Лучшие рассказы Гейман Нил
– Здравствуй, Вернон.
Толстяк говорит:
– Здравствуй, Мисси. Хочешь вернуться к нам на работу?
Видимо, это доктор – слишком большой, слишком круглый, слишком роскошно откормлен для Пьеро и недостаточно застенчив для Панталоне. Он рад видеть Мисси, его лицо восторженно кривится, она улыбается ему, и я ревную: острая боль пронзает сердце (в кармане у Мисси, в прозрачном пакетике для сэндвичей), острее, чем когда я проткнул его шляпной булавкой и приколол к двери.
Кстати, о сердце. Мисси вынимает его из кармана и показывает патологоанатому Вернону.
– Знаешь, что это такое?
– Сердце, – говорит Вернон. – У почек нет желудочков, а мозги больше и мягче. Откуда оно у тебя?
– Я тебя хотела спросить. Не отсюда разве? Ты считаешь, это оригинальная валентинка? Человеческое сердце, прибитое к моей входной двери?
Он качает головой:
– Я тут ни при чем. Может, вызвать полицию?
Она качает головой:
– С моей-то удачей, они решат, что я серийная убийца, и отправят меня на электрический стул.
Доктор открывает пакет и тычет в сердце короткими толстыми пальцами в резиновой перчатке.
– Орган взрослого здорового человека, который явно заботился о своем сердце. Вырезано умело. Работа специалиста.
Я с гордостью улыбаюсь и склоняюсь над столом – хочу сказать пару слов мертвому старику с мозолистыми пальцами контрабасиста и вскрытой грудиной.
– Уходи, Арлекин, – бормочет он – тихо, чтобы не расстроить Мисси и своего доктора. – От тебя одни неприятности. А нам тут не нужны неприятности.
– Замолчи, – говорю я. – Где пожелаю учинить неприятности, там и учиню. В этом мой смысл. – Но на мгновение внутри поселяется странная пустота: я тоскую, почти как Пьеро, а это не дело для Арлекина.
О, Мисси, вчера я увидел тебя на улице, ты вошла в «Супервэлью: продукты и все прочее от Эла», и я пошел следом, переполненный буйной радостью и восторгом. В тебе я узнал человека, который сможет меня изменить – избавить меня от меня. В тебе я узнал свою любимую, свою Коломбину.
Я не спал этой ночью, я перевернул город вверх дном, сбивая толковых с толку. Моими стараниями три непьющих банкира выставили себя дураками, домогаясь трансвеститов из «Ревю и бара мадам Зоры». Я проникал в спальни к спящим – невидимый, невообразимый, – по карманам, под подушки, по разным щелям украдкой раскладывал свидетельства таинственных и экзотических похождений и представлял себе, как будет весело, когда наутро кто-то найдет посторонние кружевные трусики в пятнах засохших секреций, кое-как спрятанные под диванной подушкой или во внутреннем кармане респектабельного пиджака. Но воодушевление бежало от меня, и мысленным взором я видел только лицо Мисси.
О да, влюбленный Арлекин – жалкое зрелище.
Интересно, что она сделает с моим подарком. Одни девчонки топчут мое сердце, другие гладят, целуют, наказывают всевозможными ласками, а потом возвращают мне. Третьи даже не видят его.
Мисси забирает сердце у Вернона, кладет обратно в пакет и слепляет края.
– Может быть, сжечь его? – спрашивает она.
– Может быть. Ты знаешь, где печь, – говорит доктор, возвращаясь к мертвому музыканту на столе. – И я, кстати, серьезно насчет работы. Мне нужен знающий ассистент.
Мне представляется, как мое сердце возносится к небу дымом и пеплом, накрывая собою весь мир. Не знаю, нравится ли мне эта мысль, но Мисси сжимает зубы, качает головой и говорит «до свидания» патологоанатому Вернону. Она сует сердце в карман, выходит наружу и идет по кладбищенской дороге назад в город.
Я мчусь вприпрыжку, опережая ее. Поболтать – это славно, решаю я и, верный своему слову, притворяюсь согбенной старухой, спешащей на рынок: костюм в алых блестках спрятан под темным потертым плащом, лицо под маской скрыто в тени капюшона. В конце кладбищенской дороги я выступаю вперед и преграждаю путь Мисси.
Замечательный, чудный, волшебный я. Я обращаюсь к ней голосом древнейшей из старух:
– Милая девушка, не пожалей медной монетки для несчастной старухи, и я открою тебе твое будущее, и твой взгляд засияет радостью.
Мисси останавливается. Достает кошелек, вынимает долларовую купюру.
– Вот, возьмите.
Я хочу рассказать ей про таинственного мужчину, которого она встретит, он будет одет в красное с желтым, лицо скрыто под маской, он пробудит в ней трепет желания и станет любить ее вечно, и никогда – никогда – не бросит (ибо нельзя сообщать своей Коломбине всю правду), но вместо этого вдруг говорю старым надтреснутым голосом:
– Ты когда-нибудь слышала про Арлекина?
Мисси задумывается. Потом кивает:
– Да. Персонаж итальянской комедии дель арте. Носит маску и костюм в разноцветных ромбах. Он же клоун, да?
Я качаю головой в тени капюшона.
– Не клоун. Он… – Я вдруг понимаю, что сейчас скажу ей правду, и глотаю слова, притворяюсь, что кашляю, – у старух часто бывают приступы неудержимого кашля. Может, это и есть пресловутая сила любви. Не помню, чтобы меня беспокоило такое с другими женщинами, которых я вроде бы любил, – с другими Коломбинами, которых мне доводилось встречать за столько веков.
Я смотрю на Мисси глазами старухи: чуть за двадцать, губы, как у русалки, полные, четко очерченные и уверенные, и серые глаза, и напряженный взгляд.
– Вы хорошо себя чувствуете? – спрашивает она.
Я кашляю, брызжа слюной, потом снова кашляю, хватаю ртом воздух.
– Хорошо, моя милая. Спасибо.
– Вы говорили, что предскажете мне будущее.
– Арлекин подарил тебе сердце, – слышу я свой голос. – А пульс его ты должна обнаружить сама.
Она озадаченно смотрит на меня. Я не могу измениться, не могу исчезнуть, пока она смотрит, я застыл в этом обличье, злюсь на язык свой – этот трикстер меня предал.
– Смотри, – говорю я, тыча пальцем в сторону, – там кролик.
И она смотрит, и когда ее взгляд отпускает меня, я исчезаю – бамс! – прячусь, как кролик в нору, и когда Мисси поворачивается к старой гадалке, ее, то есть меня, уже нет.
Мисси идет дальше, и я скачу следом, но нет упругости в шаге моем, что была утром.
Полдень, и Мисси заходит в «Супервэлью: продукты и все прочее от Эла», покупает кусочек сыра, пакет натурального апельсинового сока и два авокадо, потом в «Банк Первого округа», снимает двести семьдесят девять долларов и двадцать два цента – все, что есть на депозитном счете, – а я иду за ней, сладкий, как сахар, и тихий, как надгробный камень.
– Доброе утро, Мисси, – говорит хозяин кафе «Солонка». У него аккуратно постриженная бородка, черная с проседью, пряная соль, и мое сердце екнуло бы, если б не лежало сейчас в кармане у Мисси, потому что этот человек, безусловно, ее вожделеет, и моя легендарная самоуверенность на секунду вянет и сникает. «Я Арлекин, – говорю я себе, – у меня костюм в разноцветных ромбах, и весь мир – моя арлекинада. Я – Арлекин, восставший из мертвых, дабы подшучивать над живыми. Я – Арлекин, в маске и с жезлом». Я насвистываю себе под нос, и моя самоуверенность восстает, вновь могуча и тверда.
– Привет, Харв, – говорит Мисси. – Мне, пожалуйста, жареную картошку и кетчуп.
– И все?
– Да. Будет самое то. И еще стакан воды.
Этот Харв – Панталоне, говорю я себе, – глупый купец, которого я должен разыгрывать, конфузить, обмишуливать и путать. Может, на кухне висит связка колбас. Я настроен весьма решительно: я восхитительно переверну этот мир и еще до полуночи уложу в постель соблазнительную Мисси – подарок себе, любимому, на День святого Валентина. Мне представляется, как я целую ее в губы.
В кафе есть еще посетители. Я развлекаюсь, меняя местами тарелки, когда едоки отворачиваются, но мне что-то не слишком весело. Официантка – худющая жердь с унылыми кудряшками, которые лезут в лицо. Она не обращает внимания на Мисси – очевидно, считает, что Мисси предназначена только для Харва.
Мисси садится за стол, достает из кармана пакет и кладет перед собой.
Харв-Панталоне подходит к ней, ставит стакан с водой, тарелку с жареной картошкой и «Томатный Хайнц 57 сортов».
– И нож для стейка, – говорит Мисси.
Харв уходит на кухню, и я ставлю ему подножку. Он чертыхается, и мне легчает, я снова похож на всегдашнего себя, и я шлепаю по заднице официантку, когда она проходит мимо столика, где сидит старый дедок и ковыряется вилкой в салате, читая газету. Официантка возмущенно смотрит на деда. Я хихикаю и понимаю, что мне как-то странно. Я хлопаюсь на пол, сижу.
– Это что у тебя? – спрашивает официантка у Мисси.
– Здоровая пища, Шарлин, – отвечает Мисси. – Содержит много железа.
Я заглядываю через край стола. Она режет мясо цвета печенки на маленькие кусочки, щедро поливает их кетчупом и накалывает картошку на вилку. А потом жует.
Я смотрю, как мое сердце исчезает в розовом бутоне ее рта. Моя шутка на День святого Валентина теперь не так забавна.
– У тебя малокровие? – спрашивает официантка, вновь проходя мимо столика Мисси с дымящимся кофейником.
– Уже нет, – отвечает Мисси, отправляя в рот очередной кусок сырого мяса, тщательно пережевывает и глотает.
И, доев мое сердце, она опускает глаза и видит меня, распростертого на полу. Кивает:
– На улицу. Сию секунду. – Встает и кладет десятку возле тарелки.
Она сидит на скамейке и ждет меня. На улице холодно и почти пустынно. Я сажусь рядом. Я бы скакал и прыгал, но теперь это глупо – я же знаю, что за мной наблюдают.
– Ты съела мое сердце. – В моем голосе раздражение, и меня это бесит.
– Да, – говорит она. – И поэтому я тебя вижу?
Я киваю.
– Сними маску, – говорит она. – Глупо выглядишь.
Снимаю маску. Мисси слегка разочарована.
– Не сказать, чтобы стало намного лучше, – говорит она. – А теперь дай мне шляпу. И палку.
Я качаю головой. Мисси снимает шляпу с моей головы, отбирает жезл. Она вертит шляпу в руках, тонкие пальцы мнут шляпу и сгибают. Ногти накрашены ярко-красным. Потом Мисси потягивается и широко улыбается. Поэзия покинула мою душу, и я дрожу на холодном февральском ветру.
– Холодно, – говорю я.
– Нет, – отвечает она. – Замечательно, великолепно, дивно и просто волшебно. Сегодня же День святого Валентина. Как можно мерзнуть в такой день? Прекрасное, сказочное время года.
Я опускаю глаза. Разноцветные ромбы бледнеют, сходят с моего костюма, он становится призрачно-белым, как у Пьеро.
– А теперь мне что делать? – спрашиваю я.
Она отвечает:
– Не знаю. Может, исчезнуть. Или найти другую роль… Скажем, влюбленного, что грезит и чахнет под бледной луною. Тебе нужна лишь Коломбина.
– Ты, – говорю я. – Ты – моя Коломбина.
– Уже нет, – отвечает она. – Вот оно, веселье арлекинады, правда? Мы меняем костюмы. Меняем роли.
О, как она мне теперь улыбается. Потом надевает мою шляпу, мою арлекинскую шляпу. Игриво бьет меня под подбородок.
– А ты? – спрашиваю я.
Она подбрасывает жезл: он летит по широкой дуге, красно-желтые ленты крутятся и вихрятся, а потом жезл точно, почти беззвучно падает в ее ладонь. Она упирает его в тротуар и плавно поднимается.
– У меня много дел, – говорит она мне. – Взять билеты. Погрезить о стольких людях. – Ее синее пальто, доставшееся ей от мамы, уже никакое не синее – оно ярко-желтое в красных ромбах.
Она наклоняется и целует меня прямо в губы, по-настоящему.
Громкий выхлоп автомобиля. Я испуганно вздрогнул, обернулся, а когда посмотрел вновь, ее уже не было. Пару минут я сидел на скамейке один.
Дверь кафе распахнулась, и выглянула Шарлин:
– Пит. Ты уже все?
– Все?
– Иди работать. Харв говорит, хватит курить. И потом, ты замерзнешь. Ноги в руки и марш на кухню.
Я уставился на нее. Она откинула с лица очаровательные кудряшки и мимолетно мне улыбнулась. Я поднялся, расправил белую униформу помощника на кухне и пошел следом за Шарлин в кафе.
«Сегодня День святого Валентина, – подумал я. – Скажи ей о своих чувствах. Скажи, о чем думаешь».
Но я ничего не сказал. Не решился. Просто вошел в кафе следом за ней – унылый образчик немого томления.
На кухне меня дожидалась гора немытых тарелок: я принялся сгребать объедки в мусорное ведро. На одной тарелке остался кусочек темного мяса и пара ломтиков картошки, залитой кетчупом. На вид почти сырое мясо, но я обмакнул его в загустевший кетчуп и, когда Харв отвернулся, сунул в рот и прожевал. Хрящеватое и на вкус как железо, но я все равно его съел, даже не знаю, зачем.
Капля красного кетчупа сорвалась с тарелки, упала на мой белый рукав и растеклась четким ромбом.
– Эй, Шарлин! – крикнул я. – С Днем святого Валентина! – И засвистал веселый мотивчик.
Другие люди
– Время здесь текуче, – сказал бес.
Человек с первого взгляда понял, что это бес. И понял, что здесь Ад. Ну а что еще это может быть.
Комната напоминала длинный коридор, и бес ждал у дальней стены, рядом с дымящейся жаровней. На серых каменных стенах висели предметы, которые, пожалуй, не стоит рассматривать вблизи, – это немудро и не внушает оптимизма. Потолок низко нависал, пол был до странности иллюзорен.
– Подойди ближе, – сказал бес, и человек подошел.
Бес был тощ и абсолютно гол. Все тело его покрывали глубокие шрамы, и, похоже, когда-то давно с него пытались содрать кожу. Ни ушей, ни признаков пола. У него были тонкие губы аскета и бесовские глаза: они видели много всего и зашли чересчур далеко – под их взглядом человек чувствовал себя ничтожнее мухи.
– И что теперь? – спросил он.
– Теперь, – сказал бес, и в голосе его не было ни печали, ни удовольствия, только страшное безжизненное смирение, – тебя будут мучить.
– Долго?
Но бес не ответил, лишь покачал головой. Он прошел вдоль стены, разглядывая инструментарий на крюках. В дальнем углу, у закрытой двери, висела «кошка-девятихвостка» из колючей проволоки. Бес благоговейно снял плеть со стены трехпалой рукой и вернулся к жаровне. Положил плеть на горячие угли и стал смотреть, как нагреваются хвосты.
– Это бесчеловечно.
– Ага.
Кончики плети уже накалились мертвым оранжевым блеском.
Замахнувшись для первого удара, бес сказал так:
– Со временем даже это мгновение станет нежным воспоминанием.
– Врешь.
– Нет, не вру, – произнес бес. – Потом, – прибавил он за миг до того, как опустил руку с плетью, – будет хуже.
Хвосты вонзились в спину с шипением и треском, разорвали дорогую одежду – обожгли, раскромсали, рассекли плоть, и человек закричал. Не в последний раз.
На стенах висело двести одиннадцать орудий пытки, и со временем он испытал на себе все до единого.
А когда наконец «Дочь Лазаря», которую он познал интимнейшим образом, была очищена от крови и водворена обратно на стену, на свое двести одиннадцатое место, человек прошептал разбитыми губами:
– И что теперь?
– Теперь, – сказал бес, – будет по-настоящему больно.
И было так.
Все, что сделал человек, – все, чего делать не стоило. Каждый обман – каждая ложь себе и другим. Каждая мелкая боль – и каждая большая боль. Все это вытянули из него, дюйм за дюймом, подробность за подробностью. Бес содрал все покровы забывчивости, ободрал всё до самой правдивой правды – и это было больнее всего.
– Скажи, что ты подумал, когда она вышла за дверь, – велел бес.
– Я подумал: «Мое сердце разбито».
– Нет, – сказал бес без ненависти, – ты подумал не это. – Он смотрел на человека равнодушно, и тот поневоле отвел взгляд.
– Я подумал: «Теперь она никогда не узнает, что я спал с ее сестрой».
Бес разодрал его жизнь на куски, на минуты, на страшные секунды. Это длилось сто лет или, может, тысячу – у них в этой серой комнате была целая вечность, – и под конец человек осознал, что бес не обманул. Муки плоти были добрее.
И это тоже закончилось.
И едва закончилось, опять началось по новой. Теперь пришло знание о себе, которого не было в первый раз, и от этого стало гораздо хуже.
Теперь человек говорил и ненавидел себя. Никакой лжи, никаких ухищрений и отговорок, не было места ни для чего, кроме боли и ярости.
Он говорил. Он больше не плакал. А закончив тысячу лет спустя, взмолился лишь об одном: пускай бес подойдет к стене и возьмет нож для свежевания, или железный кляп, или тиски.
– Еще раз, – сказал бес.
Человек закричал. Он кричал долго.
– Еще раз, – сказал бес, когда человек замолчал. Словно до этого не было сказано ничего.
Как будто чистишь лук. На сей раз, проживая свою жизнь опять, человек узнал о результатах своих поступков – поступков, которые совершал вслепую, не задумываясь о последствиях; о том, сколько боли принес он в мир – сколько вреда причинил людям, которых даже не знал, не встречал, не видел. Пока что это был самый тяжелый урок.
– Еще раз, – сказал бес тысячу лет спустя.
Человек сидел, скорчившись, на полу возле жаровни. Он легонько покачивался, закрыв глаза, и рассказывал историю своей жизни, и переживал ее снова, пока говорил, от рождения до смерти, ничего не меняя, ни о чем не умалчивая, глядя правде в глаза. Он раскрыл свое сердце.
Закончив, он еще долго сидел с закрытыми глазами, ждал, когда голос скажет: «Еще раз», – но ему ничего не сказали. Человек открыл глаза.
Он медленно поднялся на ноги. Он был один.
В дальнем углу была дверь, и под его взглядом она открылась.
В комнату вошел человек. У него на лице были написаны ужас, и высокомерие, и гордыня. Человек, одетый дорого и элегантно, неуверенно шагнул раз, другой и замер.
И увидев этого человека, он сразу все понял.
– Время здесь текуче, – сказал он новоприбывшему.
Странные девочки
ДЕВОЧКИ
Новый век
Она такая крутая, такая сосредоточенная, такая спокойная, и однако ее взгляд прикован к горизонту.
Тебе кажется, ты знаешь все, что можно про нее знать, в первый же миг после знакомства, но все, что ты якобы знаешь, – неверно. Страсть течет сквозь нее рекою крови.
Она отвернулась на мгновение, и маска соскользнула, и ты пал. Все твои завтра начинаются здесь.
Мама Бонни
Знаешь, каково это – кого-то любить?
И что самое трудное, самое поганое, хуже, чем «Шоу Джерри Спрингера», – ты не перестаешь его любить. Какой-то его кусочек всегда у тебя в сердце.
Теперь, раз она умерла, она старается помнить только любовь. Каждый удар воображает поцелуем, макияж, неумело скрывающий синяки, сигаретный ожог на бедре – это были знаки любви, решает она.
Ей интересно, как поступит ее дочь.
Ей интересно, кем станет ее дочь.
В смерти своей она держит торт. Тот самый торт, который она всегда собиралась испечь для своей малышки. Может, они испекли бы его вместе.
Сели бы за стол, все вместе, втроем, и съели бы этот торт, и улыбнулись бы, и квартирка медленно наполнилась бы смехом и любовью.
Так странно
Столько всего она отгоняла такого, чего не запомнит и даже подумать об этом не может, потому что тогда кричат птицы и червяки выползают из нор и всегда у нее в голове идет дождь, неспешная бесконечная морось.
Тебе скажут, что она уехала из страны, что у нее был для тебя подарок, но он потерялся и до тебя не дошел. Однажды в ночи зазвонит телефон, и голос – возможно, ее голос – что-то скажет, но ты не сумеешь истолковать, а потом в трубке затрещит, и связь оборвется.
Спустя несколько лет из такси ты увидишь в подворотне девочку, очень похожую на нее, но она исчезнет, пока ты уговоришь водителя остановиться. Ты больше никогда ее не увидишь.
В дождь ты всегда будешь думать о ней.
Тишина
Тридцать пять лет на эстраде – те, которые она признает, – и у нее от шпилек болят ноги, изо дня в день, но она может спуститься по крутым ступенькам на высоченных шпильках, а на голове у нее при том – замысловатый убор весом в сорок фунтов, она на шпильках ходила по сцене со львом, она, черт побери, могла бы пройти через Ад на шпильках, если потребуется.
Вот что помогало ей держаться, давало силу ходить, высоко держа голову: ее дочь; человек из Чикаго, который ее любил, хоть и недостаточно сильно; ведущий теленовостей, который десять лет снимал ей жилье и приезжал в Вегас не чаще раза в месяц; два мешка с силиконовым гелем; и то, что она береглась от солнца пустыни.
Скоро она станет бабушкой, уже совсем скоро.
Любовь
А потом так случилось, что один из них взял и перестал отвечать, когда она звонила ему на работу. И она позвонила по номеру, про который он даже не знал, что она его знает, и сказала женщине, взявшей трубку, что ей страшно неловко, но поскольку он больше с ней не разговаривает, нельзя ли ему передать, что ей все-таки хочется получить назад свои черные кружевные трусики, которые он забрал, – сказал, они пахнут ею, пахнут ими обоими. Да, кстати, сказала она, поскольку женщина в трубке хранила молчание, нельзя ли сначала их выстирать, а потом выслать ей почтой? У него есть ее адрес. Весело покончив с делами, она забывает его полностью и навсегда и переключается на следующего.
Когда-нибудь она разлюбит и тебя. Твое сердце будет разбито.
Время
Она не ждет. Не совсем. Просто годы уже ничего для нее не значат, сны и улица больше не задевают ее.
Она остается на краешке времени, непреклонная, целая и невредимая, за пределами, и однажды ты откроешь глаза и увидишь ее, а потом – темноту.
Никакой она не жнец. Нет, она выдернет тебя нежно, как перышко или цветок, чтоб украсить прическу.
Гремучая змея
Она не знает, чья это была куртка. После вечеринки куртку никто не забрал, и девчонка решила, что куртка ей очень идет.
На куртке написано «ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ», но девчонке не нравится целоваться. Многие – и мужчины, и женщины – говорили ей, что она красивая, но ей непонятно, что они имели в виду. Из зеркала на нее не смотрит красота. Лишь ее лицо.
Она не читает книг, не смотрит телевизор, не занимается любовью. Она слушает музыку. Встречается с друзьями. Катается на «русских горках», но никогда не кричит, если вагончик падает или кренится и ныряет вверх тормашками.
Если ты скажешь, что куртка твоя, она просто пожмет плечами и отдаст тебе куртку. Да ей все равно, абсолютно все равно.
Золотое сердце
…фразы.
Сестры. Вероятно, двойняшки, быть может, двоюродные. Чтобы сказать наверняка, надо взглянуть на свидетельства о рождении – настоящие, а не те, что они предъявляют, когда получают удостоверения личности.
Вот на что они живут. Входят, берут, что им нужно, выходят.
Никакого шика. Просто бизнес. Говоря строго, может, не всегда законный. Просто бизнес.
Для такого они слишком умны, слишком устали.
У них общая одежда, косметика, парики, сигареты. Неугомонные хищницы, они отправляются на охоту. Две головы. Одно сердце.
Иногда они даже договаривают друг за друга начатые…
Дитя понедельника [53]
Стоя под душем, под водой, которая смывает все это, которая смывает всё, она понимает, что было самым ужасным: там пахло так же, как у нее в школе.
Она шла длинными коридорами, сердце нестройно колотилось в груди, и там пахло школой, и воспоминания вернулись.
Прошло всего – сколько? – шесть лет с тех времен, когда она запирала шкафчик и бежала в класс, когда наблюдала, как подруги плакали, злились и печалились из-за насмешек, прозвищ и тысячи бед и напастей, что преследуют беспомощных. Никто из них не зашел так далеко.
Первое тело она обнаружила под лестницей.
В тот вечер после душа, который толком не смыл то, с чем ей следовало покончить, она сказала мужу:
– Мне страшно.
– Чего ты боишься?
– Что я зачерствею на этой работе. Стану кем-то другим. Кого я не знаю.
Он обнял ее, притянул к себе, и так, вжавшись друг в друга, они пролежали до рассвета.
Счастье
В тире она как дома: защитные наушники на месте, бумажная мишень – человек в полный рост – уже готова и ждет.
Она грезит – немножко, вспоминает – немножко, потом целится и жмет на спуск; время пошло, и она больше чувствует, чем видит, как стираются голова и сердце. Запах кордита всегда напоминает ей Четвертое июля.
Используй дары, данные тебе Богом. Так говорила ей мама, и почему-то от этого их разрыв еще больнее.
Никто никогда не сделает ей больно. Она лишь улыбнется своей бледной, едва уловимой, прекрасной улыбкой и уйдет прочь.
Деньги ни при чем. Деньги всегда ни при чем.
Кровавый дождь
Вот: упражнение в выборе. В твоем выборе. Какой-то из этих рассказов – правда.
Она пережила войну. В 1959-м приехала в Америку. Сейчас живет в собственной квартире в Майами – миниатюрная седовласая француженка, у нее дочь и внучка. Она вся в себе, улыбается редко, словно груз памяти не дает ей обрести радость.
Или это неправда. На самом деле молодчики из гестапо схватили ее, когда она переходила границу в 1943-м, и она так и осталась на том лугу. Сначала сама вырыла себе могилу, потом – одна пуля в затылок.
Ее последняя мысль, за секунду до пули: она беременная, на пятом месяце, и если не сражаться за наше будущее, ни для кого из нас будущего не случится.
Одна старуха в Майами просыпается в недоумении: ей снился ветер, гнувший цветы на лугу.
В теплой французской земле покоятся нетронутые кости, что грезят о том, как дочка выходит замуж. Пьют хорошее вино. Если плачут, то лишь от радости.
Настоящие мужчины
Некоторые девочки были мальчиками.
Все зависит от того, как посмотреть.
Слова могут ранить, раны – затянуться.
Все это – правда.
Читать бесплатно другие книги:
