Золотая лихорадка Задорнов Николай

ГЛАВА 20

Чуть забрезжил темный рассвет над синим переливом гор, как в окошко постучали, и Катя, вскочив с пола, заглянула под занавеску. В избе на полу Ксеня, Василий и Федосеич.

Илья накануне назначен был в проводники небольшого отряда полицейских и солдат, который ушел на двух лодках в верховье реки, чтобы удалить оттуда старателей.

— Сашка пришел! Господи! — сказала Катя и зевнула. Она откинула запор, и Камбала, с мешком за плечами, в шляпе и с палкой в руке, тихо вошел. Он сел в углу, снимая свои дорожные сапоги. Сейчас он не похож на важного и видного Камбалу. Сашка стал щуплый, маленький и худой, скулы его плотно обтянуты кожей.

— Ты пришел? — спросил Вася.

— Да.

— Людей довел?

— Довел.

Василий подивился, что человек в одиночку вернулся по тайге. Он подумал, что за такую дорогу не мудрено исхудать.

— Никого не встретил?

— Нет… — неуверенно ответил Сашка. — Я не знал, че тут, маленько боялся…

— Пока ничего.

— Придирались?

— Маленько.

— Мне кажется, что Советник — спиона.

Не хотелось Ваське вставать. Так тихо и хорошо и все так дружно спят, все свои и во сне забылись неприятности.

— А ты не зря пришел?

— А че? — встрепенулся китаец.

— Может, не надо было…

— Егор думает, мы вместе.

— Это так… Но ты уж не показывайся, Саша, на прииске. Докажет кто-нибудь. Еще не все ушли. Народу оказалось еще много, они еще переписывают. Илью взяли, он повел их к Каменным бабам. Ты уж тихо будь.

— Я тихо, — сказал Сашка, — не бойся.

— Я не боюсь.

Сашка вернулся не только потому, что дал слово Егору быть вместе с Васей. Он уже привык к этой семье, к людям и поэтому вернулся. Сашка исполнил долг, отвел китайцев, и все они теперь в безопасности. Станут разбегаться по приискам. Он мог бы организовать их в новую артель, даже банду, мог бы затеять любое новое дело. Но смелые и предприимчивые люди найдутся там и без него.

Ксенька вскочила и протирала глаза.

— Мне пора печи топить.

— Я тебе помогу, — сказал Сашка.

— Да, иди… Я спину отмахала вчера! На такую прорву дров нарубить! Пойдем, будешь мне помогать.

— Мы теперь солдат кормим, — сказал Вася.

— Это хорошо, — ответил Сашка.

— Че приехал? — очнулся Федосеич. Он высек огонь и сразу закурил.

За дверью стучал умывальник, прибитый к дереву.

Затрещал огонь в плите под навесом. Сашка пошел рубить дрова. День начинался.

Стоя навытяжку перед иконой, Федосеич помолился.

Старый матрос встретил вчера знакомого фельдшера, который звал его к себе посидеть за чаркой солдатской водки.

«А на прииске спирта уже нет», — думал Федосеич. Хлеб и сухари у приискателей заканчивались. Без подвоза прииск долго прожить не мог. Главная масса старателей ушла, но оставалось еще сотни полторы и еще люди подходили с верхних разработок, куда ушли два бата. Восемь полицейских отправились выгонять хищников из верховьев. До их возвращения экспедиция, как полагал Федосеич, не уйдет, ничего теперь уже не случится и можно недурно провести время. Смутно стояла в голове какая-то тень, словно Федосеич еще чего-то опасался, более за Ваську, чем за себя. Но он полагал, что зять ловкий, его голыми руками не возьмешь. Тем более теперь, когда Сашка вернулся и будет здесь.

— Ты куда? — спросила отца Катька.

— Я поеду на Силинскую сторону, там еще вещи надо забрать. — Он не сказал, что едет в гости.

Через полчаса подошла двухместная оморочка. Ибалка крикнул из нее:

— Кузнецов!

Василий вышел.

— Садись и поедем! — сказал гиляк.

— Куда?

— Узнаешь… По службе!

Василий подошел к очагу и сказал Кате:

— Меня опять зачем-то полковник вызывает.

— Что такое? — встрепенулась Катя.

— Меня не провожай и не подавай вида, — сказал Васька и тихо пожал ее руки, когда она хотела обнять его.

Он весело подбежал и прыгнул с разбега в оморочку, вытолкнув ее из-под берега на стремнину.

— Ты так утопишь, — сказал Ибалка.

— Ты забыл, что прежде был гиляком?

— Конесно! Раньше-то был, — ответил Ибалка.

* * *

К полудню на досках отдыхали длинные ряды круглых караваев. Выпечка закончилась, и Сашка с Ксеней могли отдохнуть.

Обед был готов, а Василий не возвращался.

— Че ево ждать, садись обедай! — сказала красная от работы у печи Ксенька, уплетавшая похлебку из солонины.

Сел за стол Сашка.

Катя побродила вокруг, посидела у костра, оглянулась на реку. Никого не было видно на другой стороне. Лагерь военной экспедиции перенесли вчера еще ниже, он теперь в трех верстах от прииска, там скученно живут задержанные старатели, которых опрашивают и переписывают. Там начались болезни среди детей, как слыхала Катя, людям не разрешают оттуда ездить в пекарню, обыскивают их, требуют золота, в чем-то всех подозревают. Кого и почему задерживали — никто толком не знал. Говорили, что целый баркас с арестованными готов был к отправке в город.

— Катя, садись, — сказала Ксеня.

Катерина налила себе похлебки, взяла ложку, но не стала есть и положила ее.

— Лодка идет! — сказала она.

Подошла лодка. В ней четверо солдат. Василия с ними не было. Катя быстро отнесла похлебку, не прикоснувшись к ней, вылила в котел.

Ксенька пошла отпускать солдатам хлеб.

— Его, наверно, для расчета вызвали, квитанцию дадут, чтобы потом в интендантстве получить деньги, — сказала она. — Вася сам говорил, что квитанции с них попросит.

Солдаты прошли с мешками. Они сложили все на крыльце и вдруг бегом кинулись за пекарню, где бил родпик. Попили воды, поплескались и зашли в дом. Унесли мешки с хлебом, и лодка их ушла.

— Они че-то обратно идут! — сказала Катерина через некоторое время.

Двое солдат остались в бате, а двое старших, оба с нашивками на погонах, возвратились.

— Хозяйка, зайди в пекарню, — сказал старший. Ксеня и Катерина живо вошли в дверь. Катя настороженно поглядывала то на одного, то на другого солдата.

— Саша! — крикнула Ксеня, опасаясь, как бы не случилось чего плохого.

Сашка вошел в пекарню.

— Поедешь с нами! — сказал ему солдат.

— Зачем? — спросила Ксеня.

— Маленько надо помочь, а то разобьем лодку.

Катя чувствовала, что солдат врет.

— Ладно! — сказал Сашка.

Катерина стояла в дверях и как бы не хотела выпускать Сашку. Он отстранил ее своими мягкими, осторожными руками и вышел. Молодой солдат пошел за ним.

— Вот так-то, барышня! — сказал Кате усатый солдат.

— Зачем он вам? — спросила опять Ксеня.

— А ты его знаешь?

— Знаю.

— Кто он?

— Рабочий у нас. А что? Куда вы его?

— С нами уедет! — ответил молодой солдат загадочно. Он хотел идти, но задержался. — Мы на родник пошли и встретили его за амбаром, — сказал он порадушней. — Товарищ его признал. Мы когда поехали, я спросил: «Ты видел китайца?» Он говорит: «Видел. А ты узнал?» Я говорю: «Похожий». — «Давай, — говорит, — вернемся». — «Неужели он?» — «Кажись, он». Он что у вас делал тут, этот китаец? Далеко он забрался.

— Да он не китаец, а русский, — сказала Катя.

— Мы его встречали. Это хунхуз! Его искали.

— Какой хунхуз! Он русский!

— Ну, спасибо, бабоньки, мы поехали! Больше уж не придем. Завтра с утра домой! Осторожней в другой раз работников берите. Кого тут только нет у вас! Он мог бы и вас тут всех перерезать на резиденции и уйти с добычей.

Хмурые горы стали еще сумрачней, и как-то ненужно и чуждо было яркое солнце. Под сопками виден мыс и разоренные разработки с уничтоженным городом приискателей на Силинской стороне. Жерди торчат там, где был веселый ресторан и магазин японских шелков. Не дымят трубы плит, сложенных на особицу. «Нет Ильи, увезли Сашку, нет мужа, отец ушел… — думает Катя. — Что делать?» Катя чувствовала себя беззащитной.

Она взяла лопату и пошла нагружать тачку. «Я поеду отца искать!» — вдруг решила она.

Ксеня встретила ее на крыльце.

— Ты знаешь, меня что-то страх берет, мне кажется, что сейчас кто-то в кустах бродит, подходил сюда…

Катерина, казалось, не слыхала ее.

— Я сейчас уеду, — сказала она.

— Катька, мне че-то страшно, — молвила Ксеня. — Дрожу, как осиновый лист.

— Но бойся, это кажется. Я живо съезжу, отца привезу.

— Я боюсь, как бы староверы не подошли, которые отца стреляли.

Катя села в лодку, убрала весла, пустила ее вниз по течению. По правому берегу солдат не было, и там никого не гнали.

Солдаты были по левому берегу, проверяя, не остался ли кто. Они шагали следом за последними старателями и торопили тех, кто задерживался.

— Два дня дадено было! Что же ты, чертова кукла, думала? Где была? — кричали они на толстуху с родимым пятном. — За двое ден не схлопоталась!

— А на лодках есть проезд?

— Лодки задерживают и проверяют… Списки пишут. Иди! Задерживаешь! Скоро обедать уж надо, а мы с вами возимся…

— А ты откуда? — спросил солдат Катю, вышедшую на берег.

— Я с резиденции! За отцом приехала. Он тут больной ждет меня, — ответила Катя.

Солдаты пропустили ее.

— Беги…

— А что будет тому, кто не уйдет? — спросила Катя.

— А таких уж, кто сопротивляется, целый баркас уже отправили сегодня в тюрьму в Николаевск, — сказал солдат, опираясь на ружье и закуривая.

Катя побежала на участок китайской артели.

* * *

Федосеич сразу нашел своего знакомого в большой толпе.

— Земляк! — воскликнул он.

— Служивый!

— Не стреляй своих! — Федосеич шутя поднял руки вверх.

— Знакомый? — спросил поручик.

— Да, свой… — отвечал фельдшер.

Шумела толпа, ожидая проверки. Некоторым разрешали садиться в лодки и уезжать.

— Свой, матрос! Приятель мой, ваше благородие, — сказал фельдшер, — служили вместе на конверте.

— Кого только сюда не занесло! Пропусти его! — сказал офицер фельдфебелю.

— Там ничего не станется, не беспокойся, — говорил фельдшер. — Еще солдаты подошли. Всюду теперь стоят войска, и никакого насилия или безобразия быть не может. У меня и заночуешь.

Федосеич прошел через цепь солдат и подошел к большой лодке, около которой был в двух палатках госпиталь для больных. На берегу стояло множество лодок.

Солдаты дали Федосеичу котелок, и он с удовольствием стоял в очереди за солдатскими щами.

— Вот, хунхуза поймали! — сказал усатый солдат.

— Ты кто? — спросил урядник у Сашки. — Как фамилия? Есть у тебя вид на въезд в империю?

Урядник Попов но очень верил солдатам. Сам он много лет прожил на Амуре, китайцев встречал, но с трудом отличал их друг от друга и полагал, что солдат зря хвастается.

— Зачем мне в империю? — отвечал Сашка. — Я русский.

— Паспорт есть?

— Есть паспорт.

— Гляди, у него паспорт! — сказал урядник Попов писарю.

Тот посмотрел документ и с уважением отдал его Сашке.

— Мы знаем его! Сыми с него рубаху, у него должны быть знаки на груди, — сказал усатый солдат.

— А ну, подыми! — велел урядник.

Сашка поднял рубаху. На груди у него что-то выжжено.

— Вот, видишь! — сказал усатый.

— Задержим тебя! — сказал урядник.

Сашка еще подержал поднятую рубаху, как бы предоставляя всем удостовериться. Потом опустил ее, поднял ремень с земли и подпоясался.

Урядник опять развернул паспорт.

— Александр Егорович Кузнецов. Место рождения Фылинха! Где это?

— Это Филониха! — сказал с лодки Силин, сидевший в кандалах на корме и слышавший весь этот разговор. — В Орловской губернии, где Ливны и Елец.

— Мы тебя задержим! — сказал урядник. — Проходи сюда, — добавил он.

Писарь записывал мужиков, но что-то надумал и крикнул:

— Эй, Кузнецов Александр, иди сюда… Дай-ка еще раз паспорт… Какое вероисповедание, я не посмотрел… — Он взял паспорт. — Православное, — прочел он. — Иди! — сказал писарь. — Садись. Долго тебя не продержат.

— А ты знаешь, кто это? — сказал усатый солдат. — Ты хорошенько проверь. У него знак на груди: «Святая борьба за свободу!».

— Откуда у тебя такой знак? — спросил писарь.

— Хунхуз, хунхуз! — подтвердили солдаты. — Мы его признали!

— Где-то русский паспорт добыл.

— Да, ребята, он русский!

— Тоже Кузнецов!

— Сколько их тут, этих Кузнецовых?

— Кого это задержали? — подходя, спросил Телятев.

— Да вот, солдаты говорят, что хунхуз. А у него паспорт русский. Знак на груди, объясняет, что отец был солдат и жил с китайцами и они его украли в детстве и поставили знак на груди.

— Ну, это мелочь! — сказал Телятев. — На баркас его и отправь с уголовниками. Задержать до наведения справок. До выяснения личности.

— Баркас ушел, ваше высокоблагородие.

— Отпустить его, может? — сказал урядник.

— Да нет, если русский паспорт у китайца, то задержите до выяснения личности.

— Пока выяснят, человек года два в тюрьме вшей покормит, — сказал Тимоха.

— А где Сукнов? — спросил Телятев, покосившись на Тимоху. — Он всех китайцев на Амуре знает.

— Сукнова срочно отправили на озеро! — ответил поручик. — Там халку чуть не разбило, вода прибыла, и была волна.

* * *

На отвале песка, лицом на солнце, сидел Советник. Он был трезв и, чувствуя себя потому почти совершенно больным, нервничал, и не знал, как поступить. Он сидел здесь уже давно, иногда вскакивал, как арестант в камере, и бегал взад и вперед. Он знал свою мягкотелость, нерешительность. Он должен был идти и обличать молодого Кузнецова, лицом к лицу говорить с ним. Но для этого, во-первых, надо было выпить. Во-вторых, надо как можно дольше затянуть время, чтобы не погубить себя, преждевременно открывшись. Он чувствовал, что старатели еще в чем-то сильны и что его подозревают. Пока еще он боялся их. Иногда думал, что это только кажется, и опять чувствовал, что ничего не может решить, и сетовал, что загубил свою жизнь из-за этих постоянных колебаний и что чем дальше, тем больше он разрушается.

Открывать все подробности он все же не решался. Слишком много спирта было выпито со старателями, слишком вошел он в их жизнь, привык подчиняться их законам. Нелегко сразу отказаться от этого. Если бы все они сейчас схлынули бесследно, то вдогонку им, может быть, он посмел бы все выложить, все их секреты и темные дела, зная, что их уже не встретит больше. Мог бы он сделать это и на бумаге, зная, что она сохранена будет в крепком шкафу, и сила ее подействует. Он ненавидел сейчас всех, и полицейских, и старателей с их крепким здоровьем, с их радостью жизни, с уверенностью в будущем. С каким удовольствием он подвел бы Ваську под неприятности. Сытого, молодого, с Катькой вместе. Но пока он все еще не решался смотреть ему в глаза. А смотреть придется. И отступления не было. «Лучше попозже»… Мало ли что еще могло случиться, мог проболтаться кто-то из полицейских, и тогда какой-нибудь Андрюшка пустит пулю в затылок. Советник перебирал пухлой, дрожащей рукой петли куртки, уверяя себя, что не следует падать духом и начатое дело надо довести до конца. Вдруг он увидел под самой отмелью лодку с Катериной.

Как это часто бывает с больными людьми, настроение его вдруг переменилось. Советник мгновенно юркнул в ветельник. Он понял, Катя приехала не с Кузнецовской стороны, а откуда-то сверху. Она загнала лодку в бухточку, вытащила ее и быстро пошла туда, где торчали остатки китайского ресторана.

Советник следил за нею, перебегая и прячась за холмы, скрываясь за остатками строений. Прииск сейчас был уже совершенно пуст. Она кого-то искала.

Он почувствовал, что теперь уж она не ускользнет от него, но он и перед ней не желал появляться раньше времени. Он замечал, что она волнуется, ее охватывает отчаяние, она сжимает руки и ломает их, как благородная дама.

Катя обошла участок, заглянула в штольню, где работал иногда отец.