

Она встала, одёрнула куртку.

— Пойду-ка я спать, засиделись мы…

Она вдруг оказалась почти вплотную — аромат девичьего тела окутал меня, как влажная, горячая пелена. Узкая ладошка легла мне на голову, взъерошила волосы.

— Лёш… ты не переживай так, ладно? Всё будет хорошо… потом.

И упорхнула, прежде чем я успел открыть рот.

Татьяна хранила свои рабочие инструменты в большом плоском кожаном несессере — помнится, она купила его в Харькове, на барахолке, во время первого нашего визита в аэроклуб. По мне, к ивовым прутикам, которые руки старой цыганки старательно обмотали разноцветными шерстяными нитками, куда боле стильно смотрелись бы в ящичке из полированного ореха, лежащими в углублениях, выдавленных в зелёном бархате. И чтоб обязательно какая-нибудь дополнительная приспособа в отдельном гнезде — скажем, точёные деревянные рукоятки или пузырёк с особой жидкостью для очистки этих самых шерстинок.

Но — чего нет, того нет. Пусть будет несессер, лишь бы бесценные «искалки» не сломались в дороге.

Мои сборы были куда скромнее. «Браунинг» за пояс, запасную обойму в боковой карман френча, финку заткнуть за крагу на правой ноге, так, чтобы извлечь её можно было двумя пальцами — и вперёд, к грядущим победам!

«Прыгун» ждал нас, как и обещал, на площади перед собором. Вчера я ничего не стал рассказывать его супруге о своих, и теперь он жаждал объяснений: «я за вас отвечаю, молодые люди, и имею право знать!..» А вот обломись, дядя — это не мы поступили в твоё распоряжение, а ровно наоборот. Ты, конечно, знаешь тут каждую собаку и вообще, давно освоился и вжился в обстановку — только не это нам сейчас нужно. Знай, крути баранку и жди указаний.

…Кстати, об указаниях…

— Оружие приготовили? — спросил я. Вместо ответа «Прыгун» протянул мне металлически звякнувший свёрток. Я развернул тряпицу и удовлетворённо поцокал языком.

Что ж, в оружии он разбирается, не отнять. Три «люгера» Р08, причём один — с удлинённым стволом, так называемая «морская» модель. Отличные пушки, точные, убойные — недаром гражданские модели «Парабеллумов» ещё до Великой Войны рекламировали, как запасное оружие охотника на крупную дичь, из которого при нужде и волка можно завалить, и даже матёрого секача…

— Вот запасные магазина, по две штуки на ствол. — он протянул мне свёрток поменьше. — Хватит?

— По двадцать семь маслят — должно хватить. — Я нарочно изображал браваду, чтобы загнать поглубже навязчивое предчувствие беды, не отпускавшее меня со вчерашнего вечера. В другой ситуации операцию следовало бы отменить, но какая-то другая извилина моей интуиции прямо-таки вопиет, что время вот-вот выйдет. Если уже не вышло…

— Должно хватить. — повторил я — Надеюсь, они нам вообще не понадобятся, вы же понимаете…

— Понимаю. — он кивнул головой. В Иерусалиме в последнее время неспокойно.

Я протёр «люгер» тряпицей и засунул за пояс рядом с браунингом. Сразу стало неудобно. оставшиеся два пистолета я передал на заднее сиденье, Марку и Татьяне. Туда де отправились и четыре дополнительных магазина.

Для дележа арсенала мы остановились, отъехав от Эль-Керема примерно на полмили. Часы на моём запястье показывали половину седьмого утра — группа отправилась «на дело» даже не позавтракав, ограничились парой чашечек кофе. На этом настояла Татьяна, сославшись на то, что их с Марком паранормальные способности проявляются ярче на фоне лёгкого голода. Я, понятное дело, не возражал, и даже отказался из солидарности от своего законного бутерброда с колбасой.

А всё же — с чего это меня так нещадно колбасит? Вон, даже ладони вспотели от волнения, хотя мы ещё даже не въехали в город! Точно, надо приводить нервы в порядок. Вот закончим с этим гнилым делом, и непременно займусь: выпрошу у Барченко путёвку на Минеральные Воды — благо, из Харькова туда два раза в неделю летает пассажирский «Юнкерс» «Воздухпути». Нет, лучше две путёвки — себе и Татьяне. Отдохнём на этом парадном советском курорте для совслужащих средней руки, работников культуры и передовиков производства, подлечим сероводородной вонючей водичкой нервишки, вконец разболтанные на службе мировой революции, заодно и отношения наладим…

…нет, это «ж-ж-ж» точно неспроста. Почему меня так трясёт, а?..

— Это здесь!

Татьяна ткнула прутиком в неровные плиты серого истёртого многими подошвами известняка, бог знает сколько столетий назад уложенные давно забытыми строителями.

— Здесь, под плитой. Очень ясный, отчётливый отпечаток ауры, мне даже сосредотачиваться не пришлось.

Это я и сам видел — стоило ей в сопровождении Марка войти в комнату и взяться за свои «искалки», как прутики синхронно повернулись в дальний угол. Марк, пыхтя от натуги, отодвинул массивную деревянную конторку, под которой и открылся нужный участок пола.

В дом мы попали легко. Он, как и прочее имущество покойного, перешёл за неимением наследников в собственность еврейской общины города, и «Прыгуну» не составило особого труда получить ключи. Прихожане синагоги, где служил ребе до сих пор были взбудоражены зверским убийством раввина и трёх его помощников, а потому готовы были оказать помощь любому, кто брался пролить свет на истинных заказчиков этого преступления. В то, что ребе Бен-Цион стал случайной жертвой погрома (судьба, постигшая в те страшные дни десятки его единоверцев), разумеется, никто не верил.

Несколько сложнее оказалось получить разрешение осмотреть дом одним, без сопровождения. Сошлись на том, что представитель общины, помощник нынешнего раввина проверит нас после осмотра на предмет попыток вынести что-нибудь, представляющее ценность для общины. Это была проблема — наверняка пергамент, за которым мы явились сюда, будет объявлен такой ценностью. Но тут уж ничего не поделаешь — будем решать проблемы по мере их возникновения.

Марк закопошился в углу, пытаясь подцепить край плиты, ойкнул, невнятно выругался.

— Леха, у тебя ведь был нож?

Я нащупал за крагой рукоять финки.

— На, держи, только осторожнее. Сломаешь — голову оторву и скажу, что так и было!

Я смотрел, как он возится, пытаясь загнать лезвие в щель между каменными плитами и чувствовал, что волна тревоги, вроде, отпустившая меня, когда мы въехали в Иерусалим, нарастает с новой силой. Я буркнул что-то типа «вы тут продолжайте, а я пока осмотрюсь…» и вышел в коридор. Обернулся, убедился спутники поглощены процессом вскрытия тайника, и потянул из-за пояса «Люгер». Клацнул коленчатым затвором, досылая патрон, зажал пистолет под мышкой и повторил туже операцию с «браунингом». В коммуне, на стрельбище я немного поупражнялся в стрельбе с обеих рук — по-македонски, как учит нас богомоловская «В августе сорок четвёртого». Особых успехов я тогда не достиг — хотя ростовые мишени на дистанции в десять-пятнадцать шагов поражал уверенно, что с правой, что с левой руки. Судя по тому, как истошно вопит интуиция, совсем скоро, прямо сейчас этот навык мне понадобится.

Из-за двери долетело металлическое «дзинь!», прозвучавшее похоронным звоном по моему любимому ножу. Сразу за ним раздалось невнятное ругательство,пронзительно заскрежетало камнем по камню. «Есть!» — вскрикнул Марк; я переложил оба пистолета в левую руку — незачем раньше времени беспокоить спутников, — и заглянул в дверь. Марк, всклокоченный, вспотевший, стоял посреди комнаты, держа в одной руке плоский деревянный ларец с откинутой крышкой. Большой палец второй руки он засунул в рот и обсасывал, отчего физиономия его сделалась похожей на лицо великовозрастного недоросля, страдающего синдромом Дауна. Каменная плита, прикрывавшая тайник, сдвинута в сторону, открывая глубокую прямоугольную дыру в полу. Поверх плиты лежит многострадальная финка, обломанная у самой рукояти, запятнанное кровью лезвие валяется тут же, неподалёку.

…Он ещё и порезаться ухитрился, кладоискатели хренов! Испортил хорошую вещь! Вот где я в этом грёбаном Иерусалиме сейчас приличный нож сыщу, а?..

IХ

На этот раз Яшу накрыло в лифте. Мгновенная чёрная вспышка в глазах, и вот он уже на узкой улочке еврейского квартала Иерусалима — стоит перед автомобилем с откинутым тентом, водитель навалился на руль и страшно хрипит. Рука — его, Яшина рука! — хватает беднягу за плечо, тянет, тело откидывается на спинку сиденья, так, что становится видны залитая кровью рубашка под расстёгнутым пиджаком, знакомое еврейское лицо и страшный разрез от уха до уха, из которого продолжает толчками выплёскиваться кровь. Да это же «Прыгун», его собственный агент, сидит, мертвее мёртвого, в своей машине. И удар знакомый так, одним движением кривого арабского кинжала-джамбии перехватили горло несчастному ребе Бен-Циону.

А вот и сами арабы — поднимаются по узкой лестнице в доме ребе, все вооружены до зубов. Так, наверное, выглядели погромщики, от которых он когда-то не успел спасти ребе Бен-Циона. Тот, в чьем сознании оказался Яша, идёт вместе с ними. Снова видна его рука — нет, не его, а чужая, рука молодого человека с гладкой, неестественно бледной кожей, на которой отчётливо выделяются редкие рыжие волоски и россыпи веснушек — рука этот сжимает большой автоматический пистолет незнакомой системы. Вот незнакомец прижимается к стене, пропуская вперёд себя о лестнице ещё одного сына пустыни, вооружённого револьвером с длинным гранёным стволом, на который прицеплен нелепого вида трёхгранный штык с массивной гардой из красной меди...

…мгновенный приступ дурноты, в котором растворилось короткое, полусекундное видение — вооружённые до зубов люди восточной внешности, одетые в арабское платье, прижимаясь к стенам, на цыпочках поднимаются по лестнице дома — этого самого дома, на втором этаже я сейчас торчу! В их руках кривые кинжалы и револьверы, на смуглых лицах горят яростью и жаждой крови глубоко запавшие глаза…

Изо всех сил пинаю дверь и навскидку, из обоих стволов стреляю в грудь тех, что поднимаются первыми. Промахнуться с расстояния в четыре шага немыслимо, но один всё же успевает среагировать и присесть, так что пуля достаётся тому, что идёт следом. Я продолжаю жать на спусковые крючки, не особо утруждая себя прицеливанием. Незачем — узкая лестница забита людьми в белых до пят накидках и пёстрых арабских платках, пули браунинга и «люгера» с каждым выстрелом переводят их из состояния жаждущих крови убийц в категорию «мёртв, как бревно».

Лестница завалена трупами, но пули летят в меня снизу — противник спустился на один пролёт вниз, и наугад палит из револьверов.

Бах! Бах! — грохает за спиной, и что-то обжигающее царапает мне ухо.

Марк, что ли? Опомнился и решил принять участие в веселье? Точно, он самый и есть — палит в белый свет, как в копеечку, закусив от старательности губу. Матерюсь в голос — ещё чуть-чуть, и он разнёс бы мне затылок.

Подряд два сухих щелчка — сначала на задержку встаёт откатившаяся назад затворная рама «браунинга», и сразу вслед на ней замирает в заднем положении коленчатый рычаг люгеровского затвора. «Пустой! — ору во весь голос и отпрыгиваю за дверной косяк. — Прикрой — и хорош палить, шугани этих уродов страхом, как умеешь!..»

Какое там! Если пришло время для подвигов — советский комсомолец не будет тратить его на всякие там паранормальные фокусы! Марк встал в полный рост встал в дверном проёме — пистолет он держит обеими руками, направленным вниз по лестнице — Бах! Бах! Бах!

Пуля рвёт ему рукав выше локтя одновременно с выстрелом, опустошившим магазин Хватаю недотёпу за полу куртки, изо всех сил рву на себя — Марк с придушенным воплем влипает в стену коридора, пистолет с лязгом катится ему под ноги. Но мне не до того — «люгер» в правой руке, верный «браунинг» в левой — боком, лёжа, высовываюсь в дверной проём и часто, с обеих рук отправляю в гости к гуриям ещё парочку арабов, решивших, что сопротивление гяуров сломлено и можно уже начинать резать. Снизу отвечают частые выстрелы, но на этот раз пули не свистят над головой, не выбивают каменное крошево из стен — целят явно не в меня. Я осторожно, прижимаясь к косяку, приподнимаюсь на колене — и успеваю увидеть, как последний араб падает, схлопотав между лопаток порцию свинца от кого-то, стоящего снаружи, за порогом дома.

Его едва хватило на то, чтобы выбравшись из кабины лифта, кое-как попасть ключом в замочную скважину — и без сил повалиться на табурет, стоящий в прихожей возле вешалки.

Это было что-то новое — на этот раз то, что ему привиделось, не было ни фрагментом его собственных воспоминаний, ни тем, что видел его альтер эго. Яша оказался в шкуре кого-то третьего, причём явно недружественно настроенного — труп «Прыгуна» с перерезанным горлом тому свидетельство…

Что-то меняется? Похоже на то. Вот и сил этот мимолётный флэшбэк у него отнял куда больше, чем два любых предыдущих взятых вместе. Вон, как руки трясутся, и лоб весь в холодном поту…

Яша встал, запер дверь и на трясущихся ногах поплёлся на кухню. Нашарил в настенном шкафчика початую бутылку «Столичной», сделал два больших глотка прямо из горлышка. Сразу полегчало.

…нет, товарищи дорогие, если и дальше так пойдёт — что ж это с ним будет?..

— Не стреляйте! — крикнул «Дорадо». — Не стреляйте, порко мадонна, я свой!

Секунду назад пуля, пущенная сверху, их лестничного пролёта, чувствительно обожгла ему мочку уха, и снова лезть под выстрелы он не собирался.

— Свои в овраге лошадь доедают! — непонятно сообщили сверху. — Сказано было по-русски. Уже хорошо, отметил «Дорадо», значит, он не ошибся. Да и как тут было ошибиться, если толпа вооружённых арабов лезет штурмовать дом, куда только что зашли люди, с таким трудом выслеженные им на улочках Иерусалима?

Он выкрикнул пароль — связник предупредил, что члены группы получили его для связи с представителями стамбульской резидентуры Москвы. Они, правда, сейчас не в Стамбуле, и даже не в Турции, но это всё же лучше, чем ничего.

Сверху не отозвались, и пришлось повторить пароль ещё два раза.

— Ладно, поднимайся. — разрешил невидимый собеседник. — Посмотрим, что ты за «свой». Только выброси ствол, и руки держи перед собой, так, чтобы я видел! А то, уж прости, завалю без второго слова!

Ну, наконец-то! Он, не высовываясь из-за выщербленного пулями дверного косяка, швырнул револьвер вверх по лестнице. Два раза глубоко вдохнул, выдохнул — и, выставив перед собой ладони с растопыренными пальцами, пошёл по ступенькам, стараясь не наступить в кровавые лужи и ещё бьющиеся в агонии тела.

— Так вас послали наши константинопольские… — э-э-э… покровители? — спросил я.

— Скорее московские. Когда вы сбежали от их людей в Стамбуле, они сильно забеспокоились и обратились ко мне, чтобы я вас отыскал.

По-русски мужчина говорил довольно чисто, однако акцент вместе с внешностью — смуглой кожей, курчавой шевелюрой и чёрными глазами — безошибочно выдавал в нём уроженца Пиренейского полуострова.

— Ваша задача, как я понимаю, вернуть нас назад, в Турцию? — заговорил Марк. — Уй-й, осторожно, больно же!..

— Потерпишь, не маленький... — Татьяна огляделась в поисках чего-то, чем можно разрезать марлю, обнаружила сломанный нож, прицелилась, было, оторвать кончик зубами, но передумала — сделала ещё два оборота и заткнула хвостик бинта за повязку.

— Вот так будет хорошо.

— Сильно его зацепило? — спросил я.

— Ерунда, пуля прошла вскользь. Вырвало клок кожи — как говорят медики, «минус-ткань». К завтрашнему дню и думать забудет.

Честно говоря, я ожидал от нашей спутницы, как минимум, истерики — особенно, когда она увидела залитую кровью и заваленную мёртвыми телами лестницу. Но девушка довольно равнодушно взглянула на последствия перестрелки — и только тут я вспомнил, при каких обстоятельствах она рассталась с приютившими её цыганами. Степные бандиты, вырезавшие до последнего человека табор, оставили за собой, надо думать, не меньше крови — а потом и сами легли в ковыль под шашками ЧОНовцев. Да что там бандиты — уроки выживания, накрепко выученные ею во время страшного голода в Поволжье, где погибла вся её семья, а сама она едва не попала в котёл к соседям-каннибалам, вряд ли способствовали трепетности девичьей натуры…

— Так я продолжу, с вашего позволения? — итальянский гость деликатно дождался завершения диалога. — Кстати, можете называть меня Марио.

— Марио так Марио. — я не стал спорить. — Кстати, мне тоже интересно — вас послали, чтобы вернуть нас назад, под крылышко Стамбульской резидентуры? Так это ни к чему — то, что мы должны найти, находится здесь, в Палестине… вернее, находилось.

— Я должен был проследить, чтобы с вами ничего не случилось. А когда вы отыщете то, что должны были найти — помочь вам переправить его в СССР. Прямиком, никуда не заворачивая по дороге.

Что ж, намёк понят — те, кто послал Марио, решили,что у нас нарисовался свой план действий, отличный от того, что был согласован при подготовке. Что ж, они правы — ни о записки «дяди Яши», ни от пакета, переданного его связником, я не удосужился сообщить посольским кураторам. Другой вопрос, что сделано это было сугубо из соображений безопасности — где гарантия, что туда давным-давно не внедрены чужие агенты? А ставить под удар операцию, не успев её начать — нет, товарищи чекисты, на это мы не подписывались…

— У вас голова в крови. — сказала Татьяна. Давайте я перевяжу?

— Вздор, ухо царапнуло. — Марио беспечно отмахнулся. — Спасибо, но не стоит вашего внимания, синьорина.

— Ну, как знаете… — девушка пожала плечами. Давайте хоть кровь оботру, пока не запеклась…

И она, не слушая возражений, принялась орудовать клочком ваты, смоченной, за неимением медицинского спирта, в виноградной греческой водке узо, купленной на рынке в Эль Кереме как раз на подобный случай. Марио заинтересованно принюхивался — похоже, подумал я, прикидывает, не попросить ли порцию этого средства для употребления по прямому, так сказать, назначению?

— Как вы сумели нас разыскать? — осведомился Марк. — Ведь мы же ни единой живой душе…

Марио усмехнулся.

— У меня свои методы. Отследить вас до Яффо особого труда не составило, но здесь, в Палестине я на время потерял вас из виду. А дальше мне просто повезло: я подумал, что рано или поздно вы появитесь в Иерусалиме. И вот вчера я заметил вашего товарища — он кивнул в мою сторону, — едущим в открытой машине в компании миловидной сеньоры. Ну а дальше…

Я кивнул. Дальше дело техники сел мне на хвост, отследив сначала до Эль-Керема, а с утра и до еврейского квартала. А когда в доме ребе Бен-Циона началась перестрелка — вмешался, ударив убийцам в спину. Вовремя, надо признать, вмешался — я уже расстреливал последние патроны из обоих стволов, а Марк, выбитый попавшей в плечо пулей из состояния сосредоточенности, так и не смог пустить в ход свои «особые способности». Тогда мы не сразу сообразили, что пришла помощь, и неожиданному союзнику пришлось не меньше трёх раз выкликать пароль, прежде, чем я осознал, что худшее, кажется, позади.

Итальянец (он всё-таки итальянец? Надо уточнить при случае…) подошёл к окошку и выглянул — осторожно, стоя сбоку, так, чтобы незаметно было с улицы. Оконная рама, прикрытая витой медной решёткой, была распахнута настежь, и снаружи в комнату долетал гул толпы. Пока, вроде, не чрезмерной, дюжины на две голосов.

— Мадонна мия, набежали, как тараканы... — с досадой прошептал он. — Полицию звать не станут, конечно, в еврейском квартале не доверяют британской администрации. Но те и сами скоро заявятся — в этом городе новости разносятся со скоростью телеграфа.

— Тогда надо убираться отсюда, и поживее. — кивнул я. Наш новый друг прав: общение с полицией и, тем более, с английскими властями в наши планы никак не вписывается.

— Надо бы сперва осмотреть тела на лестнице. — предложил Марк. Похоже, рука его больше не беспокоила. — Там, вроде, были стоны, может, остались живые? Хорошо бы выяснить, кто их послал…

На возню с телами ушло минут десять — гомон на улице за это время усилился. Убитых мы насчитали девять, причём минимум, четверо были застрелены в спину — Марио не терял времени даром. У одного араба, того, что имел глупость полезть на штурм первым, я вынул из рук диковатого вида гибрид — револьвер «Веблей-Скотт» в прицепленным к стволу штыком. Повозившись с тугой защёлкой, отсоединил колющее приспособление от ствола, пальцем попробовал режущую кромку — безнадёжно тупая, нечего даже и пытаться привести в рабочее состояниее... Отшвырнув прочь творение безвестного британского оружейника, я вытащил из-за пояса покойника кривой йеменский кинжал в деревянных, потемневших от времени ножнах. Ну вот, совсем другое дело — чёрное, острое как бритва, лезвие чёрной стали, украшенное полустёртыми арабскими письменами — куда до неё моей безвременно почившей финке! Кинжал я пристроил спереди, за ремень, рядом с «люгером», чувствуя, что превращаюсь в этакое обвешанное оружием пугало…

Раненых оказалось трое. Двое в ответ на вопросы, задаваемые Марком, стонали, да время от времени принимались лопотать что-то по-арабски. У одного в двух местах была прострелена грудь, и он всё время мучительно кашлял кровью; второму пуля задела бедренную артерию, и как ни старалась Татьяна, кровотечение остановить не удалось. Марио, убедившись, что толку от допроса, не предвидится, перерезал обоим глотки узким блестящим ножом. На моё потрясённое: «что вы делаете, так же нельзя…» — только ухмыльнулся: «Да через пять минут и сами сдохли бы. К тому же, не знают ничего — их всех только вчера наняли для этого налёта, соблазнив богатым кушем».

Третий раненый оказался европейцем — похоже, тем самым «нанимателем», о котором рассказал почивший в бозе араб. Этому пуля попала в живот; Татьяна распорола куртку, рубашку, сделала перевязку и стала что-то сбивчиво объяснять насчёт задетых внутренних органов. Я не слушал — и без пояснений видно, что долго этот тип не протянет. Час, два от силы, а там внутреннее кровотечение и неизбежный при таких ранениях сепсис сделают своё дело. Но допросить его всё-таки надо, и делать это здесь — не самая лучшая идея. Я с надеждой повернулся к Марку.

— Ты, вроде, раньше бывал в этом доме, или я ошибаюсь?

Он кивнул.

— Бывал. Если ты о другом выходе, то лестница дальше, по коридору, по ней можно попасть на соседнюю улицу. Только с этим что делать, не тащить же его на себе? Первый же патруль прикопается!

Мы оба посмотрели на раненого. После перевязки Татьяна вылила в него остаток узо и теперь бедняга, кажется, забылся. Но Марк прав — сплошь заляпанная кровью одежда не может не вызвать подозрений даже у самого беспечного полицейского.

— У меня здесь неподалёку машина. — сообщил Марио. Он вытер клинок об одежду трупа и теперь запихивал нож в ножны, пристёгнутые к предплечью левой руки. Запихнул, одёрнул рукав куртки — не заметно ли? Заметно не было.

— Это за синагогой — большая такая, в двух переулках отсюда. Заметили, может быть?

— Синагога Тиферет Исраэль. — кивнул Марк. Да, это действительно близко.

— А я о чём? Если подождёте пять минут, её подгоню машину к заднему ходу. Посигналю три раза, выходите, грузимся, и уезжаем. Сейчас главное выбраться из города, а там уж найдём укромное местечко. Этого… — он кивнул на раненого, — допросим, рассмотрим в спокойной обстановке вашу находку. И вообще, решим, как быть дальше.

Я переглянулся с Марком, потом с Татьяной. Она пожала плечами — «мол, вызвался командовать, вот и решай теперь...»

Что ж, всё правильно. Я повернулся к Марио.

— Только чтобы не дольше пяти минут. Не хватало ещё устраивать автогонки по улицам!

…а что, скажите на милость, мне ещё оставалось?..

Х

Всё в этом мире движется по кругу. Вот и сейчас — не знай я, что мы свернули с шоссе километров на десять раньше, чем в тот раз, когда «Прыгун» вёз нас из Яффо в Иерусалим — наверняка решил бы, что мы оказались на прежнем месте. Или здесь, в Палестине такие места все, словно на одно лицо? Чахлая рощица финиковых пальм, к середине — каменный, вросший в глинистую серо-жёлтую почву круг древнего бассейна — наверное, из него поили своих верблюдов купцы, пришедшие вслед за армией султана Саладина.

Моим спутникам было сейчас не до исторических параллелей. Марк с помощью Марио выволок под руки из машины пленника — он стонал и держался за живот, из-под повязки густо сочилась кровь. Я встретился глазами с Татьяной — «плохо дело — шепнула она, — долго не протянет. Спрашивайте, что хотели, пока он может говорить…»

Я подошёл к пленнику. Он буровил меня ненавидящим взглядом голубых глаз из-под рыжих бровей — волосы на голове тоже рыжие, физиономию украшает россыпь веснушек. «да это совсем пацан, понял я, считайте, наш с Марком ровесник — лет семнадцать от силы!» Облик чисто европейский, да и одет по-европейски, ничего общего с шайкой грязных арабов, во главе которых он лез в дом ребе Бен-Циона…

— Смотрите, камрад! — Марио схватил пленника за правое запястье и завернул манжету. — Я ещё там заметил, только не до того было!..

Пленник прошипел что-то по-немецки — я отчётливо различил сакраментальное «шайзе!», попытался вырвать руку, но итальянец держал крепко. Я посмотрел — на запястье с тыльной стороны имела место татуировка в виде креста с короткими поперечинами на концах каждой «палочки». Где-то я такое уже видел… точно!

— Тевтонский крест, знак Ordo NoviTempli. — сказал я. — «Новые тамплиеры» то есть. Вот это сюрприз…

Марк — он подошёл и встал рядом с Татьяной, — удивлённо вздёрнул брови.

— Это вроде тех, в Кропоткинском музее?

— Ну, нет…. — я покачал головой. — Те попросту жалкие клоуны, подражатели, что бы ни говорил о них наш общий друг Яш… ну, ты всё понял. — А эти природные, германские. А верховодит там Ланц фон Либенфельс — помните, Барченко упоминал о нём ещё в октябре, на «спецсеминаре»?

Татьяна задумалась, потом кивнула.

— Было дело. Барченко тогда говорил, что немцы, как и Гоппиус, экспериментируют с развитием особых способностей у людей?

— Да, и используют для этот именно подростков. — поддакнул Марк. — Теперь я тоже вспомнил. Так значит, этот парень — один из питомцев доктора фон Либенфельса?

Немец — теперь было очевидно, к какой нации принадлежит наш пленник — переводил взгляд с меня на моих спутников и обратно, явно силясь понять, чём идёт речь. Но уловил лишь пару знакомых слов, в том числе и дважды произнесённое имя своего «патрона». По-моему, его это не слишком порадовало.

… вот так-то, парень, русский надо учить…

— А это что за чертовщина?

Марио, копавшийся во время нашей беседы в карманах куртки пленника — её мы сняли, чтобы не мешала перевязывать рану — продемонстрировал нам два куска медной проволоки, скрученные в странные фигуры. То есть это мне поначалу так показалось, но в следующий момент я понял, что это такое.

Искалки — очень похожие на те, что были у Татьяны в день нашего с ней знакомства возле лесного озерка. Один в один, будто согнутые по одном чертежу, только на тех, первых, не было выжженного на деревянной ручке тевтонского креста. Кстати, больше я у Татьяны этих штуковин не видел, обходилась она исключительно подарками старой цыганки, своей наставницы.

Татьяна тоже увидела «искалки».

— Это что, его?

— Угу. Вот, значит, зачем они полезли в дом ребе — тоже собирались искать тайник. Но Кристобаль Хунта, как водится, успел первым…

— Кристобаль… кто?

— Не бери в голову. Это из одной книжки… редкой, в общем, тебе вряд ли попадалась. И в библиотеке коммуны тоже нет. Ты лучше скажи: сможешь с ними управляться?

Она взяла искалки, повертела в руках и вернула мне.

— Даже пробовать не стану. Они… как бы это сказать.. сделаны специально для него. У меня они в лучшем случае, просто не заработают.

— А в худшем?

— Тебе правда так хочется это узнать?

— Обойдусь. — Я завернул трофейные «искалки» в тряпку и убрал в саквояж. А теперь, займёмся, пожалуй, этим… новым, прости господи, тамплиером? Очень мне интересно, что он сможет нам рассказать.

— Молчит, проклятый манджапаре[1]! — Марио длинно выругался по-итальянски. Из всей тирады я разобрал лишь трижды повторённое «порка путана» — «свинская шлюха» да упоминание божьей матери, тоже, почему-то, в сочетании со свиньёй. — Может, камрад, мы его… того? Без излишнего гуманизма?

За время неудавшегося допроса пленник — его, как следовало из нашедшихся в кармане документов, звали Карл Герман Пургольд, — побледнел ещё больше, усеивавшие лицо и ладони веснушки потемнели, стали коричневыми. Однако сознания он не терял, несмотря на мучительную боль, которую наверняка испытывал. Несколько раз он просил пить, но Татьяна запретила. «Рана в живот, вы его прикончите одним стаканом воды. — объяснила она. — А он, может, того и добивается!»

Я покачал головой.

— Если вы, синьор, его хоть пальцем тронете, не говоря уж о вашем ножичке — он немедленно откинет копыта. Этот, прости господи, «истинный ариец» — наша единственная ниточка к похитителям книги. И если он умрёт, мы с вами останемся в дураках.

Марк подошёл к пленнику и пристально вгляделся в него — сверху вниз. Немец заволновался — попытался отодвинуться,

— Я, пожалуй, попробую, если вы не против…

Марк сплёл пальцы, вывернул ладонями вперёд, хрустнул суставами. Немец попытался что-то сказать, но, видимо, простреленный живот отозвался на эту попытку приступом боли — он побелел ещё сильнее, и с хрипом стал заваливаться набок.