Лучшие рассказы Гейман Нил

– В мотеле он у вас был, – сказал я. – Вы его держали в руках. Когда разговаривали с портье.

– Черт возьми. Распроклятый черт его возьми.

– Что там у вас? – крикнул водитель эвакуатора. – Все в порядке?

– Вот что мы сделаем, – лихорадочно сказал антрополог. – Вы вернетесь в мотель. Я, должно быть, оставил бумажник на стойке. Вы заберете его, привезете сюда. А я пока заболтаю водителя. Пять минут. Это займет пять минут. – Он, наверное, заметил, какое я сделал лицо. И добавил: – Люди не просто так появляются в нашей жизни. У всего есть причина.

Я пожал плечами, я злился: меня затянуло в чужую историю.

Антрополог захлопнул дверцу и показал мне большой палец.

Лучше бы я слинял, бросил его, но было поздно: я уже ехал в мотель. Портье отдал мне бумажник – сказал, что заметил его на стойке через пару секунд после того, как мы уехали.

Я заглянул в бумажник. Все кредитные карточки были на имя Джексона Эндертона.

Дорога обратно заняла полчаса – пришлось слегка поплутать, и когда я добрался до места, уже совсем рассвело. Эвакуатор уехал. У «Хонды» было разбито заднее стекло. Водительская дверца распахнута настежь. Может, это другая машина, подумал я, может, я не туда приехал; но в подсыхающей луже валялись окурки водительских сигарет, и в канаве неподалеку обнаружился раззявленный портфель – пустой, рядом валялся картонный конверт, а в конверте лежали пятнадцать машинописных страниц, квитанция с чеком на предоплату номера в новоорлеанском «Мариотте», зарезервированного на имя Джексона Эндертона, и упаковка презервативов – три штуки – с ребристой поверхностью для пущего удовольствия.

На первом листе распечатки стоял эпиграф:

«Вот что рассказывают о зомби: это тела без души. Живые мертвецы. Когда-то все они умерли, но потом их призвали обратно к жизни. Хёрстон. “Сказки будешь рассказывать моей лошади”».

Я взял конверт, а портфель брать не стал. Я поехал на юг под перламутровым небом.

Люди не просто так появляются в нашей жизни. Очень правильное замечание.

Я никак не мог найти радиостанцию, у которой не сбивался бы сигнал. В конце концов я нажал кнопку сканирования каналов да так и оставил: слушал, как сигнал скачет с канала на канал, мечется от госпелов к популярному старью, от библейских чтений к обсуждению сексуальных проблем или кантри – секунды три на каждую станцию, а в промежутках долгий белый шум.

Лазарь был мертв. Лазарь был мертв, тут, как говорится, без вариантов, но Иисус воскресил его, дабы все мы узрели… я говорю, дабы все мы узрели…

В позе, которую я называю «китайский дракон». Это вообще можно говорить в эфире? А когда ты… ну, это… кончаешь девчонке в рот, легонько ударь ее по затылку, и все потечет у нее из носа, я чуть со смеху не помер…

Если ты домой вернешься, буду ждать я в темноте, буду ждать свою красотку я с бутылкой и с ружьем…

Иисус говорит – придешь ли, придешь ли? Ибо не знаешь ни дня, ни часа, придешь ли…

Президент выступил с инициативой…

Свежесваренный утром. Для вас, для меня. Удовольствие каждый день. Потому что каждый день – свежемолотый…

И так без конца. Волны звука омывали меня, а я ехал весь день по проселкам. Все ехал и ехал.

Чем ближе к югу, тем они радушнее, люди. Заезжаешь куда-нибудь перекусить, и к еде и кофе они приносят разговоры, вопросы, кивки и улыбки.

Был вечер, я ел жареную курицу, капусту и кукурузные оладьи, а официантка мне улыбалась. Еда казалась безвкусной, но, наверное, дело не в ней, а во мне.

Я вежливо кивнул официантке, и она приняла это за просьбу подлить мне кофе. Кофе был горький – мне понравилось. Хоть какой-то вкус.

– Я смотрела на вас и думала, – сказала официантка, – что у вас, наверное, есть профессия. Можно осведомиться, чем вы занимаетесь? – Так и сказала, слово в слово.

– Разумеется, можно, – ответил я – я был словно одержим и любезно-напыщен – то ли У. К. Филдз, то ли Чокнутый Профессор (толстый, а не Джерри Льюис, хотя для моего роста у меня почти оптимальный вес). – Я, видите ли… антрополог и сейчас еду на конференцию в Новый Орлеан, где стану совещаться, консультироваться и прочим манером якшаться с коллегами, подвизающимися в той же сфере.

– Я так и думала, – сказала она. – Сразу видно. Я и подумала, что вы наверное, профессор. Или, может, стоматолог.

Она снова улыбнулась мне. Может, подумал я, стоит остаться навсегда в этом городишке, завтракать здесь каждое утро, каждый вечер ужинать. Я буду пить этот горький кофе, а она станет мне улыбаться до скончания кофе, и денег, и дней моих.

Я оставил ей щедрые чаевые и поехал на юго-запад.

2. «Язык привел меня сюда»

Мест в гостиницах не было – ни в Новом Орлеане, ни в пригородах. Джазовый фестиваль выел все подчистую. Жара, в машине спать невозможно, но даже будь я готов упариться, едва приоткрыв окно, мне все равно было неуютно. Новый Орлеан – настоящий город, а о большинстве городов, где жил, я и того не скажу. Он настоящий, но небезопасный и недружелюбный.

Я весь чесался и вонял. Хотелось помыться, хотелось спать и чтобы мир перестал двигаться мимо.

Я объехал десятки дешевых клоповников и в итоге – собственно, я заранее знал, что так будет, – зарулил на стоянку отеля «Мариотт» на Канал-стрит. По крайней мере, я был уверен, что один свободный номер у них есть. У меня в картонном конверте лежала квитанция.

– Мне нужен номер, – сказал я женщине за стойкой.

Она даже не посмотрела на меня.

– Мест нет. И не будет до вторника.

Мне нужно было побриться, принять душ и выспаться. «Что ужасного она может мне сказать? – подумал я. – Извините, вы уже вселились?»

– Университет зарезервировал мне номер. На фамилию Эндертон.

Она кивнула, постучала по клавиатуре, уточнила: «Джексон?» – дала мне ключ от номера, а я поставил инициалы в книге регистрации. Женщина показала, где находятся лифты.

У дверей лифта невысокий смуглый человек с волосами, собранными в хвост, и с ястребиным лицом, усыпанным седой щетиной, откашлялся и обратился ко мне:

– Эндертон из Хоупвелла? Мы печатались в одном номере «Журнала антропологических ересей». – Он был в белой футболке с надписью: «Антропологи делают это, пока им вешают лапшу на уши».

– Правда?

– Правда. Я Кэмбл Лак. Университет Норвуда и Стретэма. До этого – Политехнический в Северном Кройдоне. Англия. Писал об исландских бродячих духах и призраках.

– Рад познакомиться. – Я пожал ему руку. – У вас совсем не лондонский акцент.

– Я бирми, – сказал он и пояснил: – Из Бирмингема. Я раньше не видел вас на таких сборищах.

– Я в первый раз на конференции.

– Тогда держитесь поближе ко мне, – сказал он. – Главное, не волнуйтесь. Помню, на первой своей конференции я все время до усрачки боялся сделать что-то не то. Зайдем в бельэтаж, заберем, что положено, и пойдем приводить себя в порядок. У нас в самолете было не меньше сотни младенцев, чессблагородносло. Правда, они орали, какались и блевали посменно. Одновременно вопили не меньше десятка.

Мы поднялись в бельэтаж, забрали бейджики и программки.

– Если хотите пойти на «Прогулку с призраками», запишитесь заранее, – сказала улыбчивая молодая женщина за столом. – «Прогулки с призраками» по старому Новому Орлеану, каждый вечер, группа не больше пятнадцати человек. Так что советую записаться.

Я принял душ, постирал одежду в раковине и повесил в ванной сушиться.

Усевшись голым на кровать, я принялся изучать содержимое картонного конверта. Не вникая, пробежал глазами доклад, который Эндертон собирался представить на конференции.

На чистой обратной стороне пятого листа Эндертон записал от руки – мелко и по большей части разборчиво:

«В мире, где все совершенно, можно сношаться, не отдавая частичку сердца. Каждый искрящийся поцелуй, каждое касание – мелкий осколок сердца, который ты больше никогда не увидишь.

До тех пор, пока ходить (просыпаться? кричать?) в одиночестве не окажется невыносимым».

Когда одежда почти высохла, я оделся и спустился в гостиничный бар. Кэмбл был уже там. Пил джин с тоником, а рядом стоял второй стакан.

В расписании конференции Кэмбл кружочками обвел все доклады и диспуты, которые хотел посетить. («Правило номер раз: все, что до полудня, можно смело задвинуть, если, конечно, сам не выступаешь», – пояснил он.) Он показал мне мое выступление, обведенное карандашом.

– Я никогда раньше не делал доклады на конференциях, – сказал я.

– Не ссы, Джексон. Прорвемся. Знаешь, как я делаю?

– Как?

– Я тебе расскажу. Читаю доклад. Потом народ задает вопросы, а я откровенно гоню, – сказал он. – Причем гоню активно – в смысле, противоположном «пассивно». Это самое увлекательное. Гнать пургу. Как два пальца обоссать.

– Вообще-то я не умею… э… гнать, – сказал я. – Слишком честный.

– Тогда кивай и говори, что это очень дельный вопрос и что он подробнейшим образом рассмотрен в твоей текущей работе, а доклад – лишь краткие выдержки из этой самой работы. А если какой не в меру въедливый дятел начнет докапываться по вопросу, в котором ты явно не догоняешь, сделай высокомерную морду лица и скажи, что дело не в том, во что сейчас модно верить, а в том, что есть истина.

– И что, действует?

– Еще как действует. Пару лет назад я выступал на конференции с докладом о сектах душителей в персидской армии – прорабатывал вопрос, почему душителями становятся и индусы, и мусульмане, а культ Кали подцепили значительно позже. Видимо, все начиналось с некоего манихейского тайного общества…

– По-прежнему носишься с этой ахинеей? – К нам подошла высокая бледная женщина с ослепительно-белыми волосами, явно одетая теплее, чем требовала погода, вызывающе и с претензией на богему. Мне представилось, как она едет на велосипеде с плетеной корзинкой перед рулем.

– Я не ношусь, я пишу монографию, – сказал англичанин. – Кстати, такой интересный вопрос: я собираюсь во Французский квартал, дабы вкусить удовольствий, которые нам предлагает Новый Орлеан, – кто-нибудь составит мне компанию?

– Я пас, – без улыбки ответила женщина. – А кто твой друг?

– Это Джексон Эндертон из Хоупвеллского колледжа.

– Кофейные девочки-зомби? – Теперь она улыбнулась. – Я видела в программе. Интересная тема. Еще и за это спасибо Зоре, а?

– Наряду с «Великим Гэтсби», – сказал я.

– Хёрстон знала Фицджеральда? – удивилась велосипедистка. – Я не знала. Мы уже и забыли, как тесен был тогда нью-йоркский литературный круг, а перед гениями все же приоткрывали «цветной барьер».

Англичанин фыркнул.

– Черта с два его приоткрывали. Хёрстон умерла в нищете, уборщицей во Флориде. Никто и не знал, что она написала все, что написала. Не говоря о том, что помогла Фицджеральду с «Великим Гэтсби». Это грустно, Маргарет.

– Потомки умеют оценить такие вещи, – сказала высокая женщина и ушла.

Кэмбл проводил ее взглядом.

– Когда вырасту, – сказал он, – я хочу быть ею.

– Зачем?

Он задумчиво посмотрел на меня:

– Очень верное отношение. Ты прав. Кто-то пишет бестселлеры, кто-то их читает, кто-то получает награды, кто-то нет. Главное – оставаться человеком, так? Хорошим человеком. Быть живым.

Он похлопал меня по плечу.

– Пошли. Я тут прочел в Интернете об одном интересном антропологическом феномене, хочу тебе показать. Вряд ли такое увидишь в своей Дальней Заднице, штат Кентукки. Id est [57] женщины, которые в нормальных обстоятельствах не показали бы свои сиськи и за сотню фунтов, демонстрируют их всем и каждому за дешевые пластмассовые бусы.

– Универсальная валюта, – заметил я. – Бусы.

– Ч-черт, – сказал он. – Об этом уже доклад написан. Ну что, идешь? Ты, кстати, когда-нибудь пробовал алкогольное желе?

– Нет.

– Я вот тоже. Надо думать, изрядная гадость. Давай пойдем и попробуем.

Мы заплатили за выпивку. Мне пришлось напомнить Кэмблу, что надо оставить чаевые.

– Да, кстати, – сказал я. – Ф. Скотт Фицджеральд. Как звали его жену?

– Зельда? А что?

– Ничего, просто так.

Зельда. Зора. Какая разница? Мы вышли на улицу.

3. «Нигде ничего не случится»

Полночь – плюс-минус. Мы с английским профессором сидели в баре на Бурбоне, и антрополог угощал спиртным – настоящим спиртным, там желе не подавали, – двух темноволосых женщин у стойки. Они были похожи, как сестры. У одной в волосах красная лента, у другой белая. Они будто сошли с полотна Гогена, только Гоген написал бы их с голой грудью и без серебряных сережек в виде мышиных черепов. Обе много смеялись.

За окном прошла группка ученых под предводительством гида с черным зонтиком. Я показал на них Кэмблу.

Женщина с красной лентой приподняла бровь.

– Они идут на «Прогулку с призраками». Ищут призраков. Где собираются мертвые, где остаются их души. Искать живых проще.

– Ты хочешь сказать, что туристы живые? – в притворной тревоге спросила вторая.

– Когда они туда приходят, – ответила первая, и обе рассмеялись.

Они много смеялись.

Женщина с белой лентой смеялась над каждым словом Кэмбла. Она просила:

– Скажи «ёбть».

И он говорил, и она повторяла: «Ёпыть, ёпыть», стараясь скопировать его произношение, а он поправлял:

– Не «ёпыть», а «ёбть», – но она не слышала разницы и опять смеялась.

После второй или, может, третьей рюмки он взял ее за руку и отвел в заднюю комнату, где играла музыка, и было темно, и уже танцевали несколько пар – а если и не танцевали, то терлись друг о друга.

Я остался с женщиной, у которой в волосах была красная лента.

Она спросила:

– Ты тоже работаешь в студии звукозаписи?

Я кивнул. Кэмбл, когда знакомился, сказал, что мы работаем в звукозаписывающей компании. «Не люблю говорить девушкам, что я, блядь, ученый», – пояснил он, когда наши новые знакомые отлучились в уборную. Им он сказал, что лично открыл группу «Оазис».

– А ты чем занимаешься? – спросил я.

– Я жрица сантерии [58], – сказала она. – У меня это в крови. Папа бразилец, мама – наполовину ирландка, наполовину чероки. В Бразилии все занимаются любовью со всеми, и у них рождаются замечательные смугленькие малыши. В каждом кровь чернокожих рабов и индейская, а у папы в роду были даже японцы. Его брат, мой дядя, он вообще как японец. А папа просто красивый. Все считают, что сантерию я унаследовала от папы, но на самом деле от бабушки – она говорила, что чероки, но я-то видела старые фото, она мулатка. В три года я разговаривала с мертвыми, в пять увидела черного пса, большого, как «Харлей Дэвидсон», – он шел за одним человеком по улице, и никто больше его не видел, и я рассказала маме, мама сказала бабушке, а бабушка сказала, что меня надо учить, я должна знать. И меня учили, даже маленькую… Я никогда не боялась мертвых. Знаешь? Мертвые не сделают тебе зла. В этом городе много страшного, а мертвые не страшные. Живые делают больно. Очень больно.

Я пожал плечами.

– В этом городе все спят друг с другом. Мы занимаемся друг с другом любовью. Доказываем, что мы еще живы.

«Она что, провоцирует?» – подумал я. Да вроде нет.

Она спросила:

– Есть хочешь?

Я сказал, что немножко.

Она сказала:

– Здесь рядом есть место – подают лучший в городе гамбо. Пойдем?

– Я слыхал, в вашем городе не стоит гулять одному по ночам.

– Верно, – сказала она. – Но ты не один. Ты со мной. Когда ты со мной, ничего с тобой не случится.

На улице школьницы сверкали голыми грудками на радость прохожим. В ответ на каждую вспышку сосков толпа взревывала и швырялась пластиковыми бусами. Женщина с красной лентой называла свое имя, когда мы знакомились, но оно вылетело у меня из головы.

– Раньше так делали только на Марди Гра, – сказала она. – Но туристам нравится, и туристки развлекают туристов. А местным по барабану. Если захочешь отлить, – прибавила она, – скажи мне.

– Хорошо. А зачем?

– Потому что обычно здесь грабят и избивают туристов в переулках, куда туристы идут отлить. А потом они очухиваются в Пиратском переулке с больной головой и пустым кошельком.

– Хорошо, буду знать.

Она указала в проулок, смурной и пустынный:

– Вон туда не ходи.

Она привела меня в бар со столиками. Телевизор над стойкой показывал «Ночное шоу» с отключенным звуком и включенными субтитрами, которые то и дело распадались на циферки и фрагменты. Мы заказали по миске гамбо.

Честно сказать, от лучшего в городе гамбо я ожидал большего. Суп оказался почти безвкусным. Но я все-таки съел всю миску – мне надо было поесть, я не ел весь день.

В бар вошли трое. Первый жался, второй раздувался, третий еле волочил ноги. Первый был одет, как владелец похоронной конторы викторианской эпохи: высокий цилиндр и все как положено. Бледный, как рыбье брюхо, длинные волосы свисают тонкими прядями, в длинной бороде – серебряные бусины. Второй – в длинном кожаном пальто, весь в черном. Последний, который еле держался на ногах, остался в дверях. Длинные сальные волосы закрывали его лицо, и я только сумел разглядеть, что кожа его была грязно-серой. У меня побежали мурашки.

Первые двое устремились к нашему столику, и на миг я испугался за свою шкуру, но они не обратили на меня внимания. Смотрели на женщину с красной лентой; оба поцеловали ее в щеку. Спросили про общих друзей, с которыми давно не виделись: кто с кем, когда, в каком баре и почему. Они смахивали на лису и кота из «Пиноккио».

– А что стало с твоей симпатичной подругой? – спросила женщина у черного.

Он как-то невесело улыбнулся:

– Положила беличий хвост на входе в нашу фамильную усыпальницу.

Женщина поджала губы.

– Тогда тебе лучше без нее.

– Вот и я так думаю.

Я посмотрел на того, от которого мурашки. Запущенный, тощий и серогубый наркуша. Смотрел в пол. Почти не шевелился. Что они делают вместе, эти трое – кот, лиса и призрак?

Рыбий приложился губами к руке женщины с красной лентой, поклонился ей, насмешливо махнул мне, и все трое ушли.

– Твои друзья? – спросил я.

– Нехорошие люди, – сказала она. – Макумба [59]. Никому не друзья.

– А что с тем парнем, который стоял у двери? Он болен?

Она помялась, покачала головой:

– Не то чтобы болен. Я скажу, когда будешь готов.

– Скажи сейчас.

Джей Лено в телевизоре беседовал с худенькой блондинкой. ЭТ& НЕ.РО$ТО КИН, говорилось в субтитрах. А ВЫ SS ВИД ЛИ КУКЛУ? Джей взял со стола куколку и заглянул ей под юбку, якобы проверяя, насколько она анатомически точна. [СМЕХ], сообщали субтитры.

Она доела гамбо, облизала ложку красным-красным языком и положила в миску.

– Столько молоденьких деток приезжает в Новый Орлеан. Кто-то читал Энн Райс и решил, что здесь их выучат на вампиров. Кого-то родители обижали, кому-то просто скучно. Как бродячие котята из канавы, все приезжают сюда. А в канавах Нового Орлеана живет особая порода кошек, знаешь?

– Нет.

[СМЕ…РЧ], было написано в субтитрах, но Джей по-прежнему улыбался, а потом началась реклама автомобиля.

– Он тоже беспризорный, только ему было где переночевать. Хороший мальчик. Приехал стопом из Лос-Анджелеса. Хотел, чтоб его оставили в покое, – чуток курить траву, слушать кассеты «Дорз», изучать магию хаоса и читать полное собрание работ Алистера Кроули. Ну и чтоб ему отсасывали иногда. Довольно безразлично, кто. Ясные глазки, пушистый хвост.

– Ой, смотри, – сказал я. – Кэмбл. Только что прошел мимо.

– Кэмбл?

– Мой друг.

– Продюсер? – Она улыбнулась, и я подумал: «Она знает. Она знает, что он соврал. Она знает, кто он».

Я оставил на столе двадцатку и десятку, и мы вышли, но Кэмбл уже исчез.

– Я думал, он с твоей сестрой, – сказал я.

– Нету сестры, – отозвалась она. – Нет сестры. Только я. Я одна.

Мы свернули за угол и попали в шумную толпу туристов – словно штормовая волна обрушилась на берег. Потом она схлынула, и остались только двое. Молоденькая девушка блевала над канализационным стоком, а рядом, нервно переминаясь, стоял молодой человек – он держал ее сумочку и пластиковый стаканчик с бухлом.

Я повернулся к женщине с красной лентой, но ее нигде не было. Я пожалел, что не запомнил, как ее зовут и как называется бар, где мы познакомились.

Я собирался уехать ночью, по шоссе на запад до Хьюстона, а потом в Мексику, но я страшно устал и был пьян на две трети, так что вернулся в отель и наутро все еще был в «Мариотте». Вчерашняя одежда пропахла духами и гнилью.

Я натянул футболку и брюки, спустился в сувенирную лавку при отеле и купил еще пару футболок и шорты. Высокая женщина, та, что без велосипеда, покупала там «алказельцер».

Она сказала:

– Ваш доклад перенесли. Начало минут через двадцать, в зале Одюбона. Почистили бы вы зубы. Друзья вам такого не скажут, но я вас почти не знаю, мистер Эндертон, мне нетрудно.

Я купил еще пасту и походную зубную щетку. Меня беспокоило, что я обрастаю вещами. Мне казалось, от них нужно избавляться. Стать прозрачным, лишиться всего.

Я поднялся в номер, почистил зубы, надел футболку с эмблемой Джазового фестиваля. А потом – то ли не было выбора, то ли я был обречен совещаться, консультироваться и прочим манером якшаться, то ли уверен, что Кэмбл придет, а мне хотелось с ним попрощаться, – я взял распечатку доклада и пошел в зал Одюбона, где меня ждали человек пятнадцать. Кэмбла среди них не было.

Я вовсе не боялся. Сказал всем «привет» и воззрился на первую страницу.

Доклад начинался еще одной цитатой из Зоры Нил Хёрстон:

«Появляются слухи о взрослых зомби, что выходят ночной порой и творят зло. И о девочках-зомби, которых хозяева посылают бродить по домам в предрассветный час и продавать жареный кофе. Пока не взошло солнце, их крики “Caf grille” раздаются из сумрачных углов, и видит этих девочек лишь тот, кто, пожелав купить кофе, зовет продавщицу к себе на порог. Тогда мертвая девочка становится видимой и поднимается на крыльцо».

Дальше шел текст самого Эндертона с цитатами из современников Хёрстон, выдержками из старых интервью с гаитянами еще старше, и авторская мысль, насколько я понимал, скакала от вывода к выводу, превращая фантазии в догадки и предположения, а затем вплетая их в факты.

Где-то посреди доклада вошла Маргарет, высокая женщина без велосипеда, и уставилась на меня. Я подумал: «Она знает, что я – не он. Она все знает». Но я продолжал читать. А что мне оставалось?

В конце я спросил, есть ли вопросы.

Кто-то спросил об исследовательских методах Зоры Нил Хёрстон. Я ответил, что это очень дельный вопрос и что он подробнейшим образом рассмотрен в моей текущей работе, а доклад – по сути, лишь выдержки из нее.

Невысокая толстушка встала и объявила, что девочек-зомби быть не может: порошки и снадобья зомби подавляют волю, вгоняя в транс наподобие смерти, но все это работает лишь при условии, что человек искренне верит, что он уже мертв и лишен воли. Разве можно заставить четырех-пятилетнего ребенка в такое поверить? Нет. Кофейные девочки – городская легенда, как индийский трюк с веревкой.

Лично я был полностью с ней согласен, но кивнул и сказал, что ее доводы красноречивы и логичны. И что с моей точки зрения – строго антропологической, я надеюсь, – нам важно не то, во что легче поверить, но истина.

Все зааплодировали, а после выступления ко мне подошел бородатый дяденька и попросил копию доклада, чтобы напечатать его в антропологическом журнале, где он редактор. Все-таки я правильно сделал, решив ехать в Новый Орлеан, подумал я: отсутствие Эндертона на конференции никак не скажется на его карьере.

Толстушка, чье имя Шанель Грейвли-Кинг значилось на бейджике, поджидала меня у двери. Она сказала:

– Мне очень понравился ваш доклад. Я бы не хотела, чтоб у вас сложилось другое впечатление.

Кэмбл на свой доклад не явился. Его больше никто никогда не видел.

Маргарет представила меня какому-то человеку из Нью-Йорка и упомянула, что Зора Нил Хёрстон помогала Фицджеральду в работе над «Великим Гэтсби». Человек из Нью-Йорка сказал, что да, это теперь все знают. Я боялся, что Маргарет вызовет полицию, но она была вполне дружелюбна. Меня уже потряхивало. Я пожалел, что выкинул мобильный телефон.

Мы с Шанель Грейвли-Кинг рано поужинали в гостинице. В самом начале я попросил: «Давай не будем о делах», – и она согласилась, что только зануды говорят о делах за ужином, так что мы говорили о рок-группах, которых слушали живьем, о ыдуманных способах замедлить разложение трупов и о сожительнице Шанель, которая была старше нее и владела рестораном, а потом мы пошли ко мне в номер. Шанель пахла жасмином и детской присыпкой, и ее голая кожа липла к моей.

За два часа я использовал два из трех презервативов. Когда я вернулся из душа, она спала, и я прилег рядом. Я вспомнил слова, которые Эндертон написал на обороте страницы из своего доклада, и хотел их перечитать, но заснул подле мягкой женщины, от которой пахло жасмином.

Мне что-то снилось, и в первом часу ночи я проснулся, а в темноте шептал женский голос:

– Ну, и он приехал со своими кассетами «Дорз», книгами Кроули и рукописным каталогом адресов тайных сайтов по магии хаоса, и все было хорошо, у него даже появились ученики, такие же неприкаянные беглецы, и у него отсасывали, когда ему приходила охота, и жизнь была прекрасна… А потом он поверил своим выдумкам. Поверил, что он настоящий. Что он крут. Решил, что он большой страшный тигр, а не котенок. И вот он откопал… одну вещь… которую хотел кто-то другой… Он думал, эта вещь будет его хранить. Глупенький. Как-то ночью он сидел на Джексон-сквер и беседовал с гадалками, рассказывал им про Джима Моррисона и про каббалу, а кто-то подошел сзади и тронул его за плечо, и мальчик обернулся, и ему дунули в лицо порошком, и он вдохнул… Но не всё. И вот он хочет что-то сделать, но чувствует, что ничего не сделаешь, потому что его парализовало, в порошке намешаны рыба фугу, жабья кожа, измельченные кости и еще много чего, и он все это вдохнул… Кто-то вызвал «Скорую», но в больнице ему не особо помогли, решили, что он наркоман и бродяга, а назавтра он уже снова двигался, хотя разговаривать смог только три дня спустя… Беда в том, что он подсел на порошок. Хочет еще и еще. Знает, что в порошке зомби кроется великая тайна и он ее почти раскрыл. Говорят, в порошок подмешали героин или еще какую дрянь, но в этом не было необходимости. Он подсел плотно… Ему сказали, что порошок не продается. Но если он будет выполнять кое-какую работу, ему дадут порошок – курить, или нюхать, или втирать в десны, или глотать. Иногда ему поручали грязную работу, за которую никто не брался. Иногда просто унижали его – может, заставляли есть собачье дерьмо из канавы. Может, убивать. Что угодно, только не умереть. Он совсем высох, кожа да кости. За порошок зомби делает все… И по-прежнему той частицей сознания, где пока живет он сам, он думает, что никакой не зомби. Что он еще не умер, не переступил порог. Только он переступил его давным-давно.

Я протянул руку и прикоснулся к ней. Ее тело было упругим, и гибким, и стройным, а ее груди мог бы написать Гоген. В темноте губы ее были мягки и податливы под моими губами.

Люди не просто так появляются в нашей жизни.

4. «Небось эти люди знают, кто мы, – они поймут, что мы здесь»

Когда я проснулся, было еще темно, а в номере тихо. Я включил свет, ожидая увидеть красную ленту на подушке, или белую, или серебряный мышиный череп, но не увидел ничего, ни единого подтверждения тому, что этой ночью я спал не один.

Я вылез из постели, раздвинул шторы, выглянул в окно. На востоке небо уже серело.

Я подумал, что надо ехать на юг, бежать дальше, дальше притворяться, что я жив. Но было поздно – теперь я это понимал. В конце концов, двери между мертвым и живым открываются и туда и сюда.

Дальше дороги нет.

Кто-то тихонько постучал в дверь. Я натянул брюки, футболку, в которой уехал из дома, и босиком пошел открывать.

За дверью меня дожидалась кофейная девочка.

За дверью все было подернуто светом, безбрежным, чудесным предрассветным свечением, и я слышал, как в утренней дымке щебечут птицы. Дом стоял на холме, по ту сторону улицы – какие-то лачуги. Туман стелился по земле, завиваясь, как в старых черно-белых фильмах, но он рассеется еще до полудня.

Девочка была худенькой и очень маленькой; лет шести, не больше. Глаза подернуты пленкой, похожей на катаракту, а кожа, прежде коричневая, теперь была бледно-серой. Белую чашку с эмблемой отеля она бережно держала за ручку и ладошкой подпирала блюдце. В чашке дымилась жидкость цвета грязи.

Я взял чашку и отпил. Кофе был очень горек и горяч, и я окончательно проснулся.

– Спасибо, – сказал я.

Кто-то где-то звал меня по имени.

Пока я допивал, девочка терпеливо ждала. Я поставил пустую чашку на ковер и коснулся девочкиного плеча.

Она растопырила серые пальчики и взяла меня за руку. Она знала, что теперь мы вдвоем. Куда бы мы теперь ни шли, мы идем вместе.

Я вспомнил, что мне однажды сказали – хотя не вспомнил, кто.

– Все хорошо. Каждый день – свежемолотый, – сказал я девочке.

Ее лицо не изменилось, но она кивнула, как будто услышала, и нетерпеливо дернула меня за руку. Она крепко сжала мою ладонь очень холодными пальцами, и наконец мы зашагали в дымчатый рассвет.

Проблема Сьюзен

Страницы: «« « ... 1516171819202122 » ... »»