Золотая лихорадка Задорнов Николай

Она, кажется, решила ехать вниз, туда, где поставлен пост и идет проверка. Может быть, она и ехала туда, но не хотела появляться там без отца?

Катя вышла к бухте. Лодки не было. Она удивилась.

Из головы Советника напрочь вылетели все сомнения. Тревога и колебания сменились бурной радостью. Василий надежно упрятан, отгорожен. Прииск совершенно пуст. Она уже почти принадлежала ему…

Катя услыхала, что кто-то быстро, мелкими шажками шел сзади. Она обернулась. Очкастый подходил с улыбкой.

— Я спасу тебя, Катюша! — сказал он.

Глаза ее стали большими и злыми, словно накалились добела. Она отбежала, выгнув плечи, вся белая, похожая сейчас на лебедя. Быстро сорвала со своих ног тяжелые сапоги, она мгновенно перевязала их петли веревочкой.

— Катя! — воскликнул очкастый.

Она перекинула сапоги через шею и бултыхнулась прямо в ледяную воду. Река снова была чистой, никто больше не мыл в ней золота, и природа быстро справилась с временной, разведенной людьми грязью.

Катя плыла спокойно, борясь с холодным течением ровными взмахами рук. И с каждым взмахом она оглядывалась назад.

Толстяк забегал по отмели. Лодку он спрятал где-то так, что сам не мог ее сразу найти и вытащить.

«Прииск как умер и только такие шакалы еще бродят по нему!» — подумала Катя.

Дрожа от холода, в мокрой одежде, облепившей все ее тело, она вышла на берег и оглянулась. Враг еще возился там с лодкой. Он смотрел на Катю через очки зорко и зло. Катя кинулась бежать к резиденции. Она минула два мыса, прежде чем увидела крышу.

— Вася! — истошно закричала Катя. — Вася! Тятя! Где вы?

«Тятя! — отозвалось эхо. — е… ы-ы… Тятя… Вася…» — прокатилось по горам.

Она кинулась в пекарню, но там никого не было. В избе — пусто… «Где же Ксенька?»

Из-под куста появился огромный человек с блестящими черными глазами, разъехавшимися на тяжелых скулах.

— Никого нет. Нигде! — сказал черный Полоз. — Все ушли. Всех изгнали. А я скрывался в тайге. Я умею ждать… Я всю жизнь ожидаю… А ты? Что с тобой?

Он взял ее за руку, и от улыбки лицо его стало еще шире.

— Могу взять тебя в жены, Катька. Ну? Чего молчишь? Я тебя заметил давно! Я человек с характером. Себя не выдаю прежде времени. Ты заметила, что нравишься мне?

— Заметила, — сказала Катя. — Отпусти руку!

— И кошка отпускает мышь! — ответил он и поднял свои красивые густые брови.

— Спасибо… — ответила она.

— Все ушли, и никого нет. Всюду пусто. Муж твой арестован. Отец пьян, его не выпустят. Правда, как интересно? Теперь ты бессильна! Трепещешь? Да здравствует анархия, Катюша. Я сильней тебя! Выбрось из головы предрассудки, венец, мужа! Мир наш, и мы одни… Дай я тебя помну, Катюша!

Будь это пьяная матросня, каторжане, рабочие с промыслов Бердышова или китобои, Катька, может быть, нашлась бы, что сказать. Но сейчас она растерялась.

Образованные, умные люди хотели изнасиловать ее, а может быть, и убить. Она знала, за что на Сахалине сидят убийцы и насильники.

Сквозь белые зубы этот высокий человек с черными глазами мудреца цедил страшные слова с улыбкой. А Славный Дяденька тоже замышлял что-то страшное. Как учил ее старый моряк, она ударила изо всей силы Полоза новым кованым сапогом между ног и кинулась бежать. На ходу выхватила из колоды топор.

— Ксеня… Ксеня… — отчаянно кричала она.

— Катька… — услыхала она шепот над своей головой. Ксенька была, кажется, где-то под крышей. — Беги в амбар, дверь открыта, и заложишься топором.

Полоз хотел было перехватить Катерину.

— Уйди! — замахнулась она топором. — Уйди! Руки отрублю…

Она махнула топором. Полоз увернулся. Катя вбежала в амбар, захлопнула дверь, засунула топорище. Она упала на единственный мешок с мукой и в ужасе подумала: «Я буду жевать муку и не пить. Но не выйду!»

— Можно сломать любую дверь! — крикнул ей Полоз. — Что ты думаешь, я не найду топора?

— Я убью себя! — крикнула Катя. — Разобью себе голову о стену.

— Что ты хочешь, негодяй? — вдруг послышался голос Советника. Он перебрался через реку и, кажется, спешил на выручку.

— Куда ты лезешь? — отвечал Полоз.

Катя глянула через бойницу.

— Я вам говорю, что она моя! — сказал Советник. — Погодите, пустите! Я пойду к ней. У вас нет на нее никакого права.

— Куда вы пойдете, дверь заперта!

— Не толкайте меня… У меня в кармане револьвер.

— Не толкать?

— Да, да.

— А хочешь водки?

На некоторое время все стихло.

— У меня револьвер, — угрожающе повторил Советник.

— А у меня золото… Хочешь спирта?

— Дай! — любезным тоном сказал Советник.

— Какой ловкий! Но сначала…

— Что сначала? — истерически воскликнул Советник. — Я застрелю тебя и возьму сам.

— Ты никогда не осмелишься сам стрелять в человека! — уверенно сказал Полоз. — Ты не из того теста! Ты даже изнасиловать не решился бы, если пришлось бы отвечать.

— Ну, дай… дай… Обещаю…

Что-то забулькало, и Советник тихо и удовлетворенно засопел.

— Слушай, давай разобьем дверь бревном, — сказал Полоз, — как мы читали в учебнике истории… У меня есть золото. Я тебе дам фунт. Есть весы? У них в амбаре есть. Мы там возьмем. Я дам золото, но пусти меня к ней первого.

— Скоро сюда придет полиция, — отвечал Советник.

— Тогда надо скорей…

Катя стояла у двери, внимательно слушала и дрожала, как в ознобе.

Они долго еще спорили и отошли. Катя все время помнила смуглое широкое лицо с крутыми щеками, как тесанное из камня, и что на скулах разъехались глаза, косившие в разные стороны, и черные волосы. Лимон, Цитрон, Анархист — звали его. Он говорил: «Долой всякую власть».

— Ну, скорей! — закричал Полоз с нетерпением. — Теперь я буду президентом, а она республикой. Потом — ты!

Они подняли бревно, которое недопилили отец с Сашкой. Дверь дрогнула под тяжелым ударом.

— У меня нож, и я себе перережу горло! — крикнула Катерина.

— Красоточка! — ласково ответил Полоз. — Речь про тебя, но не с тобой.

— Ты думаешь, что ты избежишь ласк и объятий? — воскликнул быстро опьяневший Советник. Он протер очки и сказал серьезно: — Давай-ка еще раз.

— Мы хотим разбить твою дверь!

— Зарежусь!

— Еще хуже оскверним тебя, — сказал Полоз. — Ты не знаешь обычаев свободного общества!

В углу стояла банка с керосином, но спичек не было.

«Схитрить?» — подумала Катя. Она согласна была сжечь себя с амбаром вместе, но как-то надо достать огонь.

— Мы не хамы и не неучи. Мы — образованные люди! Ха-ха! Шкарлатина! — заорал Советник.

Где-то неподалеку раздался выстрел. Полоз страшно обругался, обматерился. Катя увидела в бойницу, что он сел на крыльце, а потом согнулся, улегся под свайкой и хватал воздух ртом.

— Ты, бешеная баба! Что ты наделала! — закричал кому-то Советник.

От избы с ружьем в руке шла Ксенька.

— А ты уйди! Уйди скорей! — сказала Ксеня. — От греха уйди.

— Подыми ружье! — ответил он. — Ты же в живот целишься.

Хлопая ладонь о ладонь, очищая их от опилок и улыбаясь, он пошел к избе уверенными шажками.

Ксения стреляла в Полоза с чердака. Советника она не хотела убивать. Сама себя не помня, она спрыгнула с чердака, сняла оттуда заряженное ружье.

— Уйди!

Ее ружье было опущено, но он шел прямо на нее. Ксенька почувствовала опасность.

— Ты меня обманешь, обманешь, — забормотала она в страхе, всхлипывая и отступая к дверям.

— Подыми ружье… Ну…

Она сама не знала, что тут и как получилось. Советник хотел что-то достать из кармана. Ксения готова была поднять ружье, но тут раздался выстрел.

Советник сбросил пенсне, упал на колени и воскликнул:

— Ты же, дура, мне в живот… Что же это?.. В живот… — И он заплакал, закрывая лицо руками.

* * *

Телятев вышел из палатки, оставив в ней Кузнецова в одиночестве. Он опять прошел по толпе, посмотрел, что делают урядники и писарь, глянул на дальние холмы. Советник не шел. Советник исчез! Опять, на этот раз под предлогом, что хочет выследить бывшего начальника полиции в старательской республике. Но не было ни начальника полиции, ни его самого.

Телятев все отлично понимал. Доносчики вообще трусливы. Но такая крайняя робость начинала приводить его в бешенство. Никаких улик действительных против Кузнецова у самого Телятева не было. Держать человека зря нельзя. Это не такая личность. Следовало сразу обрушить на него силу свидетельств. А их-то и не было.

— Все говорят, что вы — самозванец! — заявил Телятев, входя в палатку с таким видом, словно он только что переговорил о Кузнецове с важными свидетелями.

— Позвольте, — встал Василий. — К чему бы это все? Что за странные обвинения! Я чувствую, что вы недоговариваете.

— Ты, брат, у меня вот где! — показал Телятев кулак и похлопал по нему ладонью другой руки. — Говори, что вы тут сварганили с Бердышовым?

— Мне сказано Иваном Карповичем Бердышовым, — холодно говорил Кузнецов, — что при всех недоразумениях я должен ссылаться на него и просить обращаться лично к нему, чтобы обращались только к нему и лично к нему. К этому я не могу добавить ничего!

— Вы говорите несусветную чушь! Бердышов уехал в Европу по делам фирмы. Как я могу обратиться к нему?

— Он должен возвратиться к зиме этого года.

— А где отец? — быстро спросил Телятев.

— Вы знаете, что отец в деревне.

— Он был подставной президент?

— Я не буду отвечать на такие вопросы.

Телятев знал, что Иван Карпыч взлетел высоко. С ним очень опасно ссориться. Даже Оломов, не любивший Бердышова, советовал быть поосторожней.

Иван вел дела с иностранцами. Он не прогулку затеял, отправившись в Европу. Он там дела заварит. В Калифорнии его знали. Его не припугнешь и не упрячешь. У него есть международное имя. Выпустили мы птенчика! А был когда-то молодой, разбитной казачишка-охотник, тогда надо было подрубать его, выскочку, самоучку-капиталиста…

«И где этот Модзель… Суздаль… Как его? Не идет… А прииск пуст. Он скрылся? Оклеветал всех. Сочинил донос и исчез?»

Пришел Оломов и опять поставил ружье в угол.

— Благодарю вас за ваше содействие, — сказал он Кузнецову. — Мы завтра отбываем! Желаем вам успеха, Василий Егорыч.

Телятев посмотрел вопросительно на Оломова. Тот кинул свирепый, приказывающий взор.

Оломов налил Василию рюмку коньяку. Телятеву пришлось чокаться. Офицеры вышли проводить гостя.

Василий отказался от лодки, он пошел берегом, намереваясь дойти до старого прииска и видеть, что делается на Силинской стороне, а оттуда крикнуть своим, чтобы подали лодку. Он не хотел лишний раз приводить полицейских домой.

Дойдя до развалин ресторана, он увидел, как пошла лодка с Кузнецовской стороны. Гребла Ксенька.

— Где же ты? — крикнула она.

— Что такое?

— Катька с ума сошла, — ответила Ксеня. — А амбаре заперлась и никого не пускает. Умом рехнулась… Меня не бросайте, меня саму лихорадка бьет.

— Зачем бросать? Что такое? Ты-то что?

— Иди сам, смотри… че там стряслось! Катька, Катька! Вот рехнулась! Кричит — дайте спички, я сожгусь… Иди скорей к ней, а то еще покончит с собой, голову бьет о бревна.

Васька сел на весла и навалился изо всей силы.

У амбара лежали тела Полоза и Советника.

— Подходили из тайги, кто-то стрелял, — сказала Ксеня. — Два выстрела было. Я не утерпела, выглянула, а они лежат. Это все те же староверы, они тут бродят.

— Открой, это я… я — Вася! — крикнул Кузнецов, стучась в дверь.

Катя некоторое время стояла у бойницы и не открывала. Взгляд ее был грустный.

— Катя, Катя, подойди!

Потом она исчезла.

— Катя! Катюшка! — закричала Ксеня.

Катерина подбежала и открыла заложку.

Дверь распахнулась.

Катька подняла руки и засмеялась. Потом слезы у нее хлынули, и вдруг она отступила в ужасе от Васьки, словно опасалась, что это все подстроено.

— А кто там? — в ужасе шепнула она. — Слышишь?

— В самом деле… — поддаваясь ее настроению, сказал Вася.

Ксеня говорила с кем-то. Отвечал мужской голос.

— Это Илья приехал, Катя, все свои, — сказал Василий.

— Сашку за что взяли? — входя, спросил Илья. — Ко мне по дороге привязывались. Я сам не рад. Здорово, Катя!

— А че у тебя дуло дымное? Че ты врешь! Какие староверы! — послышался голос Федосеича.

Все вышли. Матрос рассматривал Ксенькино ружье.

— В штольню их давай! — сказал Василий.

Он поднял за ноги Полоза.

Советника следом оттащили в штольню. Федосеич помог обвалить покрытие длиной сажени две… Земля рухнула…

Ксеня утешала рыдавшую Катерину, сварила отвар из оставленных Натальей трав.

— Сашку взяли как хунхуза. Чего-то взбрендило им. И не знают, что он Камбала. Все Камбалу ищут, а он у них сидит, сжался, маленький такой, — рассказывал Федосеич. — Я приехал сказать.

— Человек десять лет живет у нас в деревне. Какой же он может быть хунхуз? — ответил Вася.

— До выяснения личности, — сказал матрос. — Теперь покормит вшей. Тимоху я видел. Он кланяться велел. Говорит, кормят хорошо, отказа нет. Чарку ему солдаты дали. Только, говорит, с непривычки трудно в кандалах.

Илья все сильней скучал о доме. Он начинал как-то странно беспокоиться, и душа его болела. Ему теперь хотелось убраться отсюда поскорей.

— Завтра и я с Андреем Сукновым уеду, — сказал он. — Андрей на хорошем счету, ручался за меня. С ним никто не тронет.

Первое время на этом прииске Илья очень старался и мыл охотно, не жалея себя кайлил породу и катал тачки. Он знал, что Дуне хочется богатства, и старался для нее. Но теперь началась какая-то непонятная кутерьма, ему даже показалось, что у жены пропал всякий интерес к золоту. Что-то угнетало Илью, словно стерегла беда. Он все время помнил жену и все больше о ней беспокоился. Полиция его не пугала. Голова его занята была совсем другим, и никакая предосторожность не казалось ему нужной. Ему хотелось домой, себе на спасение и жене на выручку.

ГЛАВА 21

— Я говорила, что станет холодно и оздоровеешь! Вот и не бьет тебя больше, — улыбаясь во все круглое лицо свое, сказала сыну Дарья.

Долго лечила она Егора своими снадобьями и травами, обещая, что к осени ему полегчает, а зимой он станет таким же, как был. Сегодня первый холодный день.

— И кончилась твоя лихорадка!

— Золотая-то лихоманка! — сказал дед и спустил с печи белые ноги в портках в голубую елку. Крепки еще нога у старика. Тонки в щиколотке, но длинна ступня и узка. Стойко стоял Кондрат смолоду и теперь еще не валится.

А у племянников уж не та нога. У Татьяны все ребята толстопятые. От Кати тоже, наверно, будут толстопятые. Нога у невестки, однако, не ломкая. Плетеная бадья свалилась ей на лапу, она поплясала и пошла своей дорогой, с тачкой покатила, маленько все же похромала.

— Да, лихоманка золотая потрясла тебя! — Старик бога благодарил, что сын остался живой. Но немного злорадствовал в душе, при всей любви к Егору, что пробили ему плечо, больше в президенты не захочет, хватит, не наше это дело.

— Вот капуста постоит и скиснет как следует, и ударит мороз, тогда и встанешь. С брусникой-то капусту… В пост будешь здоровый. Люди кровь пьют, все мясом хотят удержаться. А со слабости нельзя много мяса, сердце его не переносит так хорошо. Пост и вылечит, — говорила мать.

Дуня прибежала в теплом оренбургском платке козьего пуха, в бархатном камзольчике, в яркой юбке. Сразу видно, приискателя жена. Завтра праздник, можно бабенкам языки почесать. Егор долго слышал их молодое гудение в соседней комнате.

— Уезжаю, дорогой сосед. Выздоравливай без меня! — сказала Дуня, взойдя к Егору.

— Куда же ты?

— К Илье!

— Опять на прииск… уж поздно. Не надо бы.

— Нет, поеду, что-то сердце вещает.

— Одна опять погонишь?

— Ребят возьму в Тамбовку.

— А непогода?

— Я не боюсь. Еще будут хорошие дни. А за день от Тамбовки дойду. Поеду, и все! Твоим следом, дяденька! Сперва к мамане поеду погостить, а не дождусь своего дорогого — поеду сама, может подхвачу…

— Непогода будет, — сказал Егор.

«Грудь у него опять болит!» — подумала Дарья.

— Тут близко. Ребят полну лодку насажу. Разве впервые… И поедем к бабке Арине, в старую нашу Тамбовку…

Какой-то пароход загудел под берегом.

— Слышишь, пароход, — сказал Егор. — Иди-ка живо, может, возьмет.

Дуняша еще поговорила и ушла. Татьяна, смотревшая вслед ей, вдруг всплеснула руками.

— Смотри, Иван приехал!

С берега шагал рослый человек в шляпе и в теплой куртке, быстрый на ногу.

— Идет как на прошпекте, — молвил дед.

Иван встретил Дуню, остановился. «Видно, все шутит! Так и льется у него речь! За словом в карман не полезет».

— Что он там ей заливает? — сказала Таня. — Опять из Америки или откуда-то его принесло. Это он на своем пароходе.

— Торопится, казенных не ждет! — сказал дед. — По делам-то! Наездился, все, поди, проверить надо, сколько недоделано, растащили, поди…

Дуняша мягко и застенчиво склонила свою красивую голову в светлом платке. Они оба были хороши в этот миг над опустевшей рекой. Дуня приосанилась и поклонилась вежливо.

— Пошла! — сказала Таня.

Немного отойдя, Дуня побежала, как девушка, и видно было, что ей приятно, что она словно счастлива.

— Как коза поскакала, — сказал дед и пошел встречать Ивана.

— Здорово, Кондрат!

— Здравствуй, Иван.

— Где сын?

— Простреленный лежит.

— Че такое?

— Президентом выбирался, теперь не отойдет никак. Твой был совет.

— Кто же это хлопнул, там и хунхузов нету?

— Сам не знает. Нашелся хороший человек! Все уважали и слушались. А кто-то, видно, позавидовал. Он всех работать заставлял, даже сучки городские трудились, плакали, как он уезжал.

— Паря, народ врать научился.

— Пойдем к нам.

— Иду… Да это че за беда? А я-то думал, на Егора износа нет, и шкуру у него пуля не пробьет…

Иван стал скоблить грязные сапоги о железку, когда в сенях кто-то сказал ему:

— Надо будет, и твою шкуру пробьют!

Иван рассмотрел. Говорил Петрован, старший сын Егора. Вымахал детина под притолоку. Показалось Ивану, что он какой-то недобрый.

— Здравствуй, Петьша.

— Здоров, дядя Ваньша!

Таня проскользнула мимо.

— Чего пел моей подружке?

— Она спросила, откуда приехал.

— А ты че?

— Из Парижа.

— А она че?

— Смеется, читала! Как, говорит, съездил.

— А ты че?

— Я сказал, мол, сравнивать ездил, кто лучше. Только ее там вспоминал… А она надулась!

Егор приподнялся. Иван уселся подле его кровати, и оба они тихо посмеивались, словно на некоторое время к обоим вернулась их ранняя молодость.

— Я сам виноват, — сказал Егор, — думал, что людям хорошо и никто не тронет. Не берегся. Сашка говорил мне, хотел телохранителей приставить, а я не послушался.

* * *

— Паря, надо слушать. Что смеяться, скажу, что надо все знать и ушами нигде не хлопать. Мало что нас на приисках бьют, рвут в клочья, топчут. Я бывал на бирже, золото идет рекой, бумаги, акции. Егор! Вспомнил я, что не зря мы тот год с тобой говорили. Скажу, надо открывать банк. Золото роем, добываем и его не видим. Мало что это золото пропиваем. Этим золотом нами же потом управляют. Я и прежде знал это, сколько мне раньше Барсуков говорил. И когда я в Калифорнии был, видел много золота. Но такого потопа еще не видел. Война, дележ, ссора от всего, идет своя выгода. Хватают острова, негров, кричат «свобода» и тут же всех и хлещут, и давят, и стреляют, и грабят чужих и своих.

— А разве можно свой банк открывать? — спросил дед.

— Богатому все можно! — ответил Иван.

Вошел Петрован. Что-то буркнул, попочтительней хотел поздороваться. Взял ружье и ушел.

Страницы: «« « ... 2425262728293031 » »»