Хранить вечно. Дело № 2 Батыршин Борис
— Не дайте ему потерять сознание! — отрывисто скомандовал Марк. — Иначе вообще ничего не выйдет.
Я подхватил пленника под мышки и усадил прямо. Марк навис над ним, глядя глаза в глаза. Какие-то секунды мне казалось, что немец забыл о своей ране, об адской боли, наверняка терзающей простреленный живот, и сверлил Марка чёрными, как бездонные колодцы, зрачками. Но нет — вот в лице его что-то дрогнуло, взгляд вильнул, уходя от предложенного поединка.
— В глаза смотреть, кому сказано! — прохрипел Марк, и я вздрогнул, с трудом узнавая знакомый голос. — В глаза!..
Немец заскулил — тонко, жалобно. В уголке рта возникла и потянулась вниз блестящая ниточка слюны. Весь он сжался, усох, безуспешно пытаясь раствориться в каменной стене колодца за спиной. Потом завыл — тихонько, прерывисто, не отводя от Марка значков-колодцев, до краёв полных животным ужасом — и поднял руку, силясь хотя бы ладонью, растопыренными, дрожащими пальцами, закрыться от безжалостного визави. И вдруг осел, словно надувная кукла, из которой выпустили, по меньшей мере, половину воздуха.
— Спрашивайте. — Сказал Марк своим обычным, разве что, слегка надтреснутым голосом. — Теперь он всё скажет.
Я уважительно покосился на напарника. Чего только не узнаешь о человеке, когда вот так припрёт…
— Ну, брат, силён! Не знал, что ты так умеешь!
— Я и сам не знал… — Марк вытер лоб — тот был покрыт крупными каплями пота. — В смысле — пробовал как-то на занятиях в «особом корпусе», только тогда мало что получилось. Ну, так ведь тебя тогда рядом не было — может, усилил?
— Может быть. Тань, посмотри, как он, не окочурился?
Татьяна склонилась над немцем, осторожно ощупала живот, поправила повязку. Пленник дёрнулся от боли и прошипел что-то вроде «юдише швайне…»
— Можете начинать. — Она встала, отряхнула колени от серой каменной пыли. — Только торопитесь, долго он не протянет.
Я ткнул Марка локтем в бок.
— Слушай, ты у нас лучше всех по-немецки сечёшь…
— Ладно, я уже понял. — он обречённо вздохнул. — Говори, о чём спрашивать?
«…да, нас было трое. В Палестину добрались через ирландский Дублин, на британском пароходе. Кто именно? Старший, адепт Ордена — между прочим, тот самый, кто вывез в прошлый раз книгу — и двое фамиларов. А? Это мы — я и мой товарищ, Гейнц Ремлер, он на год меня старше, и ещё семеро. Нет, они остались, здесь только мы двое. Книга? Доктор Либенфельс, когда закончил полный перевод — а это заняло несколько месяцев, это у него-то, лучшего в мире знатока древних и мёртвых языков — очень ругался, говорил, что не хватает самого важного из ритуалов. Он думал, что старик-еврей, у которого книга хранилась, нарочно вырезал страницу с его описанием — вырезал, и спрятал в каком-нибудь тайнике. Как это — зачем? Вы ещё спрашиваете? Чтобы испоганить древний священный манускрипт, разумеется. А может, и продать хотел какому-нибудь коллекционеру. Я же говорю, еврей, чего ещё от них ждать?
Нет, их старшего в городе не было. Он уже засветился в прошлый раз, так что пришлось дожидаться результатов нашей вылазки в Яффо. Кто, Гейнц? Ему было велено ждать на улице, ну и когда он понял, что налёт не удался — действовал по инструкции. На соседней улице его дожидался араб с мотоциклом, и они должны были что есть сил, гнать в Яффо, сообщить о провале.
Почему в дом пошёл я, а не Гейнц? Понимаете, он не боевик, даже стреляет плохо — зрение испорчено. У него другая… как бы это сказать… да, другая специализация. В чём-то похожая на мою, только он отыскивает не тайники, а живых людей, причём на большом расстоянии. И пользуется для этого не биолокационными антеннами, а каким-нибудь предметом, принадлежавшим тому, кого ищут. Они так и вас нашли — по чему-то, украденному у вашего товарища, вот этого…
…нет, не знаю. Но, наверное, они уже покинули Палестину — что им тут делать? Куда? К фон Либенфельсу, разумеется, он не доверяет телеграфу и радио, даже если пользуются шифрами, признаёт только личные контакты. Конечно знаю, ведь я обучался там почти год. Да вот этому самому — обращаться с биолокационными антеннами, стрелять, изучал ариософию, величайшую науку о возникновении и развитии человечества, о пяти старших расах, об Атлантиде, Лемурии, Гиперборее… Да, конечно, книга в замке. По-моему, доктор фон Либенфельс с ней вообще не расстаётся — я только за неделю до нашего отъезда впервые увидел его без чёрного тома под мышкой. Конечно, не знаю — думаю, этого вообще никто, кроме него не знает. Да, на карте показать смогу — там ещё в паре миль от замка горное озеро, не очень широкое, зато длинное, во всё ущелье… Охрана есть, а как же: несколько десятков вооружённых бойцов и собаки — особые, натасканные на защиту лично Великого Мастера Ордена. Кто? Доктор фон Либенфельс, разумеется, мы его только там и называем.
…да, попасть в замок можно не только через ворота. Никаких подземных ходов — в боковой стене, той, что выходит на речку, впадающую в озеро, есть тоннель, через него выносят помои с кухни. Мы иногда пользовались им, чтобы бегать на озеро, купаться. Так-то это строго запрещено, фамиларов приучают к строжайшему аскетизму, даже мыться дозволено только раз в неделю. Ну вот и мы…
…нет, не попадались ни разу. Там вообще-то решётка — толстенные такие кованые прутья, покрытые ржавчиной, и огромный висячий замок, но Гейнц научился открывать его обычным гвоздём. Надо отпереть решётку, пройти немного по руслу ручья и повернуть вниз, к озеру. А когда будешь возвращаться…
… жжёт, жжёт, печёт внутренности, кишки, будто там раскалённые угли! Воды, дайте скорее воды! Как нельзя? Я же умираю, люди вы или нет, сжальтесь, имейте хотя бы каплю милосердия! Один, всего один глоток… больно, как же боль…
Копать могилу мы не стали — лопаты у Марио не нашлось, а ковырять ножами высохшую до бетонной твёрдости палестинскую землю — поищите кого-нибудь другого. Уложили труп в неглубокую канаву, предварительно завернув в кусок брезента, и привалили камнями и твёрдыми комьями глины. Его, конечно, найдут — не люди, так шакалы, которых тут немеряно.
— Теперь хотя бы ясно, почему меня два дня кряду колбасило… — я наклонился и стал отряхивать от жёлтой пыли колени. — Второй фамилар видимо, усиленно меня искал, а найдя, передал эстафету своему приятелю и нанятым арабам. Любопытно, что они ухитрились у меня спереть? И, главное — где и когда? Вроде, с незнакомыми людьми мы особо не общались, разве что на «Пелопонессе». Но успеть в таком темпе и организовать кражу, и передать добычу по адресу — это уже из области фантастики.
— А может, ещё раньше? — предположил Марк. В Стамбуле, а то и вовсе в Союзе?
— Вот и я об этом подумал. И когда отыщу этого фамилара — уж будьте уверены, я его поспрошаю. Хорошо поспрошаю, вдумчиво, с пристрастием…
— Даже и не сомневаюсь. — отреагировала на мои зловещие посулы Татьяна. — Но пока ты ещё его не отыскал, не хочешь узнать, что в шкатулке?
— В той, что вы взяли из тайника? Так ведь сказано же: пергамент, лист из книги с описанием какого-то там ритуала. Или нет?..
— То-то и оно, что нет. То есть пергамент там лежит, но кроме него ещё десяток листов бумаги, сплошь покрытых записями. Обычных таких листов, в любой писчебумажной лавочке их можно купить в любом количестве, да и чернила на глаз самые простые, фиолетовые…
— Погоди… — это была новость. — так может, ребе Бен-Цион спрятал там свои бумаги? Мало ли что у него было… не подходящего для чужих глаз?
— Записи действительно сделаны его рукой, причём совсем недавно. — согласился Марк. — Только никакие это не частные записки, а вариант перевода текста, надо думать, им и сделанный. Причём заметь — он перевёл не только содержание пергамента, но и фрагмент собственно книги.
— Значит, ребе тоже знал древние языки?
— Он вообще много чего знал. Но тут, похоже, его знаний не хватило — весь текст в пометках, зачёркиваниях и вопросительных знаках. Я понял только, что речь о ещё одном ритуале — какие-то арийские юноши должны передать свою силу истинному вождю, причём не просто так, а вместе с жертвенной кровью. И, что интересно — этих самых юных арийцев должно быть ровным счётом девять. Ничего не напоминает?
— Девять фамиларов? О как… «Девять — людям Средиземья для служенья чёрного…»
— Что-что? — Марк удивлённо выпучил глаза. — Для какого такого чёрного служения?
— Забей. Выходит, что милейший герр Либенфельс готовит этих своих фамиларов на заклание?
— Вообще-то фразу насчёт «жертвенной крови» можно понимать по-разному. — встряла в разговор Татьяна. — Скажем, разрежут ладони, соберут кровь в чашу и что-нибудь с ней сделают…
Я кивнул.
— Ага, выпьют. Вернее, выпьет, тот самый, будущий вождь. И я, кажется, знаю, кто этот упырь…
— Я думал, сам фон Либенфельс… — неуверенно сказал Марк.
— Если бы! Вообще-то, у меня два кандидата. Надо при случае уточнить у его святейшества, о котором идёт речь?
— У какого ещё святейшества? — на этот раз удивилась Татьяна.
— Да у Либенфельса же! Ты что, забыла: она сам себя назначил Гроссмейстером Ордена Новых Тамплиеров. Великим Мастером то есть. Не мелочится дядя, чего уж там…
— Ми, скузи, синьори[2], что я прерываю вашу учёную беседу. — заговорил Марио. Всё это время он стоял рядом и вслушивался в непонятные русские обороты. — Если не секрет, что вы собираетесь предпринять дальше?
— Как — что? — сказал я. — Будем добывать книгу. Правда, для этого придётся перебраться в Европу, в Германию. Ну, да где наша не пропадала…
— В Европу, говорите? — агент щёлкнул пальцами. — Полиция Иерусалима и британские власти наверняка уже переполошились. Как мы выехали из города — видели многие, десяти часов не пройдёт, как нам сядут на хвост. А может, и уже сели.
— Так что же нам делать?
Марио пожал плечами.
— Ну, из Палестины вам в любом случае надо убираться, и как можно скорее. И мне заодно с вами. Я предлагаю Ливию, Триполи — есть у меня там кое-какие полезные знакомства…
— Какие именно — не секрет? Сами понимаете, мы должны знать, чтобы принять решение.
Он тряхнул головой.
— Придётся довериться, синьоры и синьорина. Клянусь, как только оставим Яффо за кормой — всё вам расскажу, и в подробностях.
— За кормой? Постойте… вы предлагаете уходить морем?
— А как же ещё? — удивился Марио. — На машине вдоль побережья? Так приличной дороги там, считайте, нет, да и догонят англичане, как только поймут, куда мы направились. А в Яффо полно рыбачьих шхун и мелких каботажных посудин. Часа три форы у нас, пожалуй есть, деньги тоже — зафрахтуем какое-нибудь корыто понезаметнее и ищи нас, свищи! Если погода не подкачает — через трое-четверо суток будем в Триполи!
— Похоже, других вариантов у нас нет… — медленно произнёс я. — Ну что, соглашаемся?
И, не дожидаясь ответов Марка и Татьяны, пошёл к автомобилю.
Я сел на заднее сиденье, уступив Марку место рядом с водителем. Мотор затарахтел, Марио подал свою «самобеглую коляску» задним ходом, в сторону дороги. Татьяна устроилась на своём месте, справа от меня и проводила задумчивым взглядом рощицу, за которой прятался маленький каменистых холмик.
— Значит, будем искать замок?
Марк на переднем сиденье негромко засмеялся — словно закудахтал.
— Ага. В Альпах. В горах то есть. Где живут люди в белых плащах со сломанными крестами. Припоминаешь, Тань, что та ведьма из табора тебе нагадала?
Она пожала плечами.
— Разве крест у тамплиеров сломанный? Самый, что ни на есть, обыкновенный тевтонский, у настоящих рыцарей Храма были на плащах в точности такие же. Я в книжке рисунок видела, в «Айвенго», сэра Вальтера Скотта. Там как раз главный злодей — храмовник.
— Ты плохо слушала Барченко. — сказал я, обругав себя за невыносимо назидательный тон. Право же, пора с этим заканчивать… — Так вот, он, среди прочего, говорил, что фон Либенфельс трактует его как сочетание двух свастик, лево- и правообращённой. Сами свастики, кстати, у этих самых «новых тамплиеров» тоже на каждом шагу.
Машина выбралась на дорогу, развернулась, и Марио наддал — пыль из-под колёс полетела густым шлейфом, окутывая неторопливо катящую в сторону Иерусалима арбу на высоченных, больше человеческого роста, колёсах, запряжённую тощим рыжим верблюдом-дромадером. Я проводил допотопный экипаж взглядом. Его владелец, араб, кажется, не обиделся на столь бесцеремонное с собой обращение, и лишь дромадер недовольно скосил выпуклый чёрный, размером с хорошую сливу, глаз в нашу сторону — «мол, катаются тут всякие в смердящих, громыхающих ящиках, а потом верблюжья колючка пропадает…»
— Я вот подумала — та цыганка нагадала мне дальнюю дорогу по земле, по морю и по воздуху. По земле мы уже поездили, по морю походили и ещё походим. А вот как насчёт воздуха?
— А тебе так хочется полетать? — прищурился я.
— Нет, но интересно же, что она имела в виду. Цыганки — они, знаешь ли, не ошибаются. Соврать порой могут, а вот чтобы ошибиться — никогда.
Я повозился, устраиваясь так, чтобы заткнутый за пояс арсенал не слишком врезался в поясницу. Вот, к примеру, ещё одно преимущество тайного бегства — не придётся гадать, как протащить всё это огнестрельное богатство через таможню…
— Вот доберёмся до Ливии, а там видно будет. Чует моё сердце, что одними полётами дело не ограничится.
Конец второй части
[1] (итал.) — хлебожор. Уничижительное прозвище немцев, распространённое в Италии.
[2] (итал.) — Прошу прощения, господа
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. «Мы летим, ковыляя во мгле…» I
Тинг-танг…
Тинг-танг…
Тинг-танг…
Часы громко звякнули и выдали звенящую музыкальную фразу — как делали это каждый полчаса, сутки напролёт. Потемневший бронзовый маятник в виде выпуклого, на манер линзы, диска, продолжил отсчитывать удары сердца из зубчатых колёсиков и эксцентриков, заключённого в корпус из полированного ореха с надписью На круглом циферблате
Тинг-танг…
Тинг-танг…
Тинг-танг…
Эти настенные часы оказались единственной ниточкой к прошлому, нащупанной Яшей в московской квартире Симагина. Нет, были ещё всякие мелочи — скажем, серебряные чайные ложечки в буфете или маленькая раскрашенная гравюра над письменным столом, изображавшая русских гусар в Париже, в 1814-м году. Но и гравюра, и ложечки были молчаливыми, мёртвыми, а часы жили — и нетрудно было представить себе, что эта механическая жизнь не прерывалась все сто с лишним лет, с тех самых пор, как они вышли из рук мастера на часовой фабрике "Мозеръ и Ко.", свидетельством чему была надпись на круглом, покрытым паутинкой едва заметных трещинок, циферблате.
Яша открыл картонную папку, в которой хранились бумаги из его «стамбульского» архива. Работать не хотелось категорически, несмотря на то, не далее, как третьего дня он клятвенно пообещал Перначёву в ударном темпе подготовить документы к публикации. Увидав то, что принёс Яша, редактор впал в какой-то животный восторг: он разглядывал пожелтевшие листки, хрюкал от удовольствия, чуть ли не облизывался, и всё время сыпал в Яшин адрес комплиментами. Сулил сенсацию, славу, приглашение на телевидение, хвастался найденным спонсором в лице некоего военно-исторического общества. О гонораре и тиражах, однако, умолчал — впрочем, Яша, успевший составить представление о состоянии здешней издательской индустрии, иного и не ожидал. Он давно уже понял, что никого, кроме этой горстки одержимых историческими загадками добытые им бумаги не заинтересуют. Ну, может, защитит кто-то диссертацию, отметят факт их появления в десятке сугубо специальных статей в сугубо специальных журналах или ещё более специальных Интернет-ресурсах — и это будет всё. Выгорел матерьялец, как говаривал один его старый знакомый, следователь ГПУ.
А вот флэшбэки стали случаться чуть ли не каждую ночь. Краткие озарения, во время которых его сознание совмещалось с сознанием Давыдова-Симагина, давая возможность видеть и воспринимать всё то, что видит и воспринимает он. Яша стал записывать эти разрозненные фрагменты и сам не заметил, как они стали складываться в своего рода повествование. «Последнее задание Якова Блюмкина» — как вам название? Пожалуй, Перначёв такое возьмёт…
Яша невесело усмехнулся. Псевдоисторическая фантастика, повестушка для узкого круга ценителей альтернативок и криптоистории — и это вместе его грандиозных планов? Как ни крути, итог жалкий.
Тем не менее, Яша не оставлял эти занятия, чем дальше, тем больше убеждающие его в том, что «те» и «эти» события происходят в каких-то разных, очень похожих, но не стыкующихся между собой версиях истории. Мысль дикая для его собственного времени — а вот здесь, в двадцать первом веке, наоборот, практически обыденная и вряд ли способна кого-нибудь удивить… На эту идею натолкнула его беседа всё с тем же Перначёвым, когда тот принялся расуждать о своём отказе печатать фантастику.
«Читателю надоедают все эти попаданцы, параллельные миры и прочие ухищрения наших горе-авторов. — рассуждал перначёв во время одной из их встреч. Помнится, они сидели в его кабинете, в издательстве, прихлёбывали дрянной растворимый кофе и заедали печеньками с малиновым джемом из кислотно-яркой упаковки. — Хотя, конечно, всегда останутся те, кто хочет почувствовать себя в шкуре такого вот героя перекраивающего лёгким движением руки историю. Но это уж пусть другие стараются, желающих довольно — а мы уж как нибудь…
Самое неприятное, что Яша всё сильнее стал ощущать скуку. Да, конечно, изучение мира будущего само по себе оказалось занятием захватывающим, а денег на счетах Симагина хватало, чтобы не задумываться о средствах к существованию. Только вот изношенное за пять с лишним десятков лет тело настоятельно требовало покоя — и это входило в разительный диссонанс с двадцатидевятилетним сознанием авантюриста, революционера и искателя приключений. Можно, конечно путешествовать хоть по стране, хоть по всей планете — с комфортом, останавливаясь в пятизвёздочных отелях, посещать знаменитые музеи — но к серьёзным делам, влияющих на судьбы мира его не допустит сама логика событий. Не так устроен этот мир, в нём больше нет места для таких как он, отчаянных авантюристов-одиночек.
Тинг-танг…
Тинг-танг…
Тинг-танг…
Мозеровская кабинетная «шайба» зашипела зубчатыми колёсиками и выдала, как и каждые полчаса, обязательный малиновый перезвон.. Яша с удивлением глянул на циферблат — ну вот, за невесёлыми размышлениями потерял счёт времени, что случалось с ним крайне редко. Он со вздохом пододвинул к себе папку и потянулся к компьютерной мышке. Раз уж имел неосторожность пообещать Перначёву закончить с документами, то, хочешь-не хочешь, а придётся довести дело до конца.
Зима в тысяча девятьсот двадцать девятом, семнадцатом от октябрьского переворота, году пришла в Москву рано, обойдясь без привычного слякотно-дождливого периода. Казалось бы, ещё вчера конец ноября непривычно радовал горожан погожими, безветренными деньками, когда небо над кремлёвскими башнями и доходными домами Тверской и Остоженки — и вот уже на календаре декабрь, и первый снежок ложится на город тонким пушистым одеялом. Мальчишки устраивают во дворах баталии, осыпая друг друга и прохожих снежками; немногие оставшиеся ещё в столице «легковые» извозчики чешут в затылках, соображая, не пора ли выводить из сараев санки. Погоды стоят сухие, и даже в кривых арбатских переулках мостовая не покрывается раскисшей кашицей из грязи и талого снега, спасение от которой одно — калоши московского «Резинотреста», которые коренные москвичи не называют иначе, как «Треугольник».
А вот двое мужчин, неторопливо прогуливающиеся по аллее Гоголевского бульвара в сторону Пречистенки, обошлись без этого почти обязательного элемента московского гардероба. Один, в фуражке с рубиновой звёздочкой и длинном, ниже колен, кожаном реглане, щеголял в хромовых, с синей искрой сапогах; видневшиеся из-под реглана петлицы были украшены четырьмя ромбами, выдавая высокопоставленнного сотрудника ОГПУ. Спутник чекиста по случаю сухой погоды надел башмаки на толстой резиновой подошве, явно не входящие в ассортимент отечественной обувной продукции. Его пальто, в материале которого опытный глаз безошибочно определил бы настоящее английское сукно, произведённое на фабриках Лидса и Шеффилда из наилучшей шерсти австралийских мериносов, тоже вряд ли было приобретено в магазине готового платья. Но несмотря на демонстративно штатский вид, любой из обитателей Лубянки легко узнал бы в нём Меира Трилиссера, опального шефа Иностранного Отдела. Его собеседник, Глеб Бокий, уже девять лет кряду возглавлял Спецотдел ОГПУ, официально занимавшийся тем, что объединял и направлял деятельность шифровальных органов различных ведомств.
— Как «Дорадо» сумел передать информацию? — спросил чекист. Негромко спросил, заботясь, очевидно, о том, чтобы вопрос его не достиг чужих ушей — несмотря на то, что кроме них в перспективе бульвара не было больше ни единого прохожего. — Ты же уверял, что он завязан напрямую на тебя, и больше ни с кем не имеет контактов?
— Так и есть. — подтвердил обладатель пальто. — Это одноразовый канал связи, только для этой операции. «Дорадо» оставил закладку в Яффо, в заранее оговоренном тайнике, после чего дал телеграмму в Константинополь. Текст самый, что ни на есть, безобидный: «Приезжаю такого-то числа, встречайте, ваш Арончик». Моему человеку оставалось сесть на пароход, идущий в Палестину, забрать из тайника записку и отправить её дипломатической почтой из Константинополя в Москву. О «Дорадо» и его задании ни он, ни те, кто обеспечивал пересылку, естественно, понятия не имели.
— Толково. — Бокий кивнул. — Отчётливо работаешь, Меир, и люди твои настоящие профессионалы. Всегда говорил, что с твоим уходом в ИНО творится сущий бардак — бегают туда-сюда с выпученными глазами, бумажки какие-то никчёмные пишут, а дело-то стоит…
Они молча прошли ещё два с половиной десятка шагов, поравнявшись с доходным домом Иерусалимского Патриаршего подворья. Фасад здания, жёлтый внизу и серовато-белый вверху, загромождали дощатые строительные леса — рабочие возводили шестой, дополнительный этаж, поверх прежних пяти.
— И что мы собираемся делать? — спросил чекист. — Время-то идёт, история непозволительно затягивается…
— Придётся ждать. Обратной связи с «Дорадо» у меня всё равно нет, так что повлиять на ход операции мы не сможем при всём желании. Одно утешает — теперь за этой троицей присматривают, и есть шанс, что глупостей они не наделают.
— А что насчёт наших подозрений? Я о бумагах Блюмкина, ты же понимаешь…
— Пока подтверждений нет. Из тайника в Иерусалиме они изъяли некий старинный пергамент и листки с переводом текста этого пергамента на немецкий, но это всё. Хотя… — Трилиссер чуть заметно замялся, и это не укрылось от внимания его собеседника. — «Дорадо» считает, что скрыться из Константинополя им всё же помогли, и не исключено, что эта работа ещё одного блюмкинского агента, о котором мы не знали.
— Или человека Троцкого. — буркнул Бокий. — Такой вариант ты не допускаешь?
— Нет. Лев Давыдович, конечно, интриган, каких мало, но в нюансах нелегальной работы разбирается слабо. Иначе не наделал бы ошибок, которые погубили стольких его сторонников в СССР.
— То ли ещё будет… — невесело усмехнулся чекист. — Ягода уже намекал мне, что Коба интересовался связями нашего Лейбы с членами коллегии ОГПУ. Ты, между прочим, тоже в списке, имей в виду…
— Куда ж я денусь! — Трилиссер шутливо развёл руками. — Только тогда начинать придётся прямиком с Менжинского и самого Ягоды, не говоря уж о Бухарчике, Зиновьеве с Каменевым и прочих уклонистах.
— Дай время, и до них доберётся. — зловеще посулил собеседник. — А сейчас, давай-ка излагай, что наша троица собирается делать дальше? Что-то же «Дорадо» сообщил интересное, раз уж ты вытащил меня для этого разговора?
На бульваре как-то вдруг стало сумрачнее — со стороны Москвы-реки потянуло стылым ветерком, полетели вдоль аллеи последние жёлтые листья, сорванные с чёрных, почти уже голых, ветвей лип. Трилиссер торопливо поднял воротник пальто и пониже надвинул на глаза кепку — отчего облик его, только что щегольски-заграничный, приобрёл вдруг черты, характерные для иных обитателей Марьиной Рощи.
— Интересное, говоришь? Это смотря кому интересно. Твой Барченко, насколько я понимаю, за эти новости мать родную не пожалеет, и сам отдаст свою правую руку. Выяснили они, куда делась та книга, видишь ли… Правда, следок тянется из Палестины, далеко, в Германию. В Баварские Альпы, если быть точным. Есть там некий замок возле озера...
— Там все замки возле озера. — отозвался чекист. — Ладно, Бавария, так Бавария, спасибо, хоть не Аргентина. Что до Барченко, то тут ты прав: последние две недели он места себе не Перестал есть, почти не спит. впал в полуистерическое состояние, говорит сам с собой, а когда заговаривает с другими — получаются не нормальные слова, а какие-то зловещие пророчества. Вчера у меня в кабинете устроил сцену, требовал немедленно отправить всех наличных агентов в Палестину, книгу это треклятую разыскивать. Так что известие насчёт успеха нашей троицы подоспело вовремя — ещё немного, и мне пришлось бы сдавать его под опеку профессору Ганнушкину.
— В компанию к Яше Блюмкину, что ли? А что, это мысль! Надеюсь, они там не дадут друг другу скучать…
— Может, и не дадут. Я вот о чём хотел спросить: не пора ли готовить эвакуацию из Германии? Как я понимаю, на отходе за ним вполне может увязаться кто-нибудь…. нежелательный.
— Вроде громил из охранных отрядов НСДАП? — Трилиссер понимающе кивнул. — До меня доходили слухи, что доктор Либенфельс снова ищет встречи с её верхушкой.
— Полагаешь, это как-то связано с книгой?
— Представь, полагаю. «Дорадо» сообщает, что в переводе фрагмента книги упоминается некий ритуал, призванный наделить сверхчеловеческой силой вождя арийской нации. Что это означает — это пусть твой Барченко разбирается, а как по мне, в Германии есть только один человек, способный претендовать на такой, с позволения сказать, титул.
— Ты говоришь об Адольфе Гитлере? — Бокий удивлённо поднял брови. — Но он же Либенфельса на дух не переносит!
— Знаю, и чувство это у них взаимное. Но, что если дело повод настолько серьёзен, что эти двое способны забыть о былой неприязни?
Чекист состроил скептическую гримасу.
— Если честно, Меир, слабо себе это представляю. Конечно, иностранная разведка это твоя епархия, но из того, что я слышал об этом господине, выходит что гибкость — не его сильная черта.
— Вот и выясним, что у них там за повод.
— Хорошо бы на этот раз не опоздать. — Бокий с досадой покачал головой.. — И ещё вопрос: как они собираются попасть в Германию, «Дорадо» не сообщил?
— Нет, к сожалению. Как я понял, план у него есть, но он пока не уверен в его осуществимости.
— Когда будет уверен — даст знать?
— Вряд ли. Повторить трюк с закладками не получится, да и сами события сейчас будут развиваться достаточно быстро. Полагаю, за неделю наша троица управится, так что их эвакуацию действительно пора готовить, причём сразу в нескольких вариантах. А сейчас, — он поднял глаза к быстро наливающимся свинцом тучам, — давай-ка расходиться. Вот-вот пойдёт снег, не хотелось бы намокнуть.
II
Декабрь на Средиземном море — время затяжных штормов. Властвует здесь холодный мистраль, главный из ветров, берущий разбег от берегов Прованса, и над Пиренейским полуостровом приобретает итальянский акцент, превращаясь в «маэстрале». Зимой маэстрале несёт с собой массы холодного арктического воздуха из Северной Атлантики, порой принося снег туда, где его не ждут — на Сицилию и Тирренское побережье. А сколько мачт он переломал за долгие века этоветер, прозванный «мастером мореплавания», сколько парусов изорвал в клочья — не счесть…
В двухсотмильной узости между островом Крит и побережьем Киренаики волне, поднятой маэстрале, разгуляться особо негде — но много ли нужно берегам Киренаики снег сорокатонной каботажной скорлупке, сошедшей со стапеля три десятка лет назад? Семь баллов, волны под десять футов, клочья пены, сорванные с гребней, ударяют в стёкла тесной, похожей на сарай, рубки на корме. Изношенная паровая машина не выгребает против ветра, и приходится идти в лавировку, словно под парусами. Небо низкое, свинцовое, от горизонта одна за другим идут белые полосы шквалов, и не приведи Создатель, не успеть развернуться к ним форштевнем — судно ляжет бортом на воду, а встанет оно на ровный киль, или нет — это уж как повезёт…
Шкипер-итальянец, с которым Марио договаривался насчёт фрахта заломил за рейс несусветную цену, ссылаясь на скверную погоду — и, каквыяснилось, нисколько не кривил душой. Из пяти-пяти с половиной суток, отведённых на девятисотмильный переход от Яфффо до порта Бенгази уже миновало не меньше четырёх, а ведь «Дольчинелла» (так именовалась его шхуна) едва миновала траверз залива Саллум, что на самой границе Египта и Ливии. Непрекращающийся встречный шторм до донышка выскреб угольные ямы, масло в подшипниках гребного вала грелось и горело — так что шкипер, оценив ситуацию, категорически заявил, что требуется заход в ливийский порт Тобрук для бункеровки, ремонта и пополнения запасов свежей воды.
Меня это не обрадовало — в отличие от Марка и Татьяны, которые, хоть и лицемерно сетовали на задержку, но явно испытали при этом известии облегчение. Последние трое суток оба пролежали в тесной каюте пластом, не имея сил даже добраться до лееров, вдохнуть глоток свежего, не пропитанного рвотными миазмами, воздуха и опорожнить за борт истерзанные непрерывной качкой желудки.
А уж когда мои спутники узнали о нашем с Марио решении расстаться с опостылевшей посудиной и продолжить путь из Тобрука посуху, то даже не пытались скрывать восторга.
Перед тем, как сойти на берег, мы трое сменили документы. В бумагах, оставленных для нас «дядей Яшей» в Константинополе нашлись бланки нансеновских паспортов французского образца с налепленными на них полагающимися пятифранковыми марками. Королевство Италия, как постоянный член Лиги наций, признавала этот документ — а потому проблем на местной таможне мы не ожидали. Оставался сущий пустяк: переклеить фотографии из старых «аусвайсов» и вписать новые имена, фамилии и прочие «персональные данные». Всё это было проделано под чутким руководством Марио, среди многочисленных талантов которого нашлись и навыки изготовления фальшивых документов.
В Тобруке мы задержались меньше, чем на сутки. В памяти остались кварталы глинобитных домишек, пыльные — даже в декабре, невыносимо пыльные! — улицы, зубчатые стены старой арабской крепости, кучки берберов, явившихся из пустыни со своими верблюдами, и шарахающихся при встрече с автомобилем. А ещё итальянцы; берсальеры в шапочках с петушиными перьями, колониальные стрелки-арабы в пузырчатых белых шароварах, безрукавках поверх белых рубах и кожаных сандалиях с обмотками, артиллеристы с кургузыми горными пушечками, в которые запряжены четвёрки мулов, щегольски одетые офицеры в пробковых, на британский манер, тропическими шлемами и стеками под мышками. Изредка над головой проносились сердито жужжащие бипланы — разведчики и лёгкие бомбардировщики «Ансальдо» — и Марио провожал их заинтересованными взглядами.
Бурная деятельность, развитая Марио, как только мы оказались на берегу, принесла свои плоды — уже к следующему утру мы стали владельцами грузовика «Фиат-18». Как и у кого наш спутник раздобыл эту разболтанное, но явно армейское транспортное средство, так и осталось загадкой; Марио лишь загадочно ухмылялся да отделывался общими фразами. Подозреваю, что грузовик был банально угнан со стоянки возле одной из ремонтных мастерских, которых здесь было немало. Через этот хорошо оборудованный глубоководный порт шло снабжение изрядной части группировки итальянских войск в Ливии, так что бардак в Тобруке царил феерический, при желании, можно было спереть не только старый, потрёпанный грузовичок, но и броневик.
Прибрежное шоссе, связавшее в середине тридцатых годов ливийский Триполи с Бардией на границе с Египтом, ещё не начинали строить, добираться до Бенгази пришлось по каменистой пустыне, тянущейся вдоль сего побережья. Дороги здесь сводились к караванным тропам, кое-где накатанным армейскими грузовиками; скорость движения редко превышала тридцать километров в час. В Тобруке Марио раздобыл бочку бензина и полдюжины двадцатилитровых жестянок масла. Имелся запас воды — полторы сотни литров в бочке из оцинкованного железа — и продовольствия, вполне достаточные для того, чтобы добраться до Бенгази. Именно оттуда Марио собирался начать поиски своего «старого знакомца», ради которого мы, собственно, и явились в Ливию.
«Мы с Джино знакомы уже тринадцать лет, ещё с войны. — рассказывал он. — Дело было осенью семнадцатого года, когда мы сняли его с разбитого гидроплана, болтавшегося в море в полутора десятков кабельтовых от австрийского броненосца. Промедли мы тогда ещё хоть пять минут — и конец, австрияки уже пристрелялись к лакомой цели, и снаряды ложились в опасной близи от аппарата. Помню, когда я втащил Джино за шиворот в нашу «девятку», он ругался так, что позавидовал бы любой грузчик из порта Неаполя. А вот штурману не повезло — осколок угодил ему между лопаток, и мы поняли, что он окочурился, только когда взяли его в катер. Крепко нам тогда врезали австрияки, все морды в кровавых соплях! Ну да ни чего, в Триесте мы с ними сполна рассчитались…»
Я сижу рядом с Марио в открытой кабине, Марк с Татьянойустроились на груде брезентов в кузове и безуспешно пытались заснуть. Машину безжалостно подбрасывает на каждой кочке, жестянки с маслом, скверно закреплённые на своих местах, громыхали, сталкиваясь, и приходилось быть начеку, чтобы они, сорвавшись с места, не прищемили пассажирам ноги или руки. «Фиат» неторопливо катит на запал, волоча за собой густой шлейф пыли и песка, я слушаю флотские байки Марио, скашиваю время от времени глаза в итальянскую штабную карту прибрежного района Киренаики, да выискиваю — по большей части безуспешно, — ориентиры в окружающем унылом пейзаже.
Песок, солончаки и каменистые россыпи, море между холмами — и вездесущая пыль. До Бенгази осталось триста пять километров... триста четыре… триста три…
Пуля пробила брезентовый тент и мерзко вжикнула над самым ухом. Марио, втянув голову в плечи, крутил баранку, объезжая разбросанные то тут, то там по твёрдой глинистой почве булыжники. Стоит врезаться в такой колесом на полном ходу — и всё, прощай подвеска! Всадникам же, вернее их лошадям, каменистые россыпи не помеха — они раскинулись широким ловчим полумесяцем и неслись карьером, охватывая грузовик с флангов.
Бац!
Бац!
Бац! — хлопало за спиной. Марк и Татьяна, скорчившись за дощатыми бортами, с упоением высаживали по преследователям пулю за пулей из своих пистолетов. Без толку, конечно — попасть на ходу, из виляющей из стороны в сторону, подпрыгивающей машины можно, разве что, по большому везению. Тем не менее, я встал на подножку кабины, вцепился левой рукой в дугу тента. Правой же вскинул «люгер», выцеливая нагоняющего грузовик с левой стороны всадника.
Бац!
Бац!
Мимо, конечно. Бербер неслышно заорал, разевая заросшую бородой щербатую пасть, и с одной руки, навскидку, выпалил по грузовику из винтовки. И, в отличие от меня попал — пуля с глухим треском пробила доски кузова в опасной близости от моей головы
— Порко мадонна, брось ты свою пукалку! — заорал Марио и так крутанул руль, что я едва не вылетел из машины на землю. Он извернулся, не отпуская баранки, пошарил рукой за водительским сиденьем, и извлёк оттуда короткий карабин и связку узких длинных подсумков.
— Вот, держи, эта получше будет. Разберёшься?
— Как нибудь!
Я шлёпнулся обратно на сиденье и сгрёб карабин. Нет, не карабин — итальянский пистолет-пулемёт «Беретта» модель 1918 с откидным штыком и верхним расположением магазина. А вот и сами магазины — слегка изогнутые рожки рассованы по подсумкам, в каждом масляно поблёскивают короткие толстенькие «маслята» На глаз калибр девять миллиметров, но не привычные, «парабеллумовские», а немного другие — с пулей, срезанной на кончике. Сколько их в каждом рожке — двадцать пять, тридцать? Плевать, потом подсчитаем…
Ударом ладони я вогнал рожок в горловину приёмника, передёрнул торчащую вправо рукоять затвора. Перехватил пистолет-пулемёт за цевьё, повернулся на сиденье, уперев ногу в подножку (если сейчас Марио дёрнет рулём — точно, вылечу, как пробка!) и повёл стволом на корпус впереди летящего бешеным карьером бербера.
Р-рах! Р-рах! Р-рах!
Детище итальянских оружейников забилось в руках, как живое, горячие гильзы посыпались из окошка гильзоотбойника снизу, чувствительно обжигая голые колени — готовясь в поездке, мы, все трое, не преминули обзавестись короткими штанами итальянского военного образца. Гордый сын пустыни, напоровшись на мою очередь, споткнулся на полном скаку, перелетел через гриву своего коня, роняя винтовку — и с разгону грохнулся в пыль. Остальные преследователи заорали, заулюлюкали, завыли, осыпая «Фиат» пулями.
Вот это другое дело, теперь повоюем всерьёз! Я встал коленями на сиденье, ухватился за борт и перелез в кузов грузовика, угодив по дороге подошвой ботинка Марио в ухо — на что он отреагировал привычной уже «порко путано миа!» Бесцеремонно отодвинул Татьяну от заднего борта (она пыталась протестовать, но встретившись со мной глазами, мигом умолкла), я пристроил поудобнее «Беретту» для стрельбы с упора, задержал дыхание и открыл огонь по преследователям, как учили на стрельбище суровые инструктора-ГПУшники — экономными, в три-четыре патрона, очередями.
…Как там пели наши злейшие друзья-британцы ещё при Омдурмане?
«Whatever happens, we have got
The Maxim Gun, and they have not!..»[1]
Я перевернул труп. Три пули угодили разбойнику в грудь, оставив на белоснежной накидке большие расплывающиеся багровые пятна с тёмными дырочками. Конь его стоял рядом, шагах в семи. Увидав, как обходятся с телом любимого хозяина, он перебрал передними ногами, заложил уши и злобно, визгливо заржал. Я на всякий случай посторонился — так, чтобы тело оказалось между мной и конём. А то кто их знает, этих берберских скотов — ещё бросятся, зубы-то вон какие…
Я успел расстрелять четыре полных рожка и выбил из сёдел четверых, прежде чем уцелевшие преследователи развернули коней и пустились в отступ. Марио затормозил, и задним ходом подвёл «Фиат» к последнему из убитых. Сейчас он присел возле трупа на корточки и, неразборчиво ругаясь по-итальянски, пытался отцепить от пояса трупа кривую саблю в богатых, выложенных золотом и перламутром ножнах.
— Дорогая вещь… пробормотал он, справившись, наконец, с узорчатой позолоченной пряжкой. — Продадим саблю в Бенгази. Итальянские офицеры обожают подобные сувениры и хорошо за них платят, а мы в последнее время сильно поиздержались…
— Похоже, вожак этой банды. — сказал я. Убитый, и правда, не был похож на рядового головореза: густая снежно-белая борода с усами, густые, тоже белые, брови, обветренное, морщинистое лицо цвета потемневшего красного дерева — ни дать, ни взять, образ ветхозаветного патриарха, а не предводителя разбойничьей шайки.
— Какие же это бандиты? — возмутилась Татьяна, расслышавшая мои слова. — Это совсем даже наоборот, ливийские повстанцы из революционной организации "Санусия"! Они, чтоб ты знал, сражаются, против банд колонизаторов, грабящих и угнетающих их страну!
— Так и есть. — подтвердил Марио. — Это федаины шейха Омара аль-Мухтара. Только, синьорина, «Сануссия» не революционная организация или, спаси нас Мадонна от такого, политическая партия, а суфийский религиозный орден. И его члены никакие не борцы с империализмом, а самые банальные мусульмане-фанатики. Сейчас такие, как они, по всей Киренаике режут итальянских колонистов и вояк дуче — а заодно и всех прочих европейцев, кому не повезёт попасть им в руки. Этим ребятам, чтоб вы знали, наплевать, кого вы читаете, Маркса или Муссолини — раз белый, то ножом по горлу, и весь разговор!
Татьяна упрямо тряхнула головой.
— Это всё потому, что империалисты и местные феодалы-угнетатели веками держали их в невежестве, потчуя лживыми сказками и религиозным дурманом! На самом-то деле, мы на одной стороне баррикад, сражаемся против империалистов! И очень грустно, что нам пришлось в них стрелять…
— Так ведь ты же в них и стреляла! — не удержался я. — Или скажешь, что нарочно мазала? И вообще, откуда ты всего этого нахваталась? В смысле — про ливийских повстанцев и эту, как её… синусоиду?
— «Сануссию». Газеты надо читать. — Татьяна высокомерно вздёрнула подбородок, сделавшись на миг ужасно похожей на учительницу-«химичку» из школы в коммуне. — Ещё летом в «Правде» была большая статья о народно-освободительной войне ливийского народа против итальянских фашистов. Я, если хочешь знать, по ней даже политинформацию у нас в отряде делала! А вам, товарищ… — она повернулась к Марио и смерила его гневным взглядом, отчего тот как-то сразу усох, — стыдно показывать своё неверие в революционный порыв угнетённых масс! А ещё, называется, сотрудник органов…
…Ну что тут скажешь? Одно слово — комсомолка…
Кроме сабли, на теле вожака нашлось и другое оружие — через плечо был перекинут ремень итальянского кавалерийского карабина с ложем, расщепленным пулей, на боку висел «Маузер» в деревянной кобуре-прикладе. Я снял его, извлёкиз коробки — и сразу понял, что ошибся: на самом деле, никакой это не «Маузер», а его испанский клон, «Астра» модель 902» — с неотъёмным магазином на 20 патронов и переводчиком режимов ведения огня. Из-за длинного магазина, торчащего вниз перед спусковым крючком, оружие получилось несколько неуклюжим — я прикинул, что стрелять из него с одной руки, пожалуй, будет не слишком удобно. А вот если пристегнуть кобуру и вести огонь очередями, как из пистолета–пулемёта, взяв левой рукой за удлиненный магазин — тогда дело совсем другое, будет, пожалуй, не хуже, чем давешняя «беретта». А то и лучше, учитывая мощный патрон калибра 7,63.
Я перекинул кобуру с «Астрой» через плечо и, повозившись, снял с шеи бербера кожаную перевязь-бандольер с полудюжиной кармашков под «маузеровские» обоймы на десять патронов каждая. Ну вот, ещё один достойный экспонат в мою растущую коллекцию огнестрела…
[1] (англ. ) — «На каждый ваш вопрос у нас найдётся ответ:У нас есть пулемёт, а у вас его нет!».
Хилэр Беллок, 1898 г.
III
— Эй, ragazzo[1], граппы!
Официант — маленький, чернявый уроженец Сицилии, подскочил на зов. Ловко обмахнул салфеткой стол и выставил стопку — меленькую, толстого зеленоватого стекла, формой похожую на снарядную гильзу.Джино презрительно покосился на сосуд.
— Нормальных тульпанов[2] в этой дыре, конечно, нет?
Сицилиец развёл руками и скорчил виноватую физиономию — — Откуда сеньор капитано? Мы с вами не в Неаполе и даже не в Палермо…
— Верно, мадонна мия… — пилот покачал головой. — Первое, о чём забываешь в этой ливийской дыре — это о хороших манерах.
— Вы правы, сеньор капитано, как вы правы! — услужливо поддакнул официант — В этой кантине даже офицеры хлещут граппу стаканами, а не дегустируют маленькими глоточками, как это заведено у благородных сеньоров! Воистину, с тех пор, как к власти пришли эти Camicie nere, мир катится в тартарары!
Джино кивнул. Camicie nere, «чернорубашечниками» или «сквадристами» называли отъявленных сторонников Муссолини, из которых состояли вооружённые отряды Национальной фашистской партии. Мало кто осмеливался открыто выказывать недовольство этими громилами — однако здесь, в Ливии, на задворках мира, людей трудно чем-либо испугать. Тем не менее, чернявому официантувсё же стоит быть поосмотрительнее — мало ли до чьих ушей долетит его беззаботный трёп?
— Ну, ладно… — капитан помотал головой, отгоняя неприятные мысли. -Давай, лей — или мне так тут и подыхать без капли спиртного?
Официант осуждающе посмотрел на посетителя — а ещё пилот, казался таким культурным! — и забулькал бутылкой, наполняя стопку.
Читать бесплатно другие книги:
