Лучшие рассказы Гейман Нил

Как мы ездили смотреть конец света

Написано Дауни Морнинсайд, 11 лет

Что я делала в день основателей, на праздник, ну вот, папа сказал, мы поедем на пикник, ну, мама сказала, куда это, а я сказала, хочу поехать в Понипарк, покататься на пони, но папа сказал, мы едем на край света, а мама сказала, о господи, и папа сказал, послушай, Таня, ребенку пора увидеть, что и как, и мама сказала, ну нет, ей вдруг втемяшилось в голову, что в Экзотическом саду огней Джонсона в это время года очень здорово.

Моя мама любит Экзотический сад огней, который в Люксе, между 12-й стрит и рекой, и мне там нравится тоже, особенно когда дают картофельные палочки, и ими можно кормить маленьких белых бурундучков, которые подходят прямо к столику.

Для белых бурундучков есть особое слово. Альбинос.

Долорита Хансикл говорит, бурундучки предсказывают судьбу, если их поймать, но мне ни разу не удалось. Она говорит, бурундучок ей предсказал, что, когда вырастет, она будет знаменитой балериной, а потом, всеми забытая, умрет от истощения в одном пражском пансионе.

В общем, папа приготовил картофельный салат.

Вот рецепт.

Картофельный салат моего папы готовится из мелкого молодого картофеля, который он варит, потом, теплый, поливает своим секретным соусом, то есть майонезом, перемешанным со сметаной и маленькой луковицей, порезанной на дольки, которые он обжаривает в свином жире со шкварками. Когда все это остывает, получается лучший в мире картофельный салат, несравнимый с картофельным салатом, который дают в школе и который похож на белую блевотину.

Мы сделали остановку у магазина, купили фрукты, кока-колу и картофельные палочки, положили все это в коробку, а коробку засунули в багажник, и сами сели в машину, с мамой, папой и моей маленькой сестренкой, и вот Мы Уже Едем!

Там, где наш дом, когда мы уезжали, было утро, и мы выехали на автостраду, и поехали через мост по сумеркам, а вскоре стало совсем темно. Я люблю ездить в темноте.

Я сижу сзади и пою всякие песенки с «ля-ля-ля», а папе приходится говорить: Дауни, дорогая, нельзя ли потише, но я все равно продолжаю свои «ля-ля-ля».

Ля-ля-ля.

Автострада была закрыта на ремонт, и нам пришлось ехать по стрелкам, и там было написано: ОБЪЕЗД.

Мама заставила папу запереть дверцу, и меня тоже.

А пока мы ехали, становилось все темнее.

Вот что я видела из окна, когда мы ехали через центр города. Я видела бородатого человека, который выбежал на дорогу, когда мы остановились на красный, и стал тереть грязной тряпкой наши окна.

Он подмигнул мне в мое окно, а глаза у него были старые.

И когда он отошел от машины, мама с папой заспорили, кто это был, и к удаче или к несчастью он появился. Но они вовсе не ссорились.

Мы встретили еще много надписей со словом ОБЪЕЗД, и все они были желтые.

На одной улице самые красивые мужчины на свете посылали нам воздушные поцелуи и пели песни, а на другой улице я видела женщину в синем свете фонаря, которая держалась за щеку, а все лицо у нее было в крови, а на третьей улице не было никого, кроме кошек.

Сестренка стала говорить: «Аи! Аи!» – что означает «Смотри!», а еще она сказала: «Кися». Ее зовут Мелисент, но я называю ее «Дейзидейзи». Это мой секрет. Так называется песенка, в которой говорится: Дейзидейзи, дай мне скорее ответ, я схожу с ума от любви. Наконец мы выехали из города и оказались среди холмов. А вдоль дороги, в отдалении, стояли дома, больше похожие на дворцы.

Мой папа родился в одном из этих домов, и они с мамой ссорились из-за денег, про которые он сказал: я от них отрекся, чтобы быть с тобой, а она сказала, ага, так значит, ты опять об этом вспомнил, да?

Я смотрела на дома. И спросила папу, в каком из них живет бабушка. Он ответил, что не знает, и это была неправда. Не понимаю, зачем взрослые столько врут, почему они вечно говорят: я скажу тебе позже, или: я подумаю, – а сами имеют в виду просто «нет» или «я тебе этого не скажу, даже когда вырастешь».

Во дворе одного дома люди танцевали в саду. А потом дорога начала петлять, и папа вес нас через сельскую местность дальше в темноту.

Смотри, сказала мама. Белый олень выбежал на дорогу, за ним бежали люди. Мой папа сказал, вечно от них одни неприятности, от этих оленей, прямо какие-то крысы с рогами, и еще он сказал, что хуже всего, когда олень при столкновении разбивает стекло и попадает копытом в машину, и что у него был друг, который умер после того, как олень ударил его своим острым копытом через стекло.

А мама сказала, о боже, нам-то зачем это знать, а папа сказал, но Таня, это ведь случилось на самом деле, а мама сказала, ты действительно неисправим.

Я хотела спросить, кто были все те люди, что бежали за оленем, но вместо этого начала петь свою песенку с ля-ля-ля.

Папа сказал, хватит уже, а мама сказала, ради бога, девочке нужно самовыражаться, и папа сказал, бьюсь об заклад, ты и фольгу любишь жевать, а мама сказала, что это он имеет в виду, а папа сказал, ничего, а я спросила, нам еще долго?

С одной стороны дороги жгли костры, и там были груды костей.

Мы остановились возле холма. Край света как раз с той стороны, сказал папа.

Я спросила, на что это похоже. Мы припарковались на парковке. И вышли из машины. Мама взяла на ручки Дейзи. А папа – корзину для пикника. Мы поднялись на холм, который освещали горевшие вдоль тропинки свечи. И ко мне вышел единорог. Он был белый, как снег, и ткнулся в меня носом.

Я спросила папу, можно ли дать ему яблоко, и он сказал, что у него наверняка полно блох, а мама сказала, что нет, а единорог в это время хлестал себя хвостом, быстро-быстро.

Я протянула ему яблоко, и он посмотрел на меня большими серебряными глазами, а потом фыркнул вот так: хррмфф – и убежал за холм.

Крошка Дейзи сказала аи аи.

Вот как выглядит край света, лучшее место на земле.

Там есть дыра в земле, которая похожа на очень большую широкую нору, и из нее выходят красивые люди, держа в руках палки и горящие симатары. У них длинные золотистые волосы. Они похожи на принцесс, только диких. У некоторых есть крылья, а у некоторых нету.

А в небе там тоже дыра, и из этой дыры тоже что-нибудь да появляется, например, мужчины с кошачьими головами, и змеи, сделанные из чего-то похожего на гель с блестками, каким я мазала волосы на Хилоуин, а еще я видела что-то вроде большой старой мухи, которая громко жужжала, опускаясь с неба. И таких мух было очень много. Столько же, сколько звезд.

И они не двигаются. Просто висят на небе и ничего не делают. Я спросила папу, почему они не двигаются, и он сказал, что они двигаются, только очень-очень медленно, но я так не думаю.

Мы поставили столик для пикника.

Папа сказал, самое лучшее, что есть на краю света – это то, что здесь нет ни ос, ни комаров. А мама сказала, что в Саду Огней Джонсона ос тоже очень мало. А я сказала, что ос и комаров очень мало и в Понипарке, но зато там пони, на которых можно покататься, и папа сказал, что превес нас сюда, чтобы мы хорошенько отдохнули.

Я сказала, что хочу пойти за холм, вдруг я снова увижу единорога, а мама и папа сказали, не уходи слишком далеко.

За соседним столиком сидели люди в масках. И мы с Дейзидейзи пошли на них поглядеть.

Они пели «С днем рожденья» огромной толстой леди, на которой не было ничего, кроме большой забавной шляпы. А грудь у нее свисала до самого живота. Я хотела посмотреть, как она станет задувать свечи на торте, но торта у них не было.

– А как же вы будете загадывать желание? – спросила я.

Она сказала, что у нее больше нет желаний. Она слишком старая. Я сказала, что на мой прошлый день рожденья, когда я сразу задула все свечки, я очень долго думала, чего пожелать, и сначала хотела пожелать, чтобы мама и папа больше не ссорились по ночам, а потом все-таки пожелала шотландского пони, но мне его так и не подарили.

Леди подхватила меня, крепко обняла и сказала, что я очень миленькая, и она так бы меня и съела, прямо в платье и с хвостиками, всю как есть. От нее пахло сладким сухим молоком.

Тогда Дейзидейзи как заревет! И леди опустила меня на землю.

Я кричала и звала единорога, но больше его не видела. Иногда мне казалось, я слышу звук трубы, а иногда я думала, что это просто шумит в ушах.

Потом мы вернулись к нашему столику. А что же там дальше, там, за краем света, спросила я у папы. Ничего, ответил он. Совсем ничего. Поэтому он и называется «край света».

А потом Дейзи вырвало прямо на папины ботинки, и мы их вытирали.

Я села за стол. Мы ели картофельный салат, рецепт я еще раньше написала, попробуйте, правда вкусно, и пили апельсиновый сок, и ели картофельные палочки и яйца, и сэндвичи с кресс-салатом. И выпили нашу кока-колу.

Потом мама что-то сказала папе, я не слышала, и он ударил ее по лицу, и она заплакала.

Папа велел мне взять Дейзи и погулять с ней, потому что им надо поговорить.

Я взяла Дейзи и сказала, пойдем, Дейзидейзи, пойдем со мной, звоночек, потому что она тоже плакала, а я уже слишком взрослая, чтобы плакать.

Мне не было слышно, что они говорили. Я смотрела на человека с лицом кошки и старалась понять, правда ли, что он очень-очень медленно движется, и еще я слушала, как в моей голове дудит труба: ту-ру-ру.

Мы сели у камня, и я стала петь для Дейзи ля-ля-ля под звуки трубы в моей голове ту-ру-ру.

Ляляляляляляля.

Ляляля.

Потом мама и папа подошли к нам и сказали, что мы едем домой. Но вечер был и правда очень хороший. Мамины глаза были совсем красные. И у нее был забавный вид, прямо как у леди в телевизоре.

Дейзи сказала уа. Я ей сказала да, это то же самое, что уа. Мы сели обратно в машину.

По дороге домой никто ничего не говорил. А сестренка спала.

На обочине мы видели мертвое животное, которое кто-то сбил машиной. Папа сказал, это белый олень. А я подумала, что это единорог, но мама сказала, единорогов не убивают, а я думаю, она меня снова обманывает, как это делают все взрослые.

Когда мы приехали в Сумерки, я спросила, если рассказать кому-то о своем желании, оно правда уже не сбудется?

О каком желании, спросил папа.

Ну, о том, какое на день рождения загадывают. Когда свечи задувают.

Он сказал, желания никогда не сбываются, независимо от того, говоришь ты о них или нет. Желания, сказал он, разве можно в это верить.

Я спросила маму, и она сказала, что бы твой папа ни говорил, ты его слушай, и сказала это холодным тоном, каким всегда говорит, когда хочет меня отослать, называя при этом полным именем.

Потом я тоже заснула.

А когда мы приехали домой, было утро, и я больше не хочу ехать на край света. И прежде чем выйти из машины, пока мама относила Дейзидейзи в дом, я крепко зажмурила глаза, чтобы совсем ничего не видеть, и пожелала пожелала пожелала. Я пожелала, чтобы мы поехали в Понипарк. Я пожелала, чтобы мы больше никогда никуда не ездили. И я пожелала стать кем-нибудь еще.

Пожелала.

Факты по делу об исчезновении мисс Финч

Начну с конца: я пристроил тонкий ломтик маринованного имбиря, розовый и прозрачный, на бледный кусочек филе терпуга, окунул всю конструкцию – имбирь, рыбу и пропитанный уксусом рис – в соевый соус, вниз имбирем, и съел в два укуса.

– Наверное, все-таки надо пойти в полицию, – сказал я.

– И что мы им скажем? – спросила Джейн.

– Ну, я не знаю… Можно подать заявление о пропаже человека или как оно там называется.

– А когда вы в последний раз видели юную барышню? – спросил Джонатан тоном сурового полицейского. – Так-так, понятно. Кстати, вы знаете, сэр, что когда занятых полицейских отрывают от дел, это обычно считается оскорблением при исполнении?

– Но весь цирк…

– Это взрослые люди, сэр, и на месте не засиживаются. Они были здесь проездом. Если вы назовете их имена, я, пожалуй, приму заявление…

Я уныло отправил в рот ролл с лососем.

– Ну хорошо. Тогда, может, в газету?

– Блестящая мысль, – сказал Джонатан таким тоном, что сразу понятно: с его точки зрения мысль отнюдь не блестящая.

– Джонатан прав, – заметила Джейн. – Они не станут нас слушать.

– Почему же не станут? Мы приличные люди, вполне заслуживающие доверия. Все такое.

– Ты пишешь фэнтези, – сказала Джейн. – Ты такое выдумываешь и тем зарабатываешь на жизнь. Тебе никто не поверит.

– Но вы тоже всё видели. Вы подтвердите.

– Осенью у Джонатана выходит новый сериал о культовых ужастиках. Они решат, что он пытается сделать себе халявную рекламу. И у меня вот-вот выйдет очередная книга. Та же фигня.

– То есть мы даже не можем никому рассказать? – Я глотнул зеленого чаю.

– Нет, – резонно ответила Джейн, – рассказать-то мы можем кому угодно. А вот чтобы они нам поверили – это да, проблематично. Я бы даже сказала, невозможно.

От маринованного имбиря щипало язык.

– Да, наверное, ты права, – согласился я. – А мисс Финч, вероятно, теперь счастлива, и там ей лучше, чем здесь. Где бы она ни была.

– Ее зовут не мисс Финч, – сказала Джейн. – Ее зовут… – И она назвала подлинное имя нашей исчезнувшей спутницы.

– Да, я знаю. Просто когда я ее увидел, мне сразу подумалось… ну, знаете, как в кино, – объяснил я. – Когда девушка снимает очки и распускает волосы. «Ух ты, мисс Финч. Вы такая красивая».

– Да уж, – сказал Джонатан, – очень красивая. По крайней мере, в самом конце. – При этом воспоминании его передернуло.

Вот. Теперь вы знаете, чем все закончилось несколько лет назад – ничем не закончилось. Осталось лишь рассказать, с чего все началось, и прояснить подробности.

Сразу оговорюсь: я не жду, что вы мне поверите. Ну правда. Я же профессиональный обманщик – впрочем, хотелось бы верить, что честный обманщик. Если б я состоял в джентльменском клубе, я бы рассказал эту историю другим джентльменам – вечером у догорающего камина за бокалом-другим портвейна, – но я не член никакого клуба, и вместо того, чтобы рассказывать историю, я лучше ее запишу, так у меня лучше выйдет. Итак, вот история мисс Финч (как вы уже знаете, это не настоящее имя, ничего даже похожего на настоящее имя, поскольку я изменил имена и фамилии, чтобы уберечь виноватых) с изложением фактов, объясняющих, почему эта самая мисс Финч не смогла пойти с нами есть суши. Хотите – верьте, хотите – нет. Если по правде, мне самому уже как-то не верится, что все это было на самом деле. Как будто целая вечность прошла.

Я мог бы придумать дюжину разных начал. Но, наверное, лучше всего начать с того утра в гостиничном номере, в Лондоне, несколько лет назад. 11 утра. У меня зазвонил телефон – удивительное дело. Я взял трубку.

– Алло?

В Америке было еще слишком рано, а никто из английских знакомых не должен был знать, что я приехал.

– Привет, – произнес в трубке знакомый голос с американским акцентом монументально неубедительных пропорций. – Это Хайрам П. Правоморд из «Колоссал Пикчерс». Мы тут снимаем кинцо, римейк «Индианы Джонса в поисках потерянного ковчега», только вместо нациков у нас будут роскошные тетки с гигантскими сиськами. Мы слыхали, что у вас замечательное оснащение в исподнем и что вы наверняка согласитесь сыграть главную мужскую роль Миннесоты Джонса…

– Джонатан! – сказал я. – Как ты меня нашел?

– Ну вот, – обиженно протянул он, переходя на родной лондонский акцент. – Ты меня узнал.

– Тебя трудно не узнать, – заметил я. – Но ты не ответил. Никто не должен быть в курсе, что я приезжаю в Лондон.

– У меня свои каналы, – ответил он, не сказать чтобы очень загадочно. – Слушай, а если мы с Джейн накормим тебя суши – насколько я помню, ты поглощаешь их в количествах, сопоставимых с порциями для животных в «Доме моржей» Лондонского зоопарка, – а до суши сводим тебя в один театр… Как тебе такое?

– Не знаю. Наверное, нормально. Ну, или можно спросить, в чем подстава.

– И вовсе даже не подстава, – сказал Джонатан. – Ну, не то чтобы прямо подстава. То есть я бы не назвал это подставой. Ну, не совсем.

– По-моему, кое-кто мне врет.

В трубке кто-то что-то пробубнил поблизости от телефона, а потом Джонатан сказал:

– Погоди, сейчас Джейн возьмет трубку.

Джейн – это жена Джонатана.

– Привет, – сказала она. – Как жизнь?

– Замечательно, спасибо.

– Слушай, – сказала она. – Ты нас очень обяжешь… то есть я не говорю, что мы не рады увидеть тебя просто так, потому что мы страшно рады, но понимаешь, какое дело… тут одна девушка…

– Твоя подруга, – сказал Джонатан на заднем плане.

– Она мне не подруга. Мы едва знакомы, – сказала Джейн мимо трубки, а потом вновь обратилась ко мне: – В общем, так. Тут приехала девушка, ну и ее свалили на нас. Она недавно в Англии, и я согласилась развлечь ее завтра вечером. На самом деле она кошмарная. А Джонатан узнал, что ты в Лондоне, ему кто-то с твоей студии сказал, и мы подумали, если ты пойдешь с нами, вечер будет не так безнадежно испорчен, так что я очень тебя прошу, скажи «да».

И я сказал «да».

Сейчас, вспоминая эту историю, я думаю, что во всем виноват покойный Ян Флеминг, создатель Джеймса Бонда. Где-то месяцем раньше мне попалась статья, в которой Флеминг советовал начинающим писателям: если вам нужно доделать книгу, которая категорически не хочет доделываться, селитесь в отеле и пишите там. Мне надо было доделать не книгу, а сценарий, который категорически не делался, и я купил билет на самолет, прилетел в Лондон, клятвенно пообещал студии, что представлю готовый сценарий через три недели, и поселился в экстравагантной гостинице в Маленькой Венеции.

Я никому в Англии не сказал, что прилетаю. Если бы мои знакомые узнали, я проводил бы с ними круглые сутки, вместо того чтобы пялиться в монитор и иногда что-то писать.

Сказать по правде, я уже загибался от скуки и готов был ухватиться за любой повод отвлечься.

Назавтра под вечер я приехал к Джонатану и Джейн в их дом более или менее в Хэмпстеде. У подъезда стояла небольшая зеленая спортивная машина. Я поднялся по лестнице, постучал. Дверь открыл Джонатан в поразительно элегантном костюме. Волосы у Джонатана стали заметно длиннее, чем в последний раз, когда я видел его живьем или по телику.

– Привет, – сказал Джонатан. – В театр мы не пойдем, спектакль отменили. Но мы можем сходить в другое место, если ты не против.

Я собирался ответить, что поскольку не знаю, куда мы хотели пойти, мне, в общем-то, все равно, куда мы пойдем теперь, но Джонатан уже провел меня в гостиную, решил, что мне потребна газировка, и заверил меня, что мы непременно пойдем есть суши и что Джейн к нам выйдет, как только уложит детей.

Джонатан с Джейн буквально на днях завершили ремонт в гостиной, оформив ее в стиле, как выразился Джонатан, «мавританский бордель».

– Мы не собирались делать мавританский бордель, – объяснил он. – И вообще бордель. Просто так получилось. Смотрим – а вышел бордель.

– Он уже рассказал тебе про мисс Финч? – спросила Джейн. Она была рыжая, когда мы виделись в последний раз. А сейчас волосы темно-каштановые, и вся она извилиста, как сравнение у Реймонда Чандлера.

– Про какую еще мисс Финч?

– Мы говорили о комиксах Стива Дитко, – виновато сказал Джонатан. – И о «Джерри Льюисе» Нила Адамса [46].

– Но она уже скоро придет. А он совсем ничего про нее не знает.

По профессии Джейн журналист, но почти случайно стала известным писателем. Написала справочник по телесериалу о двух исследователях сверхъестественных явлений, а эта книжка взлетела на вершину списка бестселлеров да там и осталась.

Джонатан сделался знаменитым, когда работал ведущим вечернего ток-шоу, и с тех пор очень даже успешно использовал свое диковатое обаяние в самых разных областях. В жизни он точно такой же, как перед камерой, – не самое распространенное явление среди телевизионного люда.

– Это вроде как семейный долг, – объяснила Джейн. – То есть не то чтобы семейный.

– Эта девица – подруга Джейн, – весело заявил Джонатан.

– Она мне не подруга. Но не могла же я им отказать, правда? И она в Англии всего на пару дней.

Но кто были эти «они», которым Джейн не могла отказать, и в чем состоял ее «не то чтобы семейный» долг, я так и не узнал, потому что в дверь позвонили, а через мгновение меня уже знакомили с мисс Финч. Которую, как я уже говорил, звали совсем по-другому.

Она была в черном кожаном плаще и черной кожаной фуражке. Ее угольно-черные волосы были гладко зачесаны назад и собраны в небольшой пучок, скрепленный керамической заколкой. Умело наложенный макияж нарисовал на лице суровость, какой позавидовала бы профессиональная доминатрикс. Мисс Финч плотно сжимала губы и смотрела на мир сквозь очки в выразительной черной оправе – они слишком подчеркивали ее строгое лицо и явно были не просто очками.

– Ну что, – спросила она таким тоном, будто оглашала смертный приговор, – мы идем в театр?

– И да и нет, – сказал Джонатан. – В смысле, да, мы идем развлекаться, но посмотреть «Римлян в Британии» [47] не получится.

– Хорошо, – сказала мисс Финч. – Все равно полная безвкусица. Даже не представляю, кому могло прийти в голову сделать мюзикл из такой чепухи.

– Так что мы идем в цирк, – утешила ее Джейн. – А потом в ресторан, есть суши.

Мисс Финч сжала губы еще плотнее.

– Цирк не одобряю, – сказала она.

– Там нет животных, – сказала Джейн.

– Хорошо. – Мисс Финч шмыгнула носом. Я потихоньку начал понимать, отчего Джейн с Джонатаном позвали меня.

Когда мы вышли из дома, на улице было темно, накрапывал мелкий дождик. Кое-как втиснувшись в спортивную машинку, мы поехали в Лондон. Мы с мисс Финч сидели сзади, неуютно прижимаясь друг к другу боками.

Джейн сказала мисс Финч, что я писатель, а мне – что мисс Финч биолог.

– Биогеолог на самом деле, – поправила ее мисс Финч. – Джонатан, мы действительно будем есть суши?

– Э… да. А что, ты не любишь суши?

– Я вообще сырого не ем, – заявила она и принялась перечислять глистов, червей и других паразитов, что буквально кишат в рыбе и погибают только при тепловой обработке. Она поведала нам об их жизненных циклах, пока мы ехали по городу под дождем, что размывал вечерний Лондон в разноцветье вспышек неона. Джейн сочувственно глянула на меня с переднего сиденья, после чего они с Джонатаном снова принялись изучать рукописный листок с указаниями, как добраться туда, куда уж мы там добирались. Мы переехали Темзу по Лондонскому мосту, а мисс Финч все рассказывала нам о слепоте, умственных расстройствах и печеночной недостаточности; она как раз перечисляла симптомы слоновой болезни, причем так гордо, будто лично их изобрела, когда Джонатан въехал в узенький переулок рядом с Саутворкским собором.

– А где цирк? – спросил я.

– Где-то здесь, – сказал Джонатан. – Они сами вышли на связь – хотят поучаствовать в рождественском спецвыпуске. Я честно хотел заплатить за билеты, но они настаивали, что мы гости.

– Наверное, будет забавно, – с надеждой сказала Джейн.

Мисс Финч шмыгнула носом.

Толстый лысый мужик, одетый средневековым монахом, вынырнул из темноты и подбежал к нам.

– Ну, хорошо, что доехали, – сказал он. – А то мы вас заждались. Вы опаздываете. Мы уже начинаем. – Он развернулся и поскакал обратно, а мы пошли следом. Дождь стучал по его лысой макушке, капли текли по лицу, и густой грим под Фестера Аддамса [48] шел белыми и бурыми полосами. Дяденька распахнул дверь в стене.

– Нам сюда.

Мы вошли. Внутри собралось уже человек пятьдесят, они капали и дымились, а женщина, неумело накрашенная под вампира, ходила с фонариком и проверяла билеты, отрывала корешки и продавала билеты тем, у кого их не было. Коренастая тетенька прямо перед нами стряхнула с зонта капли и раздраженно огляделась.

– Бум надеяться, оно того стоит, – сказала она своему спутнику, совсем молодому парню. Наверное, сыну. Она заплатила за два билета.

Вампирская женщина подошла к нам, узнала Джонатана и сказала:

– Эти люди с вами? Всего четверо, значит? Да? Вы в списке приглашенных, – отчего коренастая тетенька подозрительно покосилась на нас.

Включилась запись: тиканье часов. Они пробили двенадцать (судя по моим, еще не было и восьми). Деревянные двойные двери в дальнем конце вестибюля распахнулись с натужным скрипом.

– Входите… по доброй воле! – прогрохотал глухой голос и разразился зловещим хохотом. Мы вошли в темноту.

В темноте пахло гнилью и сырым кирпичом. Я понял, где мы оказались: в Лондоне существует целая сеть старых подвалов, пролегающих под некоторыми наземными линиями метро, – огромных, пустых, связанных между собой. Кое-какие подвалы используются под винные склады или стоянки подержанных автомобилей; порой тут живут сквоттеры, пока недостаток света и удобств не выгоняет их наружу, но большинство пустует в ожидании неизбежного прибытия чугунной бабы, свежего воздуха и той минуты, когда откроются все их загадки и тайны.

Над нами прогрохотал поезд.

Мы прошаркали за дядюшкой Фестером и вампирской женщиной в какой-то тесный предбанник, где остановились в ожидании неизвестно чего.

– Надеюсь, там все-таки будет где сесть, – сказала мисс Финч.

Мы прошли в соседнее помещение, фонарики погасли, и зажглись прожекторы.

Зал наполнился людьми. Некоторые выехали на мотоциклах и дюноходах. Они скакали, бесились, махали руками и хохотали. Тот, кто придумывал им костюмы, подумал я, явно обчитался комиксов или обсмотрелся «Безумного Макса» [49]. Там были монашки и панки, вампиры и монстры, стриптизерши и зомби.

Они кривлялись, плясали и прыгали вокруг нас, а шпрехшталмейстер – опознаваемый по черному цилиндру – пел песню Элиса Купера «Добро пожаловать в мой кошмар» [50], причем пел на редкость погано.

– Я знаю Элиса Купера, – пробормотал я себе под нос, перефразируя какую-то полузабытую цитату. – А вы, сэр, не Элис Купер.

– Ага, как-то оно все убого, – согласился Джонатан.