Хранить вечно. Дело № 2 Батыршин Борис
Поводов для того, чтобы напиться, у капитана «Реджиа Аэронаутика»[3], Джино Риенцо имелось в избытке. Ветеран Великой войны, награждённый золотой и серебряной медалями «За воинскую доблесть», многочисленных схваток в воздухе в австрийскими гидропланами и сам налетавший над Адриатикой не один десяток тысяч миль, уже третий день, как пребывал в глубокой депрессии — что вообще-то уроженцам Италии не свойственно. Служба в Ливии надоела ему хуже горькой редьки, отношения с начальством, готовым вылизывать задницы любому чернорубашечнику, присланному на роль политического надзирателя, упорно не складывались — отчего он до сих пор ходил в капитанах, тогда как иные его однокашники давно вышли в полковники. К тому же, сбрасывать газовые бомбы на пустынные оазисы да утюжить с воздуха пулемётами шатры очередного племени, наказывая за поддержку повстанцев шейха Омара — занятие, не прибавляющее самоуважения, таким не похвастаешься в приличном обществе…
Джино давно бы уже дезертировал, плюнув и на звание, и выслугу лет — благо, двоюродный брат, живущий в Америке, давно зовёт к себе. Но не хочется начинать на новом месте с пустыми карманами — всю жизнь он рассчитывал только на себя и не собирался изменять привычкам. Тем более, что ведь есть, что унести с собой в клюве — спасибо войне, дала шанс, и он его не упустил. Но сделать это в одиночку никак не получится, нужен помощник, на которого можно положиться. А где его взять, если в «Реджиа Аэронаутика», как и повсюду в итальянской армии, процветают доносительство и слежка всех за всеми? Нет, тут нельзя пороть горячку — лучше выждать, подобрать подходящего человека, и лучше не одного. И вот тогда, тогда…
Джино, размечтавшись, опрокинул стопку с граппой, невольно подражая тем «бескультурным» посетителям кантины, о которых с таким осуждением отзывался чернявый официант. А что? Полётов на завтра не назначено, его самолёт стоит с разобранным двигателем — и простоит не меньше суток. Так что, можно с чистой совестью напиваться — а если кому-то это не понравится, то хорошая потасовка вполне поможет сбросить нервноенапряжение. Мадонна видит, что в этом капитан Риенцо нуждается сейчас, как ни в чём другом.
— Джино, дружище, ты ли это?
Риенцо поднял голову — и поперхнулся от неожиданности граппой. В дверях заведения стоял ни кто иной, как Джотто Мелацци, старый приятель, с которым они были знакомы ещё со времён Великой Войны — и которому он, капитан Риенцо был кое-чем с тех пор обязан. Сущим пустяком — своей жизнью, точку в которой вполне мог поставить тогда метко выпущенный снаряд, благо, целить со стоящего на якоре броненосца по неподвижному гидроплану, изображающему из себя подбитую утку, было одно удовольствие. С тех пор, с октября семнадцатого, они не раз встречались, каждый раз закатывая по этому случаю шумные дружеские пирушки. В последний раз такая, помнится, состоялась пару лет назад, в припортовом кабачке Пирея, куда Джино попал по делам службы — как раз тогда греческое правительство вело переговоры с итальянцами о покупке новых летающих лодок, и капитану Риенцо поручено было совершить демонстрационный перелёт из порта Таранто в греческую столицу. Там он и встретил Джотто, сбежавшего из Италии из-за каких-то политических неурядиц, и обосновавшегося на противоположном берегу Ионического моря.
— Джотто, старый вastardo, тебя ли я вижу? Откуда ты здесь взялся, фильо дu путана?[4]
— Можно подумать, ты ублюдок молодой! Поправь, если я ошибаюсь — когда мы напились в той греческой дыре, ты был старше меня на верных два года?
— Так и есть, дружище, так и есть… — Риенцо махнул рукой, подзывая официанта. — Граппы моему другу, и неси сразу бутылку, чтобы нам не надрывать глотки каждый раз. И рыбы, рыбы жареной подай — у них тут отлично готовят золотую макрель, пальчики оближешь…
— Ну, ты же у нас известный чревоугодник. — Джотто отодвинул стул и уселся напротив приятеля. — И как ты до сих пор в свой аэроплан помещаешься?
Он едва сдержал усмешку: золотая макрель, иначе называемая «дорадо» была его до известной степени тёзкой. О чём, конечно, бравый пилот знать никак не мог.
Чернявый сицилиец вернулся меньше, чем через минуту, водрузив на стол непочатую бутылку граппы и большое деревянное блюдо с рыбой. Риенцо нисколько не преувеличил — запах от поджаренных с золотистой корочкой рыбин, переложенных дольками жареного картофеля, ломтиками лимона и листьями салата исходил одуряющий.
— Ну, за встречу!
Граппа, да под жареную с тимьяном и базиликом рыбку, которая по заверениям чернявого сицилийца, ещё сегодня плескалась в море, пошла на «ура». Они приканчивали уже вторую бутылку, когда Риенцо пришла в голову мысль — а ведь Джотто, пожалуй, и есть ответ на его горячие молитвы, адресованные Мадонне, чтобы та послала ему в помощь надёжного товарища. В самом деле — Джотто, насколько ему известно, уже несколько лет, как разыскивает итальянская тайная полиция, и в случае поимки ему грозит скорый неправый суд и, скорее всего, казнь. А значит — можно надеяться, что не предаст…
Но, будучи человеком, рассудительным и осторожным, да ещё и авиатором, Риенцо начал разговор издалека.
— Ты так и не рассказал, каким ветром тебя к нам занесло. Или ты успел за эти три…нет, два… нет, всё-таки три года помириться с дуче?
— И ним, пожалуй, помиришься… — хмыкнул собутыльник. — Нет, Джино, мне по-прежнему не стоит попадаться этим чёртовым сквардистам.А к вам я приехал по одному делу, которое может представлять интерес для нас обоих. Скажи… ты по-прежнему задумываешься о том, чтобы распрощаться со службой нашему доброму Виктору-Эммануилу?
— В Италии теперь служат не королю, а Муссолини с его поганой шайкой. — невесело усмехнулся Риенцо. — Так что — да, я не против скинуть мундир и перебраться на другую сторону Атлантики. Только сперва надо провернуть одно дельце, а для этого нужен надёжный товарищ. Я, как тебя увидел, сразу понял, что это судьба. Соглашайся, дружище — дельце, скажу тебе, выгодное, в накладе не останешься!
— Выгодное, говоришь… — Джотто оглянулся и понизил голос. — Что ж, врать не буду, я рассчитывал, что тебе понадобится моя помощь. Только здесь это обсуждать, пожалуй, не стоит. Как насчёт того, чтобы прихватить ещё бутылку, пару порций этой чудесной макрели, и поискать укромное местечко — желательно, на свежем воздухе? Меньше лишних ушей, знаешь ли…
Капитан Риенцо толкнул ручку управления от себя. Нос «Ансальдо» опустился, машина плавно заскользила к земле. Впереди, рукой подать, мельтешили вокруг оазиса фигурки в белых накидках, конные и пешие. Время от времени они останавливались, вскидывали к плечам тростинки ружей.
…эти дикари ещё и смеют огрызаться!..
Палец надавил на рубчатый рычажок спуска, пара пулемётов, установленные поверх капота, разом загрохотали, заглушая тарахтенье двухсоттридцатисильного двигателя. Согласно плану, с которым командир эскадрильи ознакомил пилотов за час перед вылетом, половине машин следовало выступить в роли загонщиков — пулемётными очередями загнать мятежников под защиту пальм и глинобитных построек оазиса. После чего вступала в действие вторая часть плана, гораздо более пугающая. И к ней следовало хорошенько подготовиться…
Риенцо отпустил гашетку — пулемёты умолкли. Он толкнул рукоять газа вперёд, добавляя оборотов двигателя, и качнул ручку управления, слегка подбирая её на себя. положил машину в вираж с набором высоты. «Ансальдо» послушно лёг в вираж с набором высоты, за спиной загрохотало — это стрелок на отходе добавил бедуинам веселья из своей турельной «Бреды». И верно, не везти же назад нерастраченный боекомплект!
Капитан левой рукой зашарил в брезентовой сумке, привешенной к борту. Вытащил маску противогаза с рифлёным шлангом, идущим от к оставшемуся в сумке жестяному бочонку фильтра.Ужасно не хотелось натягивать эту пакость на себя — прикосновение вонючей резины вызывало у Джино отвращение, к тому же обзор через жабьи глаза-стёкла в латунных ободках был отвратительным. Но — ничего не поделать, лучше уж это резиновое свиное рыло, чем наглотаться того, чем сейчас польют оазис его товарищи по лётному ремеслу. А риск попасть в ядовитое облако имеется — согласно тому же плану, после газовой атаки следовало хорошенько проутюжить оазис из пулемётов и забросать осколочными бомбами — по четыре таких подарочка весом в полсотни килограммов каждый висели под плоскостями. И верно, не везти же назад нерастраченный боекомплект!
Джино выровнял самолёт и оглянулся — сидящий в задней кабине стрелок послушно повторил его действия, изготовивший натянуть резиновую гадость на голову. Ну, вроде, всё в порядке.
Эскадрилья тем временем перестроилась. Пятёрка машин, под плоскостями которых вместо бомб висели вытянутые сигары выливных приборов, выстроились фронтом и на бреющем, на предельно малой высоте понеслись к оазису. Рискованно, конечно, снизу непрерывно палят из винтовок — но если подняться повыше, газовое облако рассеет ветром, и оно достигнет земли, растеряв требуемую концентрацию.
Люизит, «роса смерти», боевое отравляющее вещество, всего на несколько месяцев опоздавшее к Великой Войне, — в процессе подготовки к применению этой отравы пилотам объясняли, как он действует на организм. Поначалу жертва, оказавшаяся в отравленной атмосфере, чувствует только резкий запах, напоминающий аромат цветущей герани. Но это длится недолго, минуты три, от силы пять — дальше начинается жжение в глазах и на слизистых, кожа покрывается пузырями-нарывами, человек выхаркивает с кровью разъеденные люизитом лёгкие — и всё. Недаром, готовясь к полёту, командир эскадрильи лично проверял, все ли пилоты надели, как это было приказано, лётные кожаные комбинезоны, которые в жарком ливийском климате обычно предпочитали оставлять на земле…
За атакующей пятёркой потянулись косматые хвосты — потянулись и опустились на обречённый оазис смертоносным облаком. Оставшиеся самолёты, и в их числе «Ансальдо» самого Риенци, выстроились полукругом, ожидая своей очереди. Надо дать газу время сделать своё дело, и только тогда заходить для штурмовки. На бреющем, в бурой ядовитой пелене, да ещё и в противогазах, таклегко ошибиться на несколько метров и зацепить верхушки пальм. Да и огонь с земли будет не таким плотным -сейчас, злорадно ухмыльнулся Риенцо, этим вонючим погонщикам верблюдов станет не до стрельбы…
Пуля ударила в мотор, выбив густой сноп искр, и тут же ещё две с тупым стуком пробили борт, едва не зацепив его самого. Джино резко бросил машину вправо, уходя из-под обстрела — но поздно, поздно! Из простреленного капота фонтаном бьёт горячее масло, окатывая пилота с ног до головы — самое время порадоваться и противогазу и плотной кожаной куртке, защищающим от жгучих брызг!
Мотор кашлянул, раз, другой — и остановился. Горизонт встал на дыбы, Риенцо терзал ручку, пытаясь выровнять машину, но успел только направить его в сторону, прочь от оазиса. «Держись, Пьетро, сейчас тряханёт!– заорал он. Удар о грунт, самолёт подпрыгнул, опустился, колёса зарылись в песок, биплан встал вертикально, задрав к небу хвостовое оперение, украшенное узким белым крестом — и медленно опрокинулся на спину, задрав к небу покорёженные стойки шасси.
— Привязные ремни я кое-как расстегнул, а этот трюк, поверь, было не так-то просто проделать, вися вниз головой! Огонь уже охватил весь двигатель и подбирался к кабине, так что выбрался я, считай, в самый, что ни на есть, последний момент. Успел только потормошить за плечо Пьетро — это мой стрелок, бедняга сломал при падении шею, и помочь ему могла, разве что, Санта Лючия Сиракузская, — и отбежать от самолёта шагов на двадцать, когда полыхнул бензобак, а после этого с двухсекундным интервалом взорвались и бомбы. Прилетевший обломок ударил меня по затылку, и я вырубился…
Друзья сидели на перевёрнутой рыбачьей лодке, шагах в десяти от воды. Как Джотто и предложил, они выбрались из города, прошли с четверть вдоль берега — и устроились здесь, разложив на нагретых солнцем досках прихваченную в кантине снедь.
— Когда я пришёл в себя, самолёт уже догорал. –– Наши, видимо, решили, что мы с Пьетро погибли, сгорели вместе с машиной — а потому не стали рисковать, и улетели прочь. Я их не виню, знаешь ли — полыхало знатно, я бы и сам так подумал...
Джино прикончил очередную порцию граппы, подцепил вилкой кусок рыбы, зажевал.
— Ну вот, значит… Стащил я противогаз, снял парашют — обычно мы летаем без них, но тут почему-то взбрело в голову надеть — и принялся шарить по карманам. Итог оказался неутешительным: половина шоколадки, револьвер с шестью патронами в барабане да планшет с полётными картами и компасом. Ни фляги, ни коробки с НЗ, а до оазиса Бир бин Гунайма — это в двухстах пятидесяти километрах к юго-востоку отсюда, у нас там аэродром подскока и бензохранилище — топать по мёртвым пескам не меньше сотни километров. На пустой желудок и насухую, заметь, топать — как тебе перспективка?
— Погано. — признал Джотто. — Честно скажу: я по натуре завистлив, но тут завидовать нечему.
— Я так и подумал, а потому дождался вечера и направился в разбомбленный оазис. Период опасного поражения при атаке люизитом, как объясняли нам на инструктаже, может продолжаться до двенадцати часов, из которых прошло около восьми. Риск, конечно, но выбор у меня был, сам понимаешь, небогатый — понадеяться на противогаз и кожаный комбинезон, или же подыхать от голода и жажды в песках. Живых там по моим прикидкам остаться было не должно, ну а если не повезёт — всё равно, так и так крышка. Главное — последнюю пулю из барабана себе оставить. Слышал, небось, что эти скоты с пленными вытворяют?
— А после того, что вы им там устроили — так тем более.
— Вот-вот. Да только я оказался прав, ну, почти. Зрелище, скажу я тебе, жутковатое: повсюду трупы людей, верблюдов и лошадей, листья на пальмах, и те, почернели… Из живых на весь оазис нашлось с дюжину баб с детишками — когда начался налёт, они попрятались в домах и почти не пострадали. Ещё несколько бедуинов попали под газ, но, видать, видать, наглотались меньше других…
Его передёрнуло.
— Никогда не забуду: руки, лица в кровоточащих язвах, глаза вытекли, выжженные люизитом — обезумевшие, они бросались на меня с ножами, на звук, едва расслышав шаги. Троих мне пришлось пристрелить и, думаю, что оказал им благодеяние — потом я видел, как подыхали те, у кого не было уже сил, чтобы подняться…
Он разлил то, что оставалось в бутылке, по стаканам и единым духом прикончил свою порцию. Джотто крякнул, полез в карман и извлёк плоскую стеклянную фляжку. Риенцо открутил пробку, понюхал — во фляге оказался ром, — плеснул себе.
— Воду из колодца, что был посреди оазиса я брать, ясное дело, конечно, не стал, охота была травиться! В одном из зданий нашёлся заткнутый пробкой бурдюк и плотно зашнурованная корзина с финиками и сухими лепёшками. Это было спасением — весь мой НЗ сгорел вместе с самолётом, а без воды и провианта из пустыни я бы живым не вышел…
Он вдруг умолк и уставился куда-то вдаль, в морской горизонт.
— А дальше? — спросил Джотто, выждав пару минут.
— А дальше, дружище, и начинается самое интересное. Яувязал свою добычу в арабскую накидку, чтобы можно было нести, перекинув через плечо. И совсем, было, собрался покинуть это гиблое место, когда взгляд мой упал на люк в полу. В крышку было вделано большое, позеленевшее от времени медное кольцо, и я поддел его железякой, которую подобрал тут же, возле очага.
Джотто-«Дорадо» поставил стакан на днище лодки. Теперь он смотрел на лётчика с нескрываемым интересом.
— Не поверишь, дружище, но это была самая настоящая пещера Али-Бабы! Я поначалу глазам своим не поверил — думал, спятил от всех этих потрясений. Но нет, всё оказалось взаправду: настоящий арабский сундук, доверху наполненный сокровищами. Сокровищами, понимаешь, Джотто? Да что там Али-Баба, ему такое и не снилось…
Он сгрёб фляжку с ромом и надолго присосался к горлышку.
— И если бы только сундук! По углам погреба связки сабель и кинжалов с рукоятками и ножнами в золоте, серебре и камешках. Клинки — сплошь из чёрной йеменской стали, а она, чтоб ты знал, ценится у арабов раз в десять дороже золота. Драгоценная посуда, украшения с изумрудами и рубинами, золотые монеты — кажется, там были даже древнеримские…
— Любопытно… Джотто покачал головой. — Откуда у вождя мелкого племени такие богатства?
— А с чего ты взял, что это всё принадлежало ему? — сощурился Риенцо. — Сдаётся мне, Джотто, что он был только хранителем, а настоящий владелец — как бы не сам шейх Омар аль-Мухтар.
— Казна мятежников?
— Или заначка на чёрный день — например, если наши вояки сумеют-таки изловить шейха. Родольфо Грациани, конечно, генерал и по факту вице-губернатор Киренаики — но поверь, дружище, за треть содержимого этого сундука запросто можно купить даже самого короля Виктора-Эммануила! Унести хотя бы небольшую часть в одиночку, через пустыню, я не мог. Нашёл в окрестностях оазиса осла — несчастная скотина сумела удрать во время налёта и бродила вокруг, оглашая окрестности своим рёвом — и в несколько приёмов вывез всё, что было в том подвале.В нескольких километрах от оазиса на карте был обозначен ещё один, давно заброшенный — там-то я всё и припрятал. А верхом на осле выбрался потом из пустыни.
— Перепрятал, говоришь… — Джотто задумчиво поскрёб переносицу. — А не боишься, что твой клад уже кто-нибудь нашёл?
— Не боюсь. Мы постоянно совершаем разведывательные вылеты в том направлении, но ни одной, даже самой мелкой, шайки бедуинов, с тех пор не замечали. Говорят, что местные жители до того были напуганы газовой атакой, что объявили оазис и землю на день пути вокруг него проклятой, мёртвой. Думаю, они ещё лет сто там не появятся — Восток силён традициями. Ну а нашим там и подавно нечего делать. Так что — нет, не боюсь. Но тянуть время тоже не хотелось бы.
— И ты хочешь, чтобы я тебе помог вывезти оттуда сокровища?
— В одиночку мне не справиться. А вдвоём — можно попробовать. Если раздобыть грузовик…
— Грузовик не проблема, грузовик у меня есть. — сказал «Дорадо». — Ну, хорошо, предположим, доставили мы клад сюда, в Бенгази…
— Лучше в Триполи. Оттуда легче вывозить морем.
— Хорошо, пусть в Триполи. Как ты думаешь, как скоро к тебе явятся сквадристы? Или ещё кто-нибудь, столь же заинтересованный?
— И что ты предлагаешь? — Риенцо озадачено нахмурился. — По-другому из этой проклятой страны не выбраться.
— И это говорит мне пилот с пятнадцатилетним опытом? — «Дорадо» хмыкнул, всем своим видом демонстрируя удивление. — Напряги воображение, Джино, и подумай хорошенько! А я пока подожду — вон, рома ещё осталось пару глотков, мне как раз хватит.
[1] (итал.) парень, малый. Фамильярное обращение к официанту.
[2] Фужер особой формы специально для граппы
[3] ВВС Королевства Италия.
[4] (итал.) Сукин сын
IV
Бенгази в отличие от других городов Ближнего Востока и Северной Африки, которые нам довелось повидать за последний месяц, выглядел на редкость неряшливо. И дело было не в обычных для арабских поселений грязи, скученности, отсутствии элементарных удобств и полнейшем пренебрежении требованиями гигиены. Ещё перед Первой Мировой войной Бенгази считался беднейшим городом османской Империи; в нём не было мощёных дорог, о телеграфе здесь даже и не слышали, а бухта, некогда просторная и удобная, так засорилась наносами ила, что перестала принимать суда размером больше рыбачьих баркасов. Две или три эпидемии бубонной чумы, случившиеся здесь во второй половине девятнадцатого века, окончательно подкосили местную экономику и опустошили город — и оставаться бы Бенгази самой безнадёжной из дыр во всей Северной Африке, если город его вместе со всей Ливией не заняли в ходе итало-турецкой войны 1911-1912-го годов итальянцы.
Оккупанты предприняли попытку привести город в порядок, но поначалу из этой затеи мало что вышло. Вторжение в Ливию обернулось для бюджета королевства сущей катастрофой, а тут ещё началась Мировая война — и в результате руки у итальянцев снова дошли до Бенгази лишь в середине двадцатых, когда понадобилось срочно приводить в порядок порт для снабжения экспедиционного корпуса, действовавшего против повстанцев центральной Киренаики. И всё равно выглядел город на всё ещё убого, грязно и запущенно, сочетая в себе худшие черты арабских поселений и европейских портовых городишек. Плоды деятельности колониальных итальянских властей, прилагавших немалые усилия к возрождению экономики региона во благо Большой Италии». ощущались по большей части, в порту, в прилегающих к нему кварталах, занятых, по большей части, складами да пакгаузами, да в центральной части города. Остальное, как и десять, и пятьдесят лет назад утопало в грязи, неустроенности и страшнейшей нищете, какая бывает только на Востоке…
Всё это я почерпнул из путеводителей, газет, а так же рассказов Марио ещё за время плавания, и теперь делился сведениями со своими спутниками. Добравшись до Бенгази, мы сняли номера в отеле, и с великим облегчением предались безделью. Дорога от Тобрука, стычка с бедуинами, пыль, тряска в кузове «Фиата» вымотали нас до последнего предела, и сейчас каждый мечтал только о душе да чистой постели.
Наутро исчез Марио — впрочем, не прошло и полутора часов (мы успели только принять душ и позавтракать) как он явился снова, довольный и возбуждённый. Он похвастался, что удачно сбыл с рук трофейную саблю, на ходу проглотил пару сэндвичей с копчёной рыбой, яичницу с беконом, запил всё это кофе. Потом рассказал, что собирается встретиться со своим старым приятелем, который по его сведениям как раз сейчас находится в Бенгази, и снова исчез — на этот раз, до вечера. Мы же, приведя себя в порядок, отправились, как и полагается туристам, бродить по городу.
Отель, где мы остановились — в нём, по большей части,обитали итальянские офицеры и чиновники колониальной администрации — располагался в паре кварталов от центра города; туда-то мы и направились в первую очередь. Побродили по сравнительно ухоженным центральным улицам, полюбовались на достроенный всего два года назад «Палаццо Литтория» с его каменным, в арабском стиле, кружевом по всему фасаду, прошлись по магазинам, торгующим европейскими товарами, раза три предъявили документы патрулям тосканских стрелков, нёсших в городе караульную службу. И, сами не заметили, как вышли к внутренней гавани — сюда, похоже, вели в Бенгази все дороги. Солнце уже стояло в зените, приближалось время обеда, и мы, отыскав приличное с виду заведение с вывеской на итальянском «Траттория», устроились в ней на ближайшие полтора часа.
— Насчёт перевода из книги более-менее понятно: девять юношей, жертвы, туда-сюда. А вот с пергаментом что? Там ведь и его перевод имеется, так?
После порции тушёных в сливках мидий — что-то, а морская кухня в Бенгази на высоте! — я ощутил необоримый приступ лени. Видимо, приключения этих дней выжали меня досуха, и даже девяти без малого часов сна — в постели, на хрустящих, накрахмаленных простынях — оказалось недостаточно для полного восстановления сил. Мелкая рябь на поверхности внутренней гавани играла солнечными бликами; сновали туда-сюда баркасы и чумазые портовые катера, а у дальнего пирса устроились утиным выводком полдюжины лёгких гидросамолётов, летавших из Бенгази на патрулирование прибрежных вод Киренаики — на предмет недопущения контрабанды оружия из Турции, всегда готовой нагадить макаронникам, оттяпавшим её североафриканские владения.Настроение безоблачное, как и небо над головой, мысли текут размеренно, неторопливо — так почему не обсудить бы бог знает в какой уже раз то, ради чего, собственно, и затевается весь этот сыр-бор?
— Перевод-то? Имеется, а как же, правда, лишь небольшого фрагмента. — подтвердил Марк. Из нашей троицы он лучше всех владел немецким, а потому почётная обязанность разбирать листки из тайника досталась именно ему. — Это, насколько я сумел понять, указания по поискам чего-то, что автор называет «Порог Гипербореи». Что это такое — артефакт, неподвижный объект вроде входа, например, в пещеру, а то и вовсе абстрактное понятие, я толком не понял. Склоняюсь к мысли насчёт «обьекта» — кое-какие намёки на это достаточно ясно указывают…
— На Гиперборее помешан не кто иной, как Барченко. — заметила Татьяна. — Он, если помните, пытался разыскать её где-то на Севере.
— На Кольском полуострове, если быть точным. — кивнул я. — И даже экспедицию туда снарядил — припоминаете его рассказы на семинаре?
А то! — согласился Марк. Уверена, он и за книгой нас послал, чтобы иметь возможность продолжить поиски. А ещё Барченко англичан подозревал, что они там что-то искали по той же части…
— Ну, сейчас-то нам предстоит иметь дело не с англичанами, а с немцами. Вспомните, что сказал бедняга-фамилар: Либенфельс якобы считал текст пергамента самым важным, что есть в книге, и всё убивался, что он к нему не попал.
— Настолько убивался, что послал на поиски шайку убийц. — хмыкнул Марк. — Кстати, Тань, может, ты и этот самый «порог Гипербореи» сумеешь отыскать со своими прутиками? Любопытно было бы глянуть…
Она пожала плечами.
— Может, и сумею. Но для этого мне сначала надо хотя бы в самых общих чертах представить, что предстоит искать — раз, и два — оказаться где-нибудь поблизости. С искалками эти ваши «поди туда, не знаю куда» не проходят, знаешь ли…
В какофонию портовых звуков — криков, брани на десятке языков, лязга механизмов и скрип тросов — вплелось сердитое шмелиное жужжание. Я поднял голову — со стороны моря тяжёлой мухой полз большой самолёт. Вот он приблизился и заложил над гаванью вираж — так что стали видны два параллельных корпуса-поплавка, решётчатые фермы, поддерживающие хвостовое оперение и сдвоенная мотогондола над единственной плоскостью.
— Это же та самая каракатица, что мы видели в Константинополе! — обрадовалась Татьяна. — Помните, шкипер ещё говорил, что она совершает пробный рейс?
Марк вскочил со стула, сложил из ладоней «бинокль»,., как это делают дети и направил его на летающую лодку.
— А что, вполне может быть…. — вынес он вердикт. Очень похожа, во всяком случае. Тот самолёт, вроде, совершал пробный перелёт «Стамбул-Триполи» — может, сейчас летит обратно, а здесь собирается пополнить запас топлива?
Гидроплан тем временем снизился, коснулся воды и побежал вдоль внутренней гавани. Пенный бурун у форштевней осел, аппарат развернулся, стрельнул моторами и медленно подошёл к наплавному деревянному пирсу.
— Сходим, посмотрим поближе? — предложил я. «Каракатица» напомнила мне рисованные самолётики из мультиков Миядзаки, его незабвенного «Порко Россо». Интересно ведь, когда мы ещё такое чудо-юдо увидим?
— А что, и пошли! — согласился Марк. — Время есть, заодно расспросим, откуда они прилетели? Глядишь, и пригодится.
— И далеко отсюда этот оазис? — спросил я.
— Километров триста пятьдесят. Это вот здесь. — Марио развернул перед собой карту Киренаики и ткнул пальцем. — До Бир бин Гунайма ведёт дорога, хорошая, накатанная — ну а дальше придётся ехать напрямик, по пустыне. Джино говорит, грунт там твёрдый, окаменевшая глина да булыжники, песков почти нет. Доедем без проблем.
Я наклонился к карте. Названия все на итальянском, в углу фиолетовый штамп с буквами R.A. и маленькой короной над раскинувшим крылья орлом.
— «Режина Аэронаутика». Военная?
— Да, Джино дал. Завтра утром он будет ждать нашего ответа.
— Двести пятьдесят километров– это, если припомнить, как мы добирались от Тобрука, часов шесть, не меньше. — я постучал пальцем по карте. — А потом сотня без всяких дорог, значит, кладём ещё столько же. Если выехать завтра утром — дай бог, к ночи окажемся на месте. Твой друг сможет найти нужное место?
Марио пожал плечами.
— Ну, какая-то дорога там есть — старая караванная тропа, по ней он и выбрался из пустыни. Он говорил — там приметный холмик с тремя обломками скалы на верхушке, заброшенный оазис как раз за ним. Уверяет, что найдёт даже в темноте.
Вот и хорошо. Тогда переночуем прямо там, с утра погрузим сокровища — и назад. В Бир бин Гунайм, как я понимаю, заезжать не стоит?
— Не стоит. — подтвердил Марио. И итальянским патрулям лучше не попадаться. Джино обещал сделать до утра липовый путевой лист, но я бы на него не слишком рассчитывал. Патруль наверняка захочет осмотреть груз, и тогда придётся класть всех.
— Надо будет — положим. Да и другие методы имеются. Верно, ребята?
Марк кивнул.
— Если не как в прошлый раз, на ходу, и на расстоянии не больше десяти шагов… сколько в таких патрулях обычно солдат?
Три-четыре человека на грузовике под командой сержанта.
Тогда можете не волноваться. Драпанут прочь, как миленькие и потом только гадать будут — что это им такое ужасное привиделось? Ну, или…
— Боюсь, что лучше «или». — сказал я. — Доберутся до Бир бин Гунайма, поднимут кипиш и двинутся в погоню. Могут и броневик с собой прихватить, народ здесь пуганый…
— Ладно, с патрулями мы как-нибудь разберёмся. — подвёл итог Марио. — А вот дальше — сплошные вопросы. По морю выбираться нельзя, это понятно. Остаётся воздух. Недалеко от города есть военный аэродром, Джино говорит, там есть пара тяжёлых бомбардировщиков «Капрони», оставшихся ещё со времён войны. Один из них переделали в транспортник, другой — в санитарный борт. Летают здесь, в Ливии — возят боеприпасы, провиант в дальние гарнизоны вроде того же Бир бин Гунайма, ну и раненых, конечно. Джино говорит — машины хоть и старые, но вместительные, все поместимся вместе с грузом.
— Погодите… — я прикинул расстояния от Бенгази до итальянского побережья. — Что-то тут не сходится. Какая, говоришь, дальность у этих «Капрони»
— Штатных шестьсот-шестьсот пятьдесят, если с полной нагрузкой. Но, сами понимаете — машины старые, движки изношены…
— Значит, от силы пятьсот, то есть — тысяча в один конец. То есть До Рима дотянем. А вот дальше как — с этими сундуками на плечах? Пешедралом? К тому же, Италия — страна густонаселённая, непременно кто-нибудь нас, да заметит. А заметив — стуканёт властям, и через сутки нас будут ловить повсюду с собаками.
Мы с Джино прикидывали, что лучше будет долететь до Сицилии. Он там служил после войны, и знает пару укромных бухточек на побережье, где можно посадить самолёт прямо на пляж. Народ там суровый, Муссолини с его шайкой терпеть не могут, и к карабинерам не побегут. Наймём на побережье рыбацкую шхуну баркас, а там — во Францию или даже в Испанию…
Марк покачал головой.
— Во Францию — это нам не подходит, а тем более, в Испанию. Как оттуда потом добираться в Баварию через всю Европу — подумали?
— Подумал, а как же… — Марио развёл руками. — Но других вариантов пока что-то не видно. В Италию нам нельзя, это вы верно подметили…
— А мы туда и не полетим. — сказал я. Как, впрочем, и на Сицилию, нечего там делать. Как думаешь, твой друг сможет управлять гидропланом?
— Это вот этот самый аппарат? — Марио ткнул пальцем в покачивающуюся у пирса летающую лодку. — Здоровенный, аccidenti![1]
— Размеры что, размеры — не главное. Важно, что эта махина может на одной заправке и с полной загрузкой пролететь три с половиной тысячи километров. А если закинуть в один из салонов три-четыре бочки с бензином вместо пассажиров с багажом, то дальность, считай, удвоится. Эти самолёты, чтоб вы знали, американцы собирались приобрести для рейсов через Атлантику!
— Mi piace questo![2] — Марио аж сморщился от удовольствия. — Это получается, что мы сможем без посадки пролететь через море, перемахнуть Альпы…
-…найти озеро, возле которого стоит замок, сесть на воду — и у твоего друга ещё останется топливо, чтобы долететь хоть до Португалии.
— А бензин где возьмём?
Вместо ответа я ткнул пальцем в штабель бочек на пирсе.
— Мы расспросили бортмеханика — он тут днём возился с движком... Говорит — они совершали рейс Триполи-Бенгази-Рим. Вылет был назначен на завтра, но обнаружились какие-то неполадки в одном из двигателей, и его решили снять и перебрать в местных авиамастерских. Так что гидроплан простоит тут ещё дня два, как минимум. Если не будем терять времени даром — смотаемся до оазиса и обратно, и поспеем к вечеру перед вылетом. Действовать, как вы понимаете, придётся ночью. Стерегут машину один, от силы два человека, это же не военный объект. Но всё равно, лучше бы обойтись без лишнего шума.
— Заманчиво. — Марио поцокал языком. — Тогда предлагаю вот что: пусть твой друг, который Марк, отправляется с ними в пустыню, а вы с синьоритой оставайтесь здесь и готовьте угон. Присмотритесь к охране, убедитесь, что двигатель на месте поставили, насчёт бензина уточните — достаточно ли его в этих бочках? Втроём мы как-нибудь справимся, если он действительно умеет насылать на людей страх.
— Умеет-умеет, не сомневайтесь. И страх насылать умеет, и опасность чует издалека, проверено…
Мне ужасно не хотелось разделять группу, особенно, с учётом возможной стычки с военными патрулями — но, похоже, других вариантов у нас не осталось.
— Значит, решено. — кивнул Марио. — Возвращайтесь в отель, подготовьте, всё, что нужно: движок грузовика проверьте, долейте бак. Бензина в запас возьмите, воды, провианта… Я пока разыщу Марио и завтра, часов в пять утра, будем у вас. Да, и пусть ваш друг хоть немного выспится — день предстоит тяжёлый.
[1] (итал.) эвфемизм типа русского «блин» или «бляха-муха».
[2] (итал.) «Мне это нравится», «подходяще».
V
— Сколько их там? — прошипел Марио.
— Двое. — шепотом ответила Татьяна. — Один на пирсе, сторож. И ещё один в самолёте, бортмеханик. Дрыхнет, надо полагать, я его уже час, как не видела, а до этого наверху сидел, на крыле. С бутылкой и стаканом, между прочим, выпивоха чёртов…
Последние два часа именно она наблюдала за объектом, и потеряла остатки терпения, отражая попытки горячих итальянцев завести знакомство с симпатичной синьориной.
— Хорошо. — прошептал в ответ Марио. — Тогда я пойду вперёд, как буду подходить к сторожу — заводите мотор и подъезжайте.
Говорить тихо не имело никакого смысла — до основания наплавного пирса, длинным языком уходящего в акваторию, было не меньше полусотни метров, и единственный охранник, прикорнувший возле бочек в обнимку со старой берданкой, никак не мог их услышать. Да и не вызывал подозрений одинокий армейский грузовичок — здесь-то, в порту, где даже теперь, после заката, когда на небо высыпали крупные, яркие африканские звёзды, катается туда-сюда немало машин и армейских повозок, запряжённых мулами.
Тем не менее, мы осторожничали. Слишком многое сейчас поставлено на карту. Малейшая случайность — и всё, останется только бежать, сломя голову.
Марио бесшумно спрыгнул с заднего борта, обогнул грузовичок и двинулся в сторону пирса. Охранник никак не отреагировал на его приближение — видимо, всё-таки задремал. Что ж, тем лучше…
Моё сердце гулко отсчитывало секунды. Когда Марио оказался шагах в пяти от штабеля бочек, составленных прямо на дощатом помосте, Джино тронул «Фиат вперёд». Мотор негромко зафыркал, грузовик прокатился полсотни метров и замер. Сторож — он уже проснулся и вспомнил о должностных обязанностях — лениво поднялся со скамейки и пошагал к кабине. Оттуда его приветствовал широченной улыбкой Джино. Я поудобнее перехватил «браунинг» — если неприятности и начнутся, то прямо сейчас.
— Буонасера, синьори, что вам здесь на…
Договорить он не успел — Марио подскочил сзади и коротко, сильно ударил его рукояткой револьвера по затылку- и тут же подхватил, чтобы не дать упасть лицом на подножку. Выскочивший из кабины Марио уже вязал бедняге руки.
— В кузов его! Прикройте брезентами, что ли…
Втроём мы втащили бесчувственное тело в грузовик. Марк уже занимался своим делом — уставился на гидроплан и что-то беззвучно шептал. Лоб его покрылся крупными каплями пота. Рядом, скорчившись за высоким бортом, сидела Татьяна.
— Ну?..
Он тряхнул головой, словно отгоняя прочь какое-то наваждение.
— Можете идти. Бортмеханик в правом корпусе, в пассажирском салоне — забился в угол и скулит от ужаса. Только надо торопиться, минут пять я его удержу, от силы...
Я уже не слышал — со всех ног бежал к пришвартованному к дальнему концу пирса гидроплану. Следом торопливо стучали Татьянины башмачки и бухали военные ботинки Марка.
Забравшись по лёгкой лесенке-сходням на носовую часть корпуса, я оглянулся. Порядок — Марио и пилот не теряют времени, уже стащили с кузова сундук, взвалили на двухколёсную тележку, и катят к гидроплану. Что ж, пока вроде, всё идёт по плану…
— Порядок! — голова Марка высунулась из люка. — Мы его связали и рот кляпом заткнули, чтобы не заорал. Обделался от страха, воняет на весь салон… — он гадливо скривился. — Что дальше делать, Лёх?
…А то ты не знаешь! Расписали же всё заранее, по секундам, по шагам…
— Помоги Марио таскать бочки. — распорядился я и помахал рукой, обращаясь к Джино:
— Пер фаворе, сеньор, самолёт в вашем распоряжении!
Он кивнул и скрылся в пилотской кабине. Очень хотелось последовать за ним — обсуждая план полёта, я упомянул, что имею какой-никакой лётный опыт, и немедленно был произведён во вторые пилоты, — но нет, сейчас не время. Я соскочил на скрипучие доски пирса и вместе с Марком взялся за бочку, от которой остро воняло бензином.
Вылазка за сокровищами в далёкий оазис прошла на редкость благополучно. Мотор «Фиата» исправно тянул, декабрьская погода не подкинула поганых сюрпризов в виде нередких в это время года песчаных бурь. Единственный попавшийся навстречу армейский патруль (трое рядовых и унылый сержант в раздолбанном армейском пикапе) удовлетворился осмотром липового путевого листа, который какими-то невероятными усилиями успел раздобыть Джино, да бутылкой граппы, вручённой сержанту предусмотрительным Марио.
С кладом проблем тоже не возникло. Раскидали песок под приметной стеной, где прикопал их Джино, погрузили в «Фиат», и по накатанной колее уже к обеду докатились до Бенгази. Грузовик с его драгоценным содержимым загнали в арендованный гараж (Джино остался там — заснул прямо в кузове, на грузе чехлов в обнимку с «Береттой»), а мы с Марио и марком отправились в порт, где с самого утра торчала на своём «наблюдательном пункте» Татьяна. Вместе мы наблюдали, как привезли из аэродромных мастерских отремонтированный движок, как ставили его на место с помощью стрелы крана, смонтированной в кузове кургузого грузовичка. Облегчённо вздохнули, когда движок запустился с третьего раза, оглашая акваторию порта пронзительным мотоциклетным треском и, оставив Татьяну продолжать наблюдение, вернулись в отель. Стрелки часов приближались к шести часам пополудни. Темнота в Северной Африке наступает сразу, без предупреждения; часам к девяти активная деятельность в порту утихает, и после этого у нас будет около часа на всё про всё: справиться с охраной, загрузить гидроплан топливом, перетащить на борт нашу добычу — и проси-прощай Итальянская Киренаика и вообще Ливия. С учётом возможного встречного ветра и прочих «неизбежных на море случайностей», при крейсерской скорости около двухсот километров в час полёт над морем должен был занять около десяти часов. У итальянского берега, где-то в районе Генуи предполагалось сделать посадку, чтобы долить в топливные баки бензин из бочек, и дальнейший перелёт через Северную Италию и Альпы будет проходить уже при свете дня — попытка ориентироваться ночью над горными хребтами представлялось не самой лучшей идеей.
Бортмеханика, обмотанного верёвками, как батон колбасы-вязанки, закутали в брезент, и Марио с Марком закинули его в грузовик, влив для верности в рот полбутылки рома. Ту же процедуру проделали и со сторожем, который вроде очнулся, осознал своё незавидное положение и начал извиваться и придушенно мычать. Их найдут, разумеется, причём довольно скоро — но даже если макаронникам придёт в голову дикая мысль поднять для преследования один из болтающихся у дальнего пирса одномоторных гидропланов, ничего из этой затеи не выйдет. О радарах здесь ещё, слава богу, не слыхали и ещё лет десять не услышат, и отыскать одинокий самолёт, без огней над морем — нет, ребята, это фантастика…
— Всё готово, синьоры! — провозгласил Джино. Он по пояс торчал из люка позади пилотской кабины и жизнерадостно махал нам рукой. — Можем отправляться! Синьор, Алексис, прошу вас…
Ещё на этапе подготовки нашей авантюры я имел неосторожность проговориться о своём невеликом лётном опыте, и был немедленно произведён Риенцо во вторые пилоты. Возражать я, понятное дело не стал — послушно плюхнулся в правое кресло и принялся наблюдать, как пилот выполняет всю положенную последовательность предстартовых манипуляций. Признаюсь честно — поначалу меня грыз червячок: справится ли Джино, эдакой махиной? И понять этого червячка совсем нетрудно: представьте себе две лодки, накрытые большим крылом, ажурные фермы, несущие хвостовое оперение, два киля и три руля поворота, а так же сдвоенную моторную установку на пилоне высоко над центропланом. Представили? Вот это и есть «Савойя» S.55, и на таком вот шедевре итальянского авиапрома нам предстояло преодолеть совсем даже немаленькую дистанцию между североафриканским берегом и баварскими Альпами. В сравнении содномоторными разведчиками-бомбардировщиками «Ансальдо», на которых до сих пор летал наш новый знакомый — океанский лайнер рядом с мотоботом…
Но бравый капитан развеял мои сомнения: «Хороший пилот, синьор, поднимет в воздух всё, что может летать, а если сперва хорошенько выпьет — то и то, что летать не может!» И добавил, верно истолковав мою скептическую гримасу: «После того, как наш общий друг Джотто — кстати, почему вы трое упорно именуете его «Марио»? — выудил меня из вод Адриатики, я ещё целый год оттрубил в эскадрильи тяжёлых бомбардировщиков «Капрони» Са.4. Налетал на больше трёхсот часов, бомбил позиции австрияков при Капоретто и Пьяве, и скажу вам вот что: тот, кто пилотировал эти чёртовы этажерки с их трёхярусными плоскостямии парой хвостов, и ухитрился при этом не угробиться — тот способен поднять в воздух что угодно, лишь бы оно было с крыльями и каким ни то двигателем…»
— Мы повторим маршрут трансальпийского перелёта двадцать четвёртого года. — объяснял Риенцо. — Тогда Клод Дорнье построил в Италии, в приморском городе Марина-ди-Пиза завод для выпуска своего новейшего гидроплана «Дорнье Валь». Слышали, наверное?
Я кивнул. Германские летающие лодки, оказавшиеся поистине прорывными машинами, летали по всему миру — от Китая до нашей Испании и Аргентины, успев поучаствовать в нескольких войнах, последней из которых стала Вторая Мировая. Множество этих надёжных, неприхотливых машин попало и в СССР — там они служили в морской и полярной авиации. Да что там — на «китах» летал сам легендарный полярный исследователь Амундсен. Один из «Валей» он и пилотировал, когда сгинул где-то в Арктике, пытаясь разыскать аэронавтов с потерпевшего крушение дирижабля «Италия».
— Это был сугубо показательный перелёт:конструктор гидроплана, немец Клод Дорнье рассчитывал продавать свою продукцию по всему миру в том числе и для использования на пассажирских авиалиниях, и подобная демонстрация надёжности новинки была сильным рекламным ходом. Тогда заводские пилоты "Конструкциони мекканиче аэронавтиче ди Пиза" выбрали промежуточным пунктом своего перелёта городок Фридрихсгафен, что на берегу Боденское озеро в Германии…. — продолжал свои объяснения итальянец. Говорил он не слишком быстро и по-английски — единственный язык, который с грехом пополам понимали мы оба.
— Вам нужно примерно в те же края — озеро Гросер-Альпзе лежит на высоте восьмисот метров над уровнем моря километров на пятьдесят южнее Боденского. Добраться до него особых проблем не составит, маршрут известен, все ориентиры давным-давно описаны. Сложности могут возникнуть, разве что, при посадке: озерко крошечное, километр на три с четвертью, вытянуто с востока на запад. Если не повезёт, и ветер будет северный — придётся попотеть. Одно хорошо: если верить картам, то горы вокруг озера не слишком высокие, заходить на посадку будет несложно. Да и места там глухие, малонаселённые, ближайший городок в паре километров к востоку, а на самом озере только пара рыбацких деревушек. Так что можно рассчитывать, что заметят нас не сразу.
Я кивнул, соглашаясь с пилотом. Это озеро указал нам перед смертью фамилар, и где-то в его западной оконечности должна возвышаться одинокая скала, которую увенчивает замок фон Либенфельса. Но проверить это заранее нет никакой возможности — на имеющейся у Риенцо карте на нужном месте указаны какие-то руины, а ничего более подробного мы раздобыть не сумели — ни в Яфо, где задержались меньше, чем на полдня, ни в Бенгази. Так что, попытка у нас будет всего одна, единственная и неповторимая. О том, что будет, если парень решил-таки напоследок отомстить нам и сумел соврать, несмотря на давление, которое оказывал на него Марк — мы окажемся в весьма непростом положении.
Впереди, насколько хватало глаз, простиралась морская гладь, подсвеченная восходящим солнцем. Кое-где её испятнывали лоскутки парусов, да курились дымки каботажных пароходов — морское движение вдоль западного берега Италии было более, чем оживлённым. Вот показался милях в трёх мористее изящный силуэт итальянского крейсера — показался, вырос, и растаял за кормой. Мне захотелось выбраться из опостылевшего кресла, откинуть верхний люк и высунуться по пояс наружу, подставив лицо набегающему потоку. В той, прошлой, жизни я мечтал попутешествовать на трёх видах транспорта, в наш век увы, давно сделавшихся легендами — на пароходе-трансатлантике, на дирижабле, и вот на таком, как эта «Савойя», дальнемагистральной летающей лодке. Что ж, эта мечта, считай, исполнилась, глядишь, придёт черёд и двух оставшихся — ведь в этом мире ещё бороздят Атлантику соискатели «Голубой ленты», а «Граф Цеппелин» уже сошёл со стапеля и даже успел совершить свой знаменитый кругосветный перелёт.
— Задумались, сеньор Алексис? — подал голос Риенцо. — Скоро пройдём Каприю, а там до лигурийского побережья от силы сотня километров. Сядем, зальём баки, и на север! Три — три с половиной час лёту, и мы на вашем озере!
VI
В читальных залах «Ленинки» работается легко — человеку привычному, разумеется. Ни один посторонний звук не отвлекает посетителя, и даже библиотекари ходят здесь в мягких войлочных тапочках, чтобы, не бай Бог, не стучать подошвами по старинному паркету. Яша в последнее время стал здесь частым гостем — и не раз ловил себя на мысли, что ему не даёт сосредоточиться отсутствие ставшего уже привычным «тинг-танг — тинг-танг — тинг-танг» мозеровской настенной шайбы, под которое так уютно работается дома, в кабинете. Удивительно, как быстро человек обрастает привычками — даже когда его сознанию всего двадцать девять, в отличие от без малого шестидесятилетнего тела, и он перепрыгнул через сто с лишком лет вперёд.
Но сейчас особого сосредоточения и не требуется. В Ленинку Яша заглянул после презентации его книги, состоявшейся в большом книжном магазине на Мясницком, в бывшем доходном доме купца Стахеева — на его памяти, в этом здании располагался когда-то Теплотехнический институт. Презентация, устроенная издательством, где состоял главным редактором Перначёв (он же стал редактором книги) прошла на ура: «Это успех, Геннадьич, это несомненный успех! Мы уже подумываем о допечатке дополнительно тиража в пять тысяч экземпляров — и уверен, этого будет недостаточно. И, кстати, когда вы обрадуете нас новой книгой? Читатели в нетерпении…»
О новой книге Яша пока не думал — он до сих пор не мог понять до конца, как его угораздило связаться с первой. По инерции событий, вероятно — тогда, в первые недели после «переноса» его, оглушённого впечатлениями и слабо понимающего, что делать дальше, можно было подбить и не на такое. Что и проделал Перначёв — и вот, теперь приходилось сполна вкушать последствия согласия. Книга, конечно удалась; настолько удалась, что вот сейчас, не заехав даже домой, приходится сидеть в библиотеке и наскоро готовиться к назначенному на четыре часа пополудни визиту в Останкино. Затея всё того-же Перначёва: неугомонный редактор, и сам обожающий быть в фокусе публичного внимания, устроил Яше приглашение на еженедельную программу на телевидении, посвящённую малоизвестным вопросам истории. На этот раз экспертам предстоит обсудить деятельность оккультных и эзотерических обществ в СССР в двадцатых-тридцатых годах, и участие в этом ЧК-ГРУ-НКВД.
Его самого Перначёв представил, как историка-любителя, лучше других ориентирующегося в этой достаточно спорной теме. Яша не возражал — он, конечно, имел некоторое представление об вопросе, недаром столько времени имел дело и с Барченко и с Бокием, да и от Рериха во время гималайской экспедиции нахватался немало. И всё же, знания требовалось освежить. Яша потянулся пачке пожелтевших журналов и открыл верхний, датированный маем 1926-го года.
Автор первой же попавшейся на глаза статьи оказался ему знаком — это был ни кто иной, как Алексей Солонович математик, поэт, философ, идеолог мистического анархизма, руководивший, в числе прочего, московской организацией «ордена Новых тамплиеров». А ещё — один из хранителей музея Князя Кропоткина, возле которого Яша однажды выручил из беды двух сбежавших из Коммуны имени Ягоды подростков.
Он отложил журнал и открыл одну из заказанных книг — монографию, вышедшую в середине «нулевых». Получалось, что «Новые тамплиеры» после той встречи в штатном переулке просуществовали не больше года– уже в сентябре тридцатого его вместе с сыном Сергеем арестовали за антисоветскую пропаганду в связи с изъятой у него рукописью «Бакунин и культ Иалдабаофа». Следствие длилось около пяти месяцев, и уже в начале следующего, 1931-го года Солонович получил по решению Коллегии ОГПУ пять лет тюремного заключения, из которых отсидел лишь два года, будучи сосланным на оставшийся срок в Нарым, в Западную Сибирь.
Яша ещё раз проглядел статью. Что ж, тогда Солонович отделался, можно сказать, лёгким испугом — для многих других подобные обвинения заканчивались трагичнее. Тем не менее, вождя «новых тамплиеров» не миновала горькая участь: весной тридцать седьмого он был повторно арестован по печально известной пятьдесят восьмой статье — пункты десятый, «контрреволюционная агитация» и одиннадцатый «участие в контрреволюционной организации». Но до суда не дожил — объявил голодовку и скончался в тюремной больнице в Новосибирске от сердечного приступа. Его семье повезло меньше: жена в том же тридцать седьмом была приговорена к расстрелу, сын же умер в лагере.
Яша задумался. Что ж, материал, пожалуй, в тему — можно начать выступление именно с него. Он пододвинул к себе блокнот и стал покрывать одну страницу за другой мелким убористым почерком.
К середине декабря в Москву пришла зима — что случается в столице далеко не каждый год. За три дня снега навалило так, что дворники сбивались с ног, размахивая лопатами, а уж аллеи Александровского сада и вовсе превратились в узкие тропинки. Но двух мужчин — судя по одежде, весьма высокопоставленных представителей нынешних властей — это не остановило. Зачем, почему они выбрали столь неуютное местечко для полуденной прогулки, оставалось только гадать, только вот заняться этим было некому — других посетителей в Верхнем саду не наблюдалось. К тому же, с неба снова стал валить снег — поначалу редкие хлопья, грозящие вскорости перерасти в настоящий сибирский снегопад.
— Извини, Меир, что вытащил тебя сюда в такую погоду. — говорил один, тот, что повыше. — На три пополудни назначено совещание у Менжинского, непременно надо до тех пор перекинуться с тобой парой слов.
Говоривший был в хорошей кавалерийской шинели с малиновыми ГПУшными петлицами и суконном остроконечном шлеме — у высших командиров Красной Армии появилась мода носить из зимой вместо фуражек и старорежимных генеральских папах. Возможно — в подражание опальному бывшему нарковоенмору Троцкому, нередко появлявшемуся на людях именно в будёновке.
Собеседник чекиста, в котором любой из завсегдатаев здания бывшего страхового общества «Россия», что на Лубянской площади, без труда узнал бы Меира Абрамовича Трилиссера, пожал в ответ плечами.
— Ничего, как-нибудь переживу. — Только имей в виду, Глеб, у меня тоже ни минутки свободной.
— Тогда не будем терять времени. — кивнул Бокий (это был, конечно же, бессменный начальник Спецотдела ОГПУ). — Вчера ты намекнул, что твои люди вычислили то самое место?
Слова «То самое» он произнёс с многозначительными интонациями, указывающими на крайнюю важность того, о чём идёт речь.
— Замок, Глеб, замок и озеро. Здесь можно говорить свободно, никто нас не услышит. Да, мы его нашли.
— Каким образом — не секрет?
— на самом деле, всё оказалось довольно просто, лаже ездить никуда не пришлось. Ты, я думаю, не забыл, что в этом замке всем заправляет Ланц фон Либенфельс?
Читать бесплатно другие книги:
