Без права на ошибку Шабалов Денис

– Не поверишь что щас было…

– В чем дело?.. – нахмурился Добрынин, и тут же принялся озираться по окошкам. КАМАЗ все так же шел по проселку и опаснстей вокруг не наблюдалось. – Что случилось?

– Из кустов пацан мелкий выскочил – и на машину прыгнул. Я в боковое зеркало видела. Скорость небольшая, сумел за лесенку зацепиться.

– И где он?

– На крыше сидит, – усмехнулась девушка. – Полюбуйся.

Перещелкнув кнопки, она вывела на центральный монитор картинку с верхней панорамной камеры, развернула монитор на Данила, и тот не смог сдержать улыбку. На крыше, вцепившись в оголовок трубы вентиляции, пластом лежал мелкий оборванный пацан и, жмурясь от встречного ветра, вертел головой, поглядывая по сторонам.

– Безбилетник.

– Точно, – продолжая улыбаться, ответил Данил. – Смотри-ка… без защиты, без ничего… Сколько за бортом?

– Норма. Почти.

– Местный наверно. Прокатиться решил.

– Торможу?

– Да нет… – прикинув, сказал он. – Добирается пацан до соседнего поселка на попутке… Пусть едет.

– А если радиация?

– Ну ты послеживай за дозиметром. Поползет вверх – посадим. Если он здесь живет – так знает, наверно, где можно ходить, а где нет.

До самого поселка радиация так и держалась: чуть выше нормы, но терпимо. Пацан на крыше – тоже. Ехал себе, не подозревая, что из кабины за ним ведется наблюдение – и наблюдатели все время улыбаются, стоит только в экран глянуть. Пацан был забавный – то по сторонам головой вертит, то в носу ковыряется, то задницу решил почесать и чуть с крыши не сковырнулся… Хорошо Юка вовремя притормозила, тише пошла, успел снова оголовок вентиляции поймать. Вцепился в него, как в родного – так до самого поселка и ехал.

Днем, посчитав предварительно путь до Астрахани, они поняли, что топлива на обратный путь может и не хватить. Поиздержались, пока мотались туда-сюда по М-5. Проселок – не тракт, прямой как стрела. Он петляет, вертится из стороны в сторону; то подъем резкий, то спуск, а то и грязища попадется, побуксовать приходится. В итоге расход топлива в разы больше. Поработав немного курвиметром, Добрынин насчитал тысячу километров только в одну сторону. А сколько там еще придется гонять – неизвестно. Нужно было где-то искать горючку. Хотя бы литров пятьсот – уже нормально. Может, в Озинках получится найти?..

Пересекли тракт на Уральск. Поселок стоял не у самого тракта, километра на три был сдвинут в поля. И, проехав половину этого расстояния, наткнулись на блокпост – мешки с песком по обеим сторонам дороги, причем, сделано основательно, в два ряда. Справа большая ровная площадка, нагромождение какого-то лома – похоже, когда-то это была свалка, а сейчас использовалась местными как укрытие. И, перегораживая дорогу, – мощный шлагбаум из металлической трубы с прикрученными к торцу бетонными блоками. Серьезный подход.

– Как он там? – спросил Добрынин, копаясь с дверью перехода в жилой модуль – пора была облачаться.

– Лежит. Скукожился весь, боится, что с земли заметят.

– Ну, пусть лежит, – ухмыльнулся Добрынин. – Доехали почти, недолго осталось. Переведи панорамную в модуль.

Пока одевался – смотрел на экран. Из правого блокпоста уже вышла дежурная смена и в ожидании остановилась перед КАМАЗом, с любопытством его разглядывая. Бронированный монстр в заклепках слегка футуристичного вида всегда вызывал интерес у населения, причем нередко этот интерес был и нездоровый. Однако, взглянув на выбирающегося изнутри монстра, подобный интерес очень быстро исчезал – мозги мгновенно вставали на место. А если нет – так поставить их назад не было большой проблемой.

Община оказалась одной из тех, кто жил торговлей и услугами. Об этом ему рассказал начальник караула. По тракту нет-нет, да и пройдет караван. Причем довольно часто – как понял Добрынин, шли как из Казахстана в Россию, так и обратно. Поселок за счет них и жил – один караван в неделю, иногда – два. Это было здесь нормой.

– Мы, считай, единственная община на всем тракте, на четыреста километров пути, – поделился с ним мужик, принимая десяток патронов, пошлину за проезд. – До Саратова еще Дергачи, Ершов и Мокроус. Но в Саратове-то – слыхал? – сразу после Войны радиация перла до небес. С Волги, от Балакова. Протравлено все. И у нас была, но сильно меньше. Выжили.

– Где встать можно?

– На въезде в поселок большая стоянка. Там примут, там накормят, там и спать уложат.

– А топливом разжиться?..

– И дизель найдем, – кивнул начкар. – Там к ребятам обратись, помогут.

Шлагбаум пополз вверх. Добрынин уже собрался было лезть назад – но к начкару вдруг подбежал боец и что-то шепнул ему на ухо. Мужик с любопытством воззрился на Добрынина.

– А ты знаешь, что у вас на крыше пацан едет?

Данил улыбнулся:

– Тут в полях деревушка есть, Холманка. Там уселся. Зайцем.

– Раньше за проезд без билета штраф полагался, – заржал мужик.

– Да пусть. Сейчас на место приедем, снимем его. Может, подкормим, – усмехнулся Добрынин.

Как и говорил начкар, стоянка оказалась сразу же на въезде. Причем – не пустующая. Сразу справа от выхода стоял караван: два УРАЛа, два автомобиля УАЗ и три автобуса – два побольше, ПАЗики, и один поменьше. И при виде этого маленького автобусика сердце Данила застучало в два раза быстрее: он прекрасно помнил и его, и тех, кто в нем содержался. И не только помнил, но и расстрелял этот караван под руководством Полковника. Правда, в прошлой своей жизни.

Это был Черный Караван.

– Ты чего? – глядя, как побелел вдруг ее любимый мужчина, тревожно спросила Юка. – Что такое?..

Добрынин встряхнул головой, будто избавляясь от наваждения. Выдавил:

– Да ничего. Старые знакомые. Из прошлого.

– Кто?!

– А вон… – он кивнул на сереющие в сумерках автомобили и расхаживающую вокруг поселковую охрану. – Черный Караван. Рабами торгуют. Там Барыга заправляет. У него в маленьком автобусике обычно люди на продажу, но сейчас не знаю, есть или нет.

Юка тотчас же набычилась – к рабству она всегда относилась резко враждебно.

– Заворачивай и вставай прямо вдоль глухой стены, – кивнул Данил, указывая на большое кирпичное здание с вывеской «Гостиница «Озинки». – Ужин, постель, сон. С утра снова в дорогу.

– Что с пацаном?

– Давай снимать, кормить. Спросим, что и как, куда едет, – ответил Добрынин – и, дотянувшись, щелкнул переключателем панорамной камеры.

Пацана на крыше не было.

– И куда он? – встревожилась Юка.

– Да какая разница? Доехал, значит, куда нужно – и слинял, – усмехнулся Добрынин. – Может, у него тут бабка с дедкой живут. Давай, Юк, собираемся. Поесть да отоспаться. Только бы хозяина найти…

Хозяин с парой охранников уже ждал снаружи. Наметанным глазом определив, что гости ребята не бедные – тут и по комбезу видно, и по снаряге с оружием, да и даже по тому, как себя держат – сразу же засуетился. Отвел на большую открытую веранду, где стояло десятка два столиков и в центре горел обложенный большими камнями костер, принесли закуску. Хозяин заверил, что сей же момент, не дольше получаса, будет готов шашлык и все сопутствующее. Собрался было уже удалиться – но Добрынин, тормознув его, спросил:

– Уважаемый, а где народ из каравана? И кто-то кроме них еще присутствует? Нам бы убедиться, что с охраной нашего броневика проблем не будет. Людей-то хватит у тебя?

– Какие там проблемы, о чем вы? – развел руками хозяин. – Десять лет работаем, репутацией дорожим. Охрана уже около вашей машины расположилась, дежурят. Караванщиков – человек тридцать. Кроме них еще семеро гостят, все одиночки. А у нас в поселке бойцов полторы сотни, и все на бизнесе завязаны. Беспорядков не будет.

– А где гости? Уже по комнатам?

– Я вас раньше посадил. Ужин готовится как раз. Сейчас все соберутся – и шашлык подоспеет.

И в самом деле. Спустя примерно минут двадцать начали по одному, по два, появляться постояльцы. Кивали друг другу, вежливо здоровались, рассаживались под навесом поближе к гостеприимному огню. Вечер выдался прохладный, приятно у огонька посидеть.

Появился Барыга. Он был таким же, как запомнил его Данил, разве чуть моложе – невысокий, крепко сложенный, с небольшим брюшком; улыбающиеся глаза, морщинки к вискам. Добродушный мужичок-боровичок, да и только. Поздоровался с посетителями, уселся за столик у самого огня. Толкнув Юку локтем, Данил указал на него глазами – и девушка так и впилась в лицо работорговца сверлящим взглядом.

– Ты потише… потише… А то решит, что убивать сейчас начнешь, – усмехнулся Данил. Он уже оправился от неожиданности и теперь откровенно посмеивался. А кроме того – испытывал некое чувство превосходства над этим человеком. Странно было смотреть на него и знать, когда и как он умрет, какая судьба его ожидает. Бабка Ванга, да и только…

– Ты чего улыбаешься? – прошипела Юка. – Они же рабами торгуют! Как этот… Керимов!

– Кстати, может от него и возят, – ответил Добрынин, которому эта мысль вот только что вскочила в голову. – Вернее – возил. Керимова нет – рабов нет. Но он еще каналы найдет, не сомневайся.

– Так что тут веселого?

– А я просто знаю, как он закончит, – наклонившись к девушке, сказал Данил. – Мы же этот караван и раздавим. И не далее как через три года, в тридцатом. А самого Барыгу китаец Ван Ли убьет летом тридцать третьего. Километрах в семистах к северу отсюда. Вот название поселка, увы, не помню…

Юка с каким-то священным восторгом посмотрела на него.

– То есть ты это действительно знаешь?..

– Я знаю, потому что сделал это сам, – кивнул Данил. И усмехнулся: – Ну и как тебе, с провидцем жить?

Юка поежилась:

– Нет… я знаю, конечно, откуда ты взялся – но чтоб вот так… Как-то странно все получается…

– Река времени, – пожал плечами Данил. – Я-то привыкший – но тоже нет-нет, да и кинет в дрожь…

– А не можем мы его сейчас сами… – задумчиво произнесла она, поглядывая на торгаша. – Ну… того…

– Не можем, – отрубил Данил.

– Почему?! За три года он дел-то еще каких наворотит!

– Категорически нельзя. Убьем Барыгу – изменим течение времени и события. Он не приедет в Сердобск, а значит, в Убежище не появится оружие и патроны, не привезет китайца, не будет первого боевого крещения у Даньки-младшего… Да мало ли чего еще не случится – или случится не так, как должно. Мы сейчас с этого Барыги, как ни странно, должны пылинки сдувать, – ухмыльнулся Добрынин. – А ты говоришь – того… Даже и думать не смей.

Юка вздохнула, но вопросов больше не задавала.

Наконец принесли ужин. И шашлык, и все сопутствующее было выше всяческих похвал. Тушенка и каша изрядно надоели, и они слопали по две порции. Юка на этом остановилась, а Данил, отдуваясь, заказал еще одну. Расправляясь с ней, он вдруг заметил стоящего у дороги и во все глаза глядящего на них пацана. Присмотрелся – тот самый, безбилетник! Стоит, рот открыл, куски глазами провожает. Аж не по себе стало, настолько голодным был его взгляд.

Сообразив, что его заметили, мальчуган дернулся и нерешительно побрел к веранде. И столько робости, столько беззащитности и отчаяния было в его одинокой фигурке, что Данила дрожь пробрала. Вот скотина, а ведь он еще заставил пацана на крыше ехать…

– Подходи, дружище, подходи, – поманил он парнишку, и когда тот приблизился, спросил: – Кушать будешь? Я тебя сюда на броневике привез – я и угощаю.

В глазах мальчугана на секунду мелькнул страх, но, увидев, что угрозы вроде бы нет, он расслабился. Молча уселся за столик рядом, принял порцию шашлыка, которую пододвинула ему Юка, хлеб – и с голодным урчанием, словно волчонок, вгрызся в мясо.

– Ну и откуда ты такой? – дождавшись, пока пацан поест, спросил Добрынин. – Тебя как зовут-то?

– Данька я, – шмыгнув носом, ответил парень. – Родкины мы…

И услышав это имя и эту фамилию, Добрынин вновь, во второй раз за один вечер, растерялся… Пригляделся – и впрямь! Он и есть, тот самый Данька! Такой же белобрысый, такой же лопоухий! И на виске слева мелкий шрам! Это ведь он, этот пацан, помог ему тогда под Ульяновском! Да как помог! Такой план завернул – хоть стой, хоть падай! С юмором, да с огоньком!.. Да, это было в другой реальности, в другой временной петле, но… не значило ли это, что в теперешнем времени парень поможет и Данилу-младшему?

– Куда путь держишь, Данька Родкин? – справившись с собой, спросил Добрынин. – И почему один? Почему без защиты? Радиация вокруг – ты, вообще, знаешь об этом?..

Мелкий молчал, только носом пошмыгивал. Шмыгнул раз, шмыгнул другой – и вдруг словно прорвало. Захлюпал носом, заплакал тихонечко, размазывая по пыльной физиономии слезы, тут же превращающиеся в грязные разводы на щеках и потеки на подбородке…

– Ох ты… Ну… Ты это… Да успокойся ты, все ж нормально теперь… – неловко забормотал Добрынин, не зная, с какого бока подступиться к пацану.

Юка, сердито сверкнув на него глазами, взяла дело в свои руки, и вскоре парень, успокоившись, и умяв две порции шашлыка, уже рассказывал свою историю. И слушая его, Добрынин только головой качал да руками в растерянности разводил. Юка же так и вообще развела сырость, хоть саму утешай.

И было от чего.

* * *

Сначала бабка умерла, потом дед. Потом, через совсем недолгое время – батька. Барбос убежал, кота Сухарика съели – кот в хозяйстве скотина ненужная. Остался Данька с одной мамкой да двумя братишками. Младшему три года, среднему – семь. Данька самый старший, двенадцать ему. Младший все время кушать просит, за юбку цепляется, пальцем в рот тычет. Средний ружье ножиком вырезает, голубей стрелять хочет. А что голуби? Пролетит раз в день – и то мимо деревни. Голуби об эту пору наученные…

Мать с голодухи тоже слегла. Нечего есть – корова еще осенью околела, свинью зарезали среди зимы. Хлеба нет. Картошка – отрава. Зеленая, в глазках, с толстенной кожурой – Данька такой и не видывал отродясь. Радиация.

Голодно в поселке. То мужика на кладбище везут, то бабу, а то сразу двоих. Умер сосед справа, дед Семен. Умерли тетка Лена с дядькой Петром – соседи слева. После них девчонка осталась, десяти лет – и она недолго прожила. Напротив – целая семья, в одну ночь. Мамка с ума сошла – как выдержать, когда твой ребенок голодным криком заходится? Убила дочку – а отец ее саму порешил. После уж нашли его в петле в сенях. Сняли – и туда же, на погост.

Горе.

Думает Данька – как быть? Он самый крепкий в семье. Отец, когда умирал, так и сказал – ты, Данька, теперь хозяин. Думает день, думает другой. От голода голова кружится. Устанет – приляжет на диван, полежит. Снова думает. Что делать? Где хлеба достать?

Вышел на улицу. Через два дома на завалинке мужики сидят, про Ставрополь говорят. Большой город, Ставрополь – но пусто ныне. Говорят: упала туда бомба новой конструкции. Все умерли – но город целый остался. Все цело – магазины, амбары, склады. Лежит в магазинах мука, хлеб, консервы – ешь, не хочу! И заразы нет – выветрилась. Благодатный край! Вот только добраться трудно. Туда тыща километров, обратно тыща километров. Как попасть?

– С караванами. С караванами надо! – поучает дед Андрей. – В помощники наняться – так и доехать.

– А назад? – мужики голову чешут. Туда можно – назад как? Но надо ехать. Не поедешь – смерть.

Долго слушал Данька. Спросил:

– А мне можно с вами?

– И ты ехать хочешь? – удивляются мужики.

– А что? Мы, Родкины, народ ушлый. Залезу на крышу – меня и не заметят.

Смеются мужики.

– Ишь, шустрый… Придется тебе еще дома посидеть. И не такие пропадают, не возвращаются…

Не верит мужикам Данька. Как живой перед глазами город Ставрополь. Магазины, амбары, склады. Ешь – не хочу! И зараза выветрилась. Видит Данька ангары, коробками полные – ничего не боится. Не страшно ему неизвестное, другое страшно. Младший пищит, есть просит, средний туда же. Мать хворая. А в погребе – двадцать консервов да банка с компотом. И все. Год живи как хошь. Проешь – где возьмешь?

Крепко задумался Данька. Снова думает день, думает другой. Мать суп наварила – одна консерва на огромную кастрюлю воды. Похлебал – кажись и сил прибавилось! Сразу уверенности почувствовал. Решил: еду.

А к вечеру, как на удачу, караван пришел. Четыре машины больших и две маленьких. Большие – УРАЛ, малые – УАЗы. Большие машины, надежные – у Даньки отец на таких работал, нахваливал. Надежные – значит точно доедет!

Повертелся вокруг них Данька, поспрашивал. Едут в Астрахань, дорога не близкая. По пути! От Астрахани до Ставрополя рукой подать – специально бегал домой, атлас школьный смотрел. Вернулся опять к машинам. Мальчонка на побегушки? Нет, не нужен. Своих не знай куда девать. Опечалился Данька – да ненадолго. Глядь – у крайнего УРАЛа лесенка на крышу есть. Залезть туда – кто заметит?

Мать на кровати стонет. Рот открыла, дышит во всю грудь, воздух глотками хватает. Младший, Сашка, рядом ползает. То справа подползет, то слева. Кулак сосет, есть просит. Средний, Мишка, ружье выстругал, пошел на двор, голубей смотреть. Данька в дом вошел, насупился – сам себе так взрослее кажется.

Подошел к кровати.

– Что, мам, как ты?

– Что-то плохо мне сегодня, сынок…

Постоял Данька, посопел. И не хочется мать с братишками оставлять – а надо. Сказал:

– Хочу в Ставрополь за едой ехать. Мужики говорят – много там всего, бери чего хошь. Склады полны. Полки магазинов ломятся. И нет никого, пустой город. Привезу мешка два – год сыты будем.

Серьезно сказал, по хозяйски, основательно.

Мать голову повернула, смотрит удивленно:

– Иль придумал чего?.. Ставрополь – он эвона где!

– Тыща километров. Караван туда идет. С ними доеду.

– А не вернешься?..

– Не бойся, мам, вернусь.

– Ну смотри. Только на крышу не лезь, пожалуйста тебя прошу. Сорвешься – весь переломаешься.

Мать головой качает – страшно ей. И сына отпустить страшно – и оставить страшно. Оставишь – точно смерть. А ну доедет?..

Поднялась, постанывая.

– Собрать тебя надо.

Собрался Данька. Школьный рюкзачок давно уж в углу валявшийся выпотрошил – в походный разряд перевел. Три мешка дерюжных свернул, веревочкой перевязал – для еды. Накидает полны, назад вернется – вот радости-то будет! Противогаз обязательно, Л-1 отцовский в сенях, веревочки – комбез подвязывать, фильтров три штуки – дорога долгая. Дозиметр старый, но еще работает, хоть и врет иногда. Ножик перочинный – у брата забрал. Мишка скуксился было – про Ставрополь услышал, тут же обо всем позабыл. Даньке оружие нужнее, он за хлебом поехал. Долго по двору ходил, по дому шарил. В чужие края ехать – нужно и на продажу чего захватить. Двор пустой, дом пустой – все продали, на хлеб обменяли. Голод! Нашел в шкафу в дальнем углу шаль бабкину, из города Оренбурга – в рюкзак. Нашел в мастерской набор отверток, под верстаком завалялись – в рюкзак. Нашел дедовы носки шерстяные, почти новые – в рюкзак. В дороге все сгодится.

Долго в погребе стоял, глотал слюни голодные. Ящик с консервой – вот он. Бери банку, вскрывай, да ешь! Трескай за обе щеки. А к концу недели спустится мамка за банкой, суп варить – а там пусто. Сначала Сашка помрет, потом Мишка. Потом и мамка. А может наоборот.

Не стал много брать. Взял три штуки – осталось пятнадцать. Ничо. Им бы до возврату продержаться.

Вышел на улицу. Мужики через дом опять про Ставрополь говорят. Склады там – во! Магазины – во! По края полны! И хотят ехать – да как? Караванщикам лишние рты не нужны.

– А ты, Родкин, куда собрался?

Молчит Данька, не говорит. Скажешь – ну как донесут караванщикам? Как тогда на крышу лезть?

Вот и машины. Вокруг люди снуют, к отъезду готовят. Один колеса смотрит, двое в мотор лезут. Вокруг охранник ходит – в броне, с автоматом. Смотрит хмуро по сторонам. Зазеваешься, увидит – стрельнет! Страшно!

Спрятался Данька в кустах у дороги. Караулит. Сердце в ушах ухает, в горле сухо. Как лезть? Машина большая, зазеваешься, сорвешься – раздавит!

Тронулся караван. Заревели двигатели, пустили дым черный. Закрутились колеса, каждое – выше Даньки. Пошли. Данька к земле приник, глаза страхом застит. Прошла первая, за ней другая, третья. Последний – УРАЛ с лесенкой. Стукнуло Данькино сердце, волосы на голове так и поднялись. УРАЛ машина огромная, земля под ней сотрясается. И бросился Данька за ним, как заяц от охотника! Догнал, вцепился в лесенку, споткнулся… Думал – все, ажно дух захватило! Но нет, выдержали руки. Раз, два, три – и на крыше. Родкины – они всегда ловки были. На деревья в гнезда за яйцами лазил – не падал. А тут – упасть?

Забрался – сердце от восторга колотится! Влез! Ну – в добрый путь!

Долго ехали. Весь день, весь вечер. Местами медленно, тряско, местами – шибко, аж дух захватывает. Крыша дрожит, раскачивается, упадешь – переломаешься! Сидит Данька за трубу уцепившись, по сторонам смотрит. Направо – вещи невиданные, налево – вещи невиданные. Он в своем селе и не глядел такого. Машины на обочинах – ржавые. Столбы у дороги – кривые. Деревни – серые, безлюдные. Вот где смерть косой прошла… У них в селе человек полтораста, а здесь – пусто, голо, жутко. А как через реку огромную по рельсам машины повезли – так и вовсе со страху чуть вниз не слетел.

К ночи стали. Поле вокруг, вдалеке сельцо маячит. Ни огонька там – пусто. Радиация небольшая – дозиметр чуть пощелкивает, малую цифру в окошке кажет. Можно и маску снять.

Ночь прошла, Данька на крыше проспал. Хорошо на крыше! Звезды в небе, поле вокруг. Тишина, мысли всякие. Опять Ставрополь перед глазами стоит. Полки едой ломятся. Хлеб, консервы, напитки разные. Пробовал Данька, раз, сок из пакета – вкуснотища! Ничего вкуснее на едал!

Утро встало. Вышли из машин караванщики, стали в путь собираться. Костер запалили. Один банки вскрывает, другой хлеб режет. Заурчало у Даньки в животе кажись на всю округу. Двенадцать лет на свете живет – а когда вволю ел и не помнит. Смотрит во все глаза – богато у торговых людей. Загляделся, потянуло его вперед, повело к костру, к пище сытной. Авось не обидят мальчишку?

Слез по лесенке, к костру пошел. К людям. Удивились они – откуда таков? Обступили, кричат, вопросы задают. Кто, откуда взялся, как пролез? Рассказал Данька про крышу. Всполошились караванщики. Мальчишка день ехал, ночь спал, охрана не видела! Вызвали старшего охранщика, стали кричать, пальцами в Даньку, в крышу тыкать. Тот отбрехивается – не было такого и все. Данька уж и не рад что на землю слез. Ссадят. Ей-богу ссадят. Оставят тут на погибель.

Заплакал, носом зашмыгал.

– Возьмите меня с собой. Ем я мало, работать могу много. Не пожалеете.

– Говорил тебе – нельзя! Своих хватает! – подступает старший караванищик. – Не послушал! Обманом пролез! Четыреста километров тебя тащили! Каждого подбирать – не напасёшься!

Сказал, будто весу в нем – тонна. Сорок кило не будет – какая от них техники убыль? Машина огромная – его, комара, и не заметит.

Очерствело сердце у людей. Никого не жалко. Дали Даньке консерву, аптечку. Показали село вдалеке.

– Туда иди. В прошлый раз шли – дед там живой еще был. Приютит ненадолго. Не можем мы тебя. В другой раз будешь знать, как по крышам лазить.

Пошел.

Идет по полю. Идет, идет – присядет отдохнуть на кочку. Посмотрит – далеко еще. Накормили бы – так живей дело пошло. Одно хорошо – дармовая банка тушенки в рюкзаке лежит, сердце греет. Четыреста километров проехал, считай – полпути одолел, а запас свой не тронул. Да еще и с прибытком. Ничо, терпимо пока, голова только кружится и брюхо сосет. Думает: авось живой еще дед. Авось и накормит. Много ль ему надо? Корку хлеба в воде размочить, две ложки из консервы ковырнуть – вот и сила пришла, хоть десять, хоть двадцать километров топай.

Дошел наконец. Солнце высоко, полдень. Жарко в комбезе, Данька потом обливается. Посмотрел на дозиметр – чуть выше нормы. Снял, в рюкзак засунул.

Село пустое, мертвое. Прошел по центральной улице из конца в конец. Дома серые, дождем облитые, ветром обдутые. Хозяйской руки нет. Где старика искать? Присел на завалинку – думать. Сидел-сидел – глаза слипаться начали. Открыл, посидел немного, ворочая в голове думы тяжелые – опять закрылись. Вспомнил про мамку, про братиков, вздохнул: как они там одни? Их жалко – а себя и того жальче. Забрался за четыреста верст от дома – куда теперь идти?

Упала Данькина голова на грудь, заплакал он тихо, слезы по щекам размазывая. Долго плакал. Задремал. Поплыло его тело кверху, легкость почуяло. Летит. Смотрит: вот она, деревня родная. Во дворе Мишка с ружьем стоит, голубя караулит. Еще два у ног валяются. Увидел старшего брата, прицелился.

Всполошился Данька:

– Ты что, Мишка, обалдел с голодухи? Это ж я, брат твой!

Иль не услышал Мишка, иль еще чего. Выстрелил из ружья своего деревянного – Даньке прямо в крыло! Грохнулся Данька об землю, закричал… и проснулся.

Огляделся – все так же пусто вокруг. Вздохнул. Чего сидеть, горевать? Попал в переплет – так выкручивайся! Иль он девчонка, слезы лить?

Зашел в дом, осмотреться. Пусто, шаром покати. Дом за домом осмотрел все село. В последнем и старика нашел. Мертвый старик, давно уже. Как лежал на кровати – так и лежит, не встал больше. Осмотрел Данька и его хозяйство – дом, сарай, погреб. Нашел-таки съестного, обрадовался!

Достал атлас из рюкзака. Шестьсот километров – путь неблизкий. Подкормиться бы надо… На радостях вскрыл банку, половину отъел, остальное спрятал – когда еще еды найдет?

Вышел на дорогу. Посмотрел направо, посмотрел налево. Повернулся – и зашагал на солнышко. На юг ему. На юге Ставрополь.

Долго шел. День прошагал, ночью в овраге в поле ночевал. Тепло на улице, можно и так. Родкины – они привычные. Потом опять день шагал, к ночи в домик обходчика у железной дороги забрался. Опять голод. Открыл рюкзак, посмотрел на полбанки – так и хлынули слюни голодные, заполнили рот, в горло потекли. Смотрел, смотрел – закрыл. Нельзя. Терпи маленько. Когда еще еду найдешь? Три банки у него, да еще полбанки, да сухарей две буханки у деда нашел. Все. А идти далеко, за два дня немного одолел. Засунул рюкзак под лавку, от греха, сам на другую лег. Спи. В Ставрополь придешь – отъешься.

Ночью дождь пошел. Ревел ветер за стеной, грохотал жестью на крыше, хлестал косыми струями по стеклу, невесть как сохранившемуся. Съежился Данька в углу, в темном домике путевого обходчика, смотрел в окно на непогоду. Один в целом мире, за полтыщи верст от дома. Страшно, тревожно, сердце заходится – как в такую даль доберется? Или повернуть? Дорогу помнит, должен дойти, небось не пропадет. Ан нет, нельзя назад. Братишки маленькие, он один мужик в семье. Поехал на заработки – должен с прибытком вернуться.

Закончилась гроза, уснул.

Утром, спросонья, подхватился с лавки – за стеной чудовище страшное ревет, по рельсам стучит. Слышал он про чудовищ от караванщиков. Появились в мире монстры страшные, жрут людей без разбора, взрослых мужиков на части рвут! Мальчишку им заглотить – раз плюнуть!

Вспорхнуло сердце воробышком, дернулся к окну, выглянул – а это поезд мимо идет! На юг! Встрепыхнулся Данька, вскочил, рюкзак из-под лавки выдернул, маску кой-как напялил! Выскочил на улицу, побежал вдоль насыпи! Эх, зацепиться бы за поезд – враз бы домчал!

Серьезный поезд, большой. Вагоны огромные, в заклепках. Наружу пушки торчат. На платформах танки мелькают – сила! Дернулся было Данька за поручень уцепиться – да сорвались руки. Так и полетел он с насыпи кубарем.

Упал в бурьян, рюкзак в одну сторону, сам в другую. Долго лежал, дух переводил. Встал, осмотрел, себя ощупал – цел вроде. Эх, не удалось зацепиться. А то бы с ветерком еще километров триста. Что за негодь такая.

Пошел пешком.

Шел полдня, в середине к деревне вышел. Пустая деревня – такая же как и многие. У крайнего дома, в канаве, баба с ребятами сидит. Плачет тихонько. Рядом – мужик на спине валяется. Волосы колтуном, борода нечёсана, глаза потухшие в небо смотрят. Ребята – мал-мала меньше, прижались к ней с обеих боков. Один кулак грязный сосет, другой на мужика во все глаза смотрит. Непонятно ему – почему лежит, почему не шевелится?

Качается баба из стороны в сторону, приговаривает:

– Куда ж мы теперь с вами, детушки… Дома нет, кормильца нет… Ничего нет. Пропадем с голода…

Постоял Данька рядом, посмотрел. Ему тяжело – а тут и вовсе горе страшное. Открыл рюкзак, вынул консерву и буханку сухую, положил рядом с мужиком на траву. Повернулся – и дальше пошел. Эх, время… Бедовое время, страшное.

Снова шел полдня до вечера. Устал. Снова голод брюхо терзает. Разделилось в нем два человека. Один говорит – дурак, зачем консерву отдал? И им не поможет – и сам помрешь! Другой говорит – правильно отдал, глядишь продержаться неделю. А там и к людям выйдут. Жалко Даньке консерву и буханку. Но вспомнил двух ребят около бабы – и сразу плохого как ветром сдуло. Такие же братишки у него. Я здесь помог – глядишь, и моим кто поможет!

К ночи набрел на деревню. Зашел осторожно в крайний дом, на ощупь. Темно в доме. Половицы поскрипывают, на чердаке завывает кто-то – не то ветер, не то домовик. Про домовиков батька сказывал – хорошие они, если дом ухоженный. А если брошено жилье, нет человека – то и домовик злой, вредный.

Шепчет:

– Пусти дедушка переночевать. Я вреда не нанесу. Полежу отдохну, утром уйду. Можно?

Слушает – затихло наверху. Наверно можно, раз не воет больше.

Пробрался осторожно в большую комнату – главный зал. Нащупал мягкое – диван. Спичек нет, фонаря нет – плохо. Положил рюкзак на пол, сам на краешек дивана. Пустой дом, чего бояться? Переспит – и дальше. Брюхо голодное руками прижал – нельзя сейчас есть. Ночь перетерпит, заспит – во сне есть не хочется. Завтра день опять идти, завтра утром поест, сил прибавит.

Уснул.

Утром с первыми лучами проснулся. Заглянуло солнце в окошко – Даньке прямо в глаз лучиком. Зажмурился он, чихнул. Глаза открыл – мать честная! Лежит он на диване, напротив через комнату – кресло стоит. А в кресле том – мужик сидит, на него смотрит! Лицо страшное, оскаленное, кожа синюшная, глаза навыкате. Да не живой мужик, мертвый! Всю ночь с мертвецом в комнате проспал!

Подхватился Данька – и вон из дома!

Долго бежал. Ушли все силы. После опомнился – а рюкзака-то и нет. Забыл! Вот беда так беда!

Подкосились у Даньки ноги. Сел у обочины, заплакал. Назад вернуться – ни за что в дом не войдет. Жутко! Не мертвяк ли ночью на чердаке выл? А ну как снова оживет? Зыркнет на него глазами мутными, ухватит рукой костлявой, да как спросит:

– А что ты в моем доме делаешь?! Воровать пришел? А вот сейчас заглочу тебя с потрохами – увидишь тогда, как по чужим домам шляться!

Нет, не сможет он. Пропал рюкзак – не воротишь.

Пало на Даньку горе страшное. Придавило к земле, притиснуло. Еды нет, воды нет – ничего нет. Только дозиметр с противогазом остались. Как полтыщи верст одолеть? Ложись у обочины и помирай. Раз дернулся назад, два дернулся – но мертвец проклятый перед глазами стоит. Поплелся куда глаза глядят, ногами бахил пыль загребая, кулаками слезы размазывая.

Недолго шел. Час прошел, глядь – село. Постоял у околицы, посмотрел – люди. Подвело живот у Даньки. Голова кружится, в ногах слабость. Что делать?

Пошел по домам – руку тянуть. Плохо выходит. Деревня бедная. Люди голодные. Свои не кормлены – а тут этот шастает. Смотрят на него – будто заразный он. Гонят так – будто всю жизнь его ненавидели.

Отошел было Данька – снова вернулся. Из крайнего дома на улицу ведро плеснули. До крайней нужды дошел – присел на корточки, принялся в траве густой шарить. Авось съедобное выкинули?

Нащупал – бумажка. Еще нащупал – железка непонятная. Снова нащупал – корочка хлебная. Поднял, обдул губами, о майку вытер. Не заболеть бы с нее – не знай кто выкинул, да на земле валялась. А рот голодный уже сам разевается, язык голодный к корочке тянется. Ничо, авось с хлеба не захвораешь.

Захрустела косточка на губах, потекли в глотку голодные слюни. Раз – и нету корочки, будто и не было.

Поднялся Данька с колен, повернулся – и дальше пошел.

Шел долго. Верста с верстой складывается, километр с километром. Плохо Даньке, голодно. Пройдет сто шагов – сядет, отдохнет. Еще сто шагов – снова отдыхай. Рюкзак с консервой перед глазами дразнится. Теперь бы вернуться – не побоялся бы мужика мертвого. Вгрызся бы в него, отобрал рюкзак. Да уж поздно. Где та деревня – не помнит от голода.

Глядь – перепелка на дорогу выскочила. Трясет хвостом, на лапку припадает, за собой зовет. Смекнул Данька – неспроста. Вокруг себя глядеть начал. Наткнулся на гнездо, там – три яйца маленьких. Обрадовался! Разбил одно, выпил, разбил другое, выпил, разбил третье. Разом сил прибавилось, снова вперед зашагал. Перепелка летает вокруг, кричит – а Даньке что до нее? У него смерть голодная перед глазами.

К вечеру дошел в село. Село крупное, у большой дороги стоит. В селе – торг. Народу!.. Начал по рядам ходить, смотреть. Интересно! Здесь оружием торгуют – да не двустволками, как у батьки, настоящим. Там – противогазами, фильтрами. Кто-то снадобья выставил, кто-то одежду, кто-то патроны или еду. Ходил, смотрел, слушал – кой-чего понял. Местные – по всему видать – в достатке. Ярмарка на триста верст вокруг одна. Селяне ее всем миром держат, с нее кормятся. Путников на ночлег пускают, обратно плату берут. Задумался – почему так? Почему несправедливость? Кто с голоду пухнет, а кто ест каждый день. Думал, думал – понял. Дорога большая через село проходит. Караваны часто ездят, путники ходят. Приспособились местные. Жалко стало Даньке свою деревню. Кабы и через нее дорога большая шла – может и не помер батька. И Барбос бы не убег. Защипало снова в носу – но сдержался. Не время щас. Без ничего остался, думать надо, как хозяйство поправить.

Что думать. Одному торговцу ведро поднес, другому с дровами помог, третьему ящик подержал. Четвертый покосился недоверчиво – прогнал. Не обиделся Данька. Уже забренчало в кармане – три патрона побольше, остроконечные, два поменьше, на первые похожи, и два совсем маленькие, с тупой пулькой. Уже можно жить!

На ночь устроился под КАМАЗом, снутри колеса. Банку заветную перед сном умял – доволен. За место платить – больно жирно, не по его средствам. Сто крат лучше консерву купить. А то и запрятать пульки, походить по рядам с утра, поклянчить. Авось кинут кусок-другой. Эх, мешков нет, все у мертвяка остались. Набрал бы банок – и снова в путь.

Утром снова меж людьми ходил. Слушал. Торг, оказывается, не каждый день. В неделю два-три дня, с пятницы на воскресенье. Обеспокоился Данька – сегодня день, да завтра день, после закончится. Нужно быстрее набрать! Заново начал по рядам бегать. Проще пошло – со вчера уж знают его торговцы, улыбаются. Снова помогал, как двужильный до самого вечера, за день не присел. Здесь патрон, там патрон – набрал к ночи сорок штук! Купил банку за три патрона, залез где ночью ночевал, снова наелся от пуза. Захорошело, сил враз прибавилось! Снова показалась дорога по силам. Засунул руки в карманы, пульки крепко сжал в горсти – богатство! Начал подремывать. Вдруг – что такое? Дергает его кто-то за ногу. Выглянул из-под машины – трое стоят. Один таким же возрастом, двое помельче.

– Ты чо здесь? Наш хлеб отбиваешь!

Нахохлился Данька.

– Че эт твой. Место не куплено. Кто хошь тот и работай.

– Вылазь!

Вылез Данька. Стоят против него трое – местные. Сытые, силушкой не обиженные. Бить начнут – что делать?

– Чо наработал? Отдавай половину.

Зло взяло Даньку. Сытый голодного не разумеет. Живут, горя не знают, папка-мамка их кормят. Сами не работают – не видал он их день на торге! – и другим не дают.

– А вот такого не хошь? – вытянул правую руку вперед и левой поперек нее, мотню показал.

– Дай ему, Кирюха, – говорит один. – Чтоб неповадно было…

– Наш хлеб отбивает! – подначивает другой.

Кирюха рукава засучивает.

– Щас научим тебя правилам…

Остервенился Данька. Своим трудом заработанное – как отдать? Толкнул Кирюху, навалился сверху. Сильней Кирюха, плотнее, ест хорошо – но Данька как голодный крысеныш в него, прямо в шею, вцепился.