Битва за Рим Маккалоу Колин

Не произошло никаких событий, способных убедить Сенат в том, что объявление войны марсами было подлинным. Не поступало никаких сообщений о движущейся армии, а также о каких-либо военных приготовлениях среди италийских народов. Беспокоило только то, что Сервий Сульпиций Гальба, претор, посланный разобраться в обстановке на юге полуострова, до сих пор не вернулся в Рим. К тому же от него не поступало никаких вестей.

Комиссия Вария действовала все активнее. Луций Кальпурний Бестия был осужден и отправлен в изгнание, собственность его была конфискована; то же произошло с Луцием Меммием, который отправился на Делос. В середине января к суду был привлечен Антоний Оратор. Он произнес столь блестящую речь и удостоился таких приветствий толпы на Форуме, что присяжные благоразумно оправдали его. Разозленный таким переменчивым поведением, Квинт Варий отплатил тем, что обвинил в измене принцепса Сената Марка Эмилия Скавра.

Скавр явился в суд, одетый в toga praetexta, излучая устрашающую ауру своего dignitas и auctoritas. Вовсе не имея намерений отвечать на обвинения, Скавр с безразличным видом выслушал Квинта Вария (который сам каждый раз представлял обвинение), огласившего длинный список вредоносных действий Скавра в пользу италиков. Когда Варий наконец закончил, Скавр обратился не к присяжным, а к толпе.

— Вы слышали это, квириты? — прогремел он. — Полукровка из Сукрона, что в Испании, обвиняет Скавра, принцепса Сената, в измене! Скавр отклоняет это смехотворное обвинение! Кому из нас вы верите?

— Скавр, Скавр, Скавр! — скандировала толпа.

Присяжные в полном составе усадили Скавра на плечи и с триумфом пронесли вокруг Нижнего Форума.

— Какой идиот! — говорил позже Гай Марий Скавру. — Неужели он и вправду думал, что может обвинить тебя в измене? Поддерживают ли его всадники?

— После того как всадники осудили бедного Публия Рутилия, я подумал, что они смогут осудить любого, если только им представится возможность, — ответил Скавр, поправляя тогу, которая пришла в некоторый беспорядок после чествования.

— Варию следовало бы начать кампанию против более опасных консуляров с меня, а не с тебя, — сказал Марий. — Когда уехал Марк Антоний, появились серьезные признаки такого поворота событий. Теперь путь для этого закрыт наверняка! Могу предсказать, что Варий на пару недель поубавит свою активность, а затем начнет снова — с менее важных персон. Бестия не в счет, всем известны его волчьи повадки. И бедный Луций Котта не получил тех оплеух, что ему положены. Аврелии Котты сильны, но не любят Луция. Им по душе дети его дяди Марка Котты, рожденные от Рутилии. — Марий умолк, брови его непроизвольно задвигались. — Конечно же, реальное уязвимое место Вария — то, что он не римлянин. Я римлянин. Ты — тоже. Он — нет. Он не понимает этого.

Скавр не клюнул на наживку.

— Этого не понимают ни Филипп, ни Цепион, — сказал он презрительно.

* * *

Месяца, который выделили Силон и Мутил на мобилизацию, оказалось достаточно. Однако к концу его ни одна из италийских армий не выступила, и произошло это по двум причинам. С первой Мутил согласился, а вторая приводила его в отчаяние. Переговоры с предводителями Этрурии и Умбрии шли черепашьими шагами, и никто ни в военном, ни в большом совете не хотел начинать наступление, пока не будет иметь представление, к каким результатам оно может привести. Это Мутил мог понять. Но кроме того, всеми владело странное нежелание выступать первыми — не из трусости, а от застарелого многовекового благоговейного страха перед Римом, и вот это Мутил понимать отказывался.

— Давайте подождем, пока Рим не сделает первый шаг, — сказал Силон на военном совете.

— Давайте подождем, пока Рим не сделает первый шаг, — сказал Луций Фравк на большом совете.

Узнав о том, что марсы передали Сенату документ с объявлением войны, Мутил пришел в бешенство, решив, что Рим сразу же объявит мобилизацию. Но Силон ни в чем не раскаивался.

— Это нужно было сделать, — утверждал он. — Есть законы войны, но есть и законы, определяющие каждый аспект человеческого поведения. Рим не сможет заявить, что не был предупрежден.

Следуя этой логике, Мутил не сумел бы ни сказать, ни сделать ничего, что заставило бы его коллег — италийских вождей — изменить свое мнение: Рим должен рассматриваться как страна, первой совершившая агрессию.

— Если мы двинемся сейчас, мы перебьем их! — кричал Мутил на военном совете.

В то же время и с теми же словами его представитель Гай Требатий выступал на большом совете.

— Вы же понимаете, что чем больше времени мы дадим Риму на приготовления, тем меньше вероятность нашей победы! Тот факт, что никто в Риме не получает никаких известий от нас, является самым большим нашим преимуществом! Мы должны выступить! Мы должны выступить завтра! Промедлив, мы проиграем!

Но все остальные, кроме самнита Мария Игнация, коллеги Мутила по военному совету, с серьезным видом качали головами. Не поддержал Мутила и Силон, хотя и признал внутреннюю его правоту.

Как ни настаивали самниты, ответ оставался неизменным: выступить первыми было бы неправильно.

Побоище в Аскуле также не произвело должного впечатления. Глава пиценов Гай Видацилий отказался послать в город гарнизон для отражения ответных мер Рима. Ответные меры римлян будут приняты не скоро или же, по его мнению, их может не последовать вовсе.

— Мы должны выступить! — снова и снова призывал Мутил. — Крестьяне говорят, что это нужно сделать в течение зимы. Нет причин откладывать войну до весны! Мы должны выступить!

Но выступать не хотел никто, и никто не двинулся с места.

Первые признаки бунта были замечены среди самнитов. Никто не рассматривал событие в Аскуле как восстание: город просто устал терпеть гнет и отомстил. Самнитское же население, достаточно многочисленное в Кампании и сильно перемешавшееся с римлянами и латинянами, в течение нескольких поколений накапливало недовольство. Теперь оно вылились в восстание.

Сервий Сульпиций Гальба доставил о нем первые конкретные сведения, явившись в Рим в феврале, потрепанным и без свиты.

Новый старший консул, Луций Юлий Цезарь, сразу же созвал Сенат — выслушать сообщение Гальбы.

— Я был узником в Ноле в течение шести недель, — поведал Гальба притихшей палате. — В мои намерения не входило посещение Нолы, но поскольку я находился поблизости, а в Ноле имеется многочисленное самнитское население, в последний момент я решил завернуть туда. Остановился у одной старой женщины, матери моего лучшего друга — римлянки, разумеется. И она рассказала, что в Ноле творятся странные вещи. Римлянам и латинянам стало вдруг невозможно покупать на рынке товары, даже продукты! Ее слугам пришлось на повозке отправиться в Ацерру за припасами. Когда мы шли по городу, вид моих ликторов и солдат вызывал у толпы крики и шиканье.

Гальба был подавлен, не без оснований опасаясь, что повесть о его приключениях окажется не слишком воодушевляющей.

— Ночью, после моего прибытия в Нолу, самниты закрыли городские ворота и полностью заняли город. Все римляне и латиняне были арестованы и находились в своих домах под охраной. Самниты стояли у всех входов и выходов. И там я оставался до тех пор, пока принимавшей меня женщине не удалось три дня назад отвлечь внимание стражи от задних ворот, так что мне удалось выскользнуть из дома. Одетый самнитским торговцем, я сумел бежать через городские ворота прежде, чем была послана погоня.

Скавр наклонился вперед:

— Видел ли ты кого-нибудь из начальников во время твоего заключения, Сервий Сульпиций?

— Никого, — ответил Гальба. — Я разговаривал только со стражниками у главных дверей.

— И что же они тебе говорили?

— Только то, что в Самнии восстание, Марк Эмилий. Я не могу ручаться за то, что они говорили правду, поскольку когда я предпринял попытку бежать, то в дневное время прятался от каждого, кто выглядел как самнит. Но когда я добрался до Капуи, то обнаружил, что там никто не знает о восстании, по крайней мере в этой части Кампании. Днем ноланские самниты держали одни ворота открытыми и делали вид, что все в порядке. Когда я рассказал в Капуе о том, что со мной случилось, там были изумлены. И обеспокоены, должен добавить! Дуумвиры Капуи попросили меня прислать им дальнейшие распоряжения Сената.

— Как ты питался во время заключения? Неужели твоей хозяйке приходилось делать закупки в Ацерре? — спросил Скавр.

— О, пищи было очень мало. Хозяйке разрешили покупать ее в Ноле, но только некоторые продукты и по разорительным ценам. Ни одному римлянину или латинянину не позволили выйти из города, — ответил Гальба.

Во время слушания Сенат был заполнен. Когда комиссия Вария бездействовала, сенаторы объединяли ряды в стремлении к какому-либо драматическому зрелищу, которое могло бы заменить им яркие впечатления от работы комиссии Вария.

— Можно мне сказать? — спросил Гай Марий.

— Если никто более старший не пожелает говорить, — холодно ответил младший консул Публий Рутилий Луп. Он получил фасции в феврале и не был сторонником Мария.

Никто не вызвался выступать раньше Мария.

— Если Нола держит под арестом своих римских и латинских граждан и подвергает их лишениям, то не может быть сомнений: Нола подняла восстание против Рима. Давайте разберемся: в июне прошлого года Сенат направил двух своих преторов, чтобы они расследовали то, что наш уважаемый консуляр Квинт Лутаций назвал «италийским вопросом». Около трех месяцев назад претор Квинт Сервилий был убит в Аскуле. При этом погибли все римские граждане, проживавшие в этом городе. Около двух месяцев назад претор Сервий Сульпиций был схвачен и подвергнут заключению в Ноле, как и все прочие римские граждане города. Два претора и два ужасных инцидента: один на севере, другой на юге. Вся Италия, даже в самых ее глухих уголках, знает и понимает значение и важность римского претора. Тем не менее в первом случае, отцы Сената, совершено убийство, а во втором случае — долговременный арест. Благополучный конец заключения Сервия Сульпиция целиком зависел от стечения обстоятельств, позволивших ему бежать. Однако, как мне кажется, Сервию Сульпицию также предстояло умереть. Два римских претора, оба с проконсульским империем, — и на них напали, не боясь ответных мер. О чем это свидетельствует? Только об одном, отцы Сената! Аскул и Нола отважились на это, потому что чувствуют себя в безопасности и полагают, будто мы не отомстим! Другими словами, Аскул и Нола надеются, что Рим окажется в состоянии войны с такими областями Италии, которые поддержат их еще до того, как будут предприняты карательные меры.

Палата сидела, стараясь не упустить ни одного слова, сказанного Марием. Делая паузы, он переводил взгляд с одного лица на другое, задерживаясь на некоторых: у Луция Корнелия Суллы, например, заблестели глаза, а на лице Квинта Лутация Катула Цезаря запечатлелся забавный испуг.

— Я виновен в том же самом преступлении, что и все вы, отцы Сената. После смерти Марка Ливия Друза никто не сказал мне, что может разразиться война. Я начал неверно о нем думать. Когда после марша Силона на Рим ничего не произошло, я посчитал, что это еще одна уловка италиков, намеренных добиться гражданства. Когда марсийский делегат передал принцепсу нашего Сената объявление войны, я и на это не обратил внимания, потому что оно исходило только от одного из италийских народов, хотя в делегации были представлены целых восемь. И я — честно признаюсь — в глубине души не мог поверить, что в наши дни какой-либо из италийских народов может начать войну против Рима.

Оратор сделал несколько шагов, пока не оказался у закрытых дверей, откуда мог обозревать всю палату.

— То, что рассказал Сервий Сульпиций, полностью меняет дело и проливает свет также на события в Аскуле. Аскул — город пиценов. Нола — город кампанских самнитов. Ни тот, ни другой не являются римской или латинской колонией. Я думаю, нам следует прийти к заключению, что марсы, пицены и самниты объединились против Рима. А может быть, в этом союзе участвуют и все восемь народов, приславших к нам депутацию некоторое время назад. Я думаю, что, передавая принцепсу Сената формальное объявление войны, марсы честно предупреждали нас, в то время как другие семь народов не позаботились о таком предупреждении. Марк Ливий Друз неоднократно говорил нам, что италийские союзники находятся на грани войны. Теперь я верю ему, и более того, я думаю, что италийские союзники уже переступили эту грань.

— Ты действительно веришь, что опасность войны существует? — переспросил великий понтифик Агенобарб.

— Да, Гней Домиций.

— Продолжай, Гай Марий, — сказал Скавр. — Я хотел бы выслушать тебя, прежде чем выступлю сам.

— Я мало что могу добавить, Марк Эмилий, кроме того, что мы должны провести мобилизацию, причем как можно быстрее. К тому же необходимо приложить усилия, чтобы составить более точное представление о масштабах этого союза, созданного против нас. Надлежит двинуть все имеющиеся у нас сейчас войска на защиту наших дорог и доступа в Кампанию. Следует также собрать данные об отношении к нам латинян и поразмыслить над тем, как собираются выжить наши колонии во враждебных регионах, если война действительно начнется. Тебе ведь известно, что у меня большие владения в Этрурии, как и у Квинта Цецилия Метелла Пия и у многих других из семьи Цецилиев. Квинт Сервилий Цепион обладает большими земельными участками в Умбрии, а Гней Помпей Страбон и Квинт Помпей Руф владеют Северным Пиценом. По этим соображениям хорошо бы удержать Этрурию, Умбрию и Северный Пицен в нашем лагере, для чего стоило бы немедленно начать переговоры с их местными предводителями. Кстати, что касается Северного Пицена, то его местные предводители сидят здесь, в палате. — Марий слегка повернулся к принцепсу Сената Скавру. — Не говорю уже о том, что я должен лично командовать военными силами Рима.

Скавр поднялся.

— Я абсолютно согласен со всем, что сказал Гай Марий, отцы Сената. Мы не можем больше терять время. И хотя сейчас февраль, я предлагаю, чтобы фасции были переданы от младшего консула старшему. Это — главный консул, и именно он должен руководить нами во всех делах, столь же серьезных, как это.

Рутилий Луп негодующе выпрямился, но популярность его в палате была невелика, и хотя он настаивал на формальном разделении власти, сенаторы высказались против него подавляющим большинством. Кипя от злости, он уступил первую должность в Риме Луцию Юлию Цезарю — старшему консулу. Друг Лупа Цепион присутствовал при этом, но двух других его приятелей, Филиппа и Вария, в зале не было.

Вполне удовлетворенный, Луций Юлий Цезарь вскоре продемонстрировал, что доверие принцепса Сената было оказано ему не напрасно: в течение того же дня он принял все главные решения. Оба консула отправятся на войну, оставив городского претора Луция Корнелия Цинну управлять Римом. В первую очередь нужно было уделить внимание провинциям. Как было решено уже раньше, Сентий оставался в Македонии; испанских наместников также не следовало трогать. Луцию Луцилию поручалось управлять провинцией Азия. Но чтобы не предоставлять царю Митридату новых возможностей, пока Рим вовлечен во внутренние беспорядки, в Киликию был немедленно послан Публий Сервилий Ватия с задачей обеспечить спокойствие в этой части Анатолии. И что важнее всего, консуляру Гаю Целию Кальду было поручено особое объединенное наместничество в составе Заальпийской и Италийской Галлии.

— Поскольку ясно, — сказал Луций Юлий Цезарь, — что в Италии вспыхнуло восстание, мы не найдем достаточно верных нам свежих войск среди тех, что находятся на полуострове. В Италийской Галлии много латинских и мало римских колоний. Гай Целий сам будет находиться в Италийской Галлии и руководить вербовкой и обучением солдат.

— Если мне будет позволено дать совет, — громогласно объявил Гай Марий, — то вот он: пусть квестор Квинт Серторий отправится вместе с Гаем Целием. В этом году его деятельность касается налогов, и он пока еще не является членом Сената. Однако я уверен, что все мы, здесь присутствующие, хорошо знаем Квинта Сертория как настоящего военного. Дадим же ему возможность использовать там свой опыт — как в налоговой, так и в военной области.

— Согласен, — немедленно отозвался Луций Цезарь.

Возникла необходимость в решении огромных финансовых проблем. Казначейство было платежеспособно и обладало ресурсами, превышающими обычные запросы, но…

— Если эта война окажется более ожесточенной или более затяжной, чем мы сейчас думаем, нам понадобится значительно больше средств, чем мы имеем на данный момент, — сказал Луций Цезарь. — И я хотел бы, чтобы мы начали действовать сейчас, а не позднее, и потому предлагаю установить прямое обложение налогом всех римских граждан и всех обладающих латинскими правами.

Это, разумеется, вызвало бурные возражения среди определенных кругов палаты, однако Антоний Оратор, а также принцепс Сената Скавр произнесли прекрасные убедительные речи, и в конце концов эти меры были согласованы. Налог с населения никогда не был постоянным, а взимался по мере надобности. После победы великого Эмилия Павла над Персеем Македонским податями облагались только люди, не имеющие римского гражданства.

— Если нам потребуется для войны более шести легионов, зарубежных поступлений будет недостаточно, — предупредил главный казначейский трибун. — Весь груз расходов на их вооружение, питание, жалование и поддержание боеспособности теперь ляжет на плечи Рима и римского казначейства.

— Прощайте, италийские союзники! — недобро пошутил Катул Цезарь.

— Предположим, нам нужно будет содержать пятнадцать легионов, — какой tributum следует в таком случае установить? — спросил Луций Цезарь, которому не нравилась эта часть его распоряжений.

Главный казначейский трибун и его канцелярская команда некоторое время совещались и наконец ответили:

— Один процент дохода каждого человека по спискам.

— А неимущие опять не войдут в это число! — выкрикнул Цепион. — Хорошо живется подонкам!

— Неимущие, — заметил Марий с мрачной иронией, — по большей части будут участвовать в сражениях, Квинт Сервилий.

— Если уж мы заговорили о финансовых вопросах, — сказал Луций Юлий Цезарь, не обращая внимания на этот обмен колкостями, — то нам хорошо было бы направить несколько старших членов Сената для надзора за снабжением армии, особенно доспехами и оружием. Обычно этим занимается praefectus fabrum, но в настоящий момент мы не имеем понятия, как будут размещены наши легионы и сколько их нам понадобится. Я думаю, нужно, чтобы Сенат контролировал снабжение армии, по крайней мере сейчас. У нас имеются в Капуе четыре легиона ветеранов, готовые к бою, и еще два здесь — комплектуются и обучаются. Они предназначались для службы в провинциях, но сейчас вопрос об этом даже и не ставится. Того количества войск, которые имеются в провинциях, должно хватить.

— Луций Юлий, — сказал Цепион, — это же смешно! Не имея других доказательств, кроме двух инцидентов в двух городах, мы сидим здесь, налагаем tributum, говорим об отправке на войну пятнадцати легионов, выделяем сенаторов для закупки сотен тысяч кольчуг и мечей и всего остального, посылаем людей управлять провинциями и не удосуживаемся даже созвать представителей провинций! Следующим вашим предложением будет мобилизация всех мужчин, римлян и латинян, до тридцати пяти лет!

— Я это сделаю, — с чувством ответил Луций Цезарь. — Однако, дорогой мой Квинт Сервилий, тебе нечего опасаться — ты ведь старше тридцати пяти лет. — Он сделал паузу и добавил: — По крайней мере, по годам.

— Мне кажется, — заносчиво сказал Катул Цезарь, — что Квинт Сервилий может — я только говорю, может! — оказаться прав. Действительно, мы могли бы ограничиться теми людьми, которые сейчас находятся в строю, и провести дальнейшие приготовления, как наметили, — при условии, если сведения о крупном восстании подтвердятся. А они могут и не подтвердиться.

— Когда нам понадобятся солдаты, Квинт Лутаций, они должны быть готовы к сражениям и снабжены для этого всем необходимым, — раздраженно ответил Скавр. — Сейчас их уже нужно обучать. — Он повернулся к сидевшему справа Марию. — Гай Марий, сколько потребуется времени для того, чтобы превратить новобранца в хорошего солдата?

— Для того чтобы послать в битву — сто дней. Но это еще не будет хороший солдат. Таковым сделает его только первое сражение, — отозвался Марий.

— Можно ли уложиться в срок меньший, чем сто дней?

— Можно, имея хороший исходный материал и обучающих центурионов выше среднего уровня.

— В таком случае нам лучше поискать обучающих центурионов выше среднего уровня, — сурово сказал Скавр.

— Я предлагаю вернуться к более насущным делам, — напомнил Луций Цезарь. — Мы говорили о сенатском надзоре за организацией снабжения и экипировки легионов, которых у нас пока еще нет. Мне кажется, нам надо назначить несколько сенаторов на руководящие посты, и пусть каждый из них наберет свою команду — я имею в виду сенаторскую группу. Видимо, следует подбирать только таких людей, которые по той или иной причине не пригодны для участия в боях. Прошу предлагать кандидатуры.

Речь зашла о сыне старшего легата Гая Кассия, умершего в Бурдигале в плену у германцев, — Луции Кальпурнии Пизоне Цезонине. В результате неизвестной болезни, которая поражала детей летом, у него усохла левая нога, и он был признан негодным к военной службе. Он был женат на дочери Публия Рутилия Руфа, ныне находившегося в изгнании. Пизон был умен и очень страдал по поводу преждевременной смерти своего отца, а особенно из-за денег, к которым тот имел отношение. Когда он узнал, что на него возлагаются обязанности по всем военным закупкам, глаза его заблестели. Теперь он мог одновременно сослужить хорошую службу Риму и наполнить свой кошелек вместо того, чтобы пропадать в безвестности! Он уверенно улыбался, не сомневаясь в том, что успешно справится с обеими этими задачами.

— Ну а сейчас перейдем к распоряжениям и диспозиции, — сказал Луций Цезарь; он уже утомился, но не собирался заканчивать заседание, пока не будет рассмотрен последний вопрос. — Как же нам лучше всего организовать наши действия?

Согласно правилам он должен был адресовать этот вопрос непосредственно Гаю Марию. Но Луций Цезарь не был поклонником Мария и, кроме того, чувствовал, что перенесенный удар и преклонные годы сделали Мария другим человеком. К тому же Марий сегодня уже выступал и сказал свое слово. Глаза Луция Цезаря испытующе перебегали с одного лица на другое. Затем он резко повернулся к первому, кто мог бы ответить вместо Мария.

— Луций Корнелий, именуемый Суллой, я хотел бы выслушать твое мнение, — произнес старший консул, стараясь говорить как можно внятнее, потому что городской претор тоже был Луций Корнелий, но именуемый Цинной.

Неожиданно названный Сулла вздрогнул. Тем не менее он был готов к ответу:

— Если нашими врагами являются те восемь народов, которые прислали к нам депутацию, то, возможно, нам придется воевать на два фронта: на востоке, по Соляной и Валериевой дорогам, и на юге, где самнитское влияние простирается от Адриатики до Тускана в заливе Кратер. Сначала взглянем на юг: если апулийцы, луканы и венусины присоединятся к самнитам, равно как гирпины и френтаны, юг станет решающим и наиболее опасным театром военных действий. Второй театр военных действий, включающий территории к северу и востоку от Рима, можно назвать северным или центральным. В этой зоне против нас будут действовать марсы, пелигны, марруцины, вестины и пицены. Заметьте, в данный момент я не принимаю во внимание Этрурию, Умбрию и Северный Пицен.

Сулла перевел дух; он спешил, потому что все уже кристально ясно виделось его мысленному взору.

— На юге наши противники будут стараться отрезать нас от Брундизия, Тарента и Регия. В центре, или на севере, они предпримут попытку отрезать нас от Италийской Галлии, очевидно, вдоль Фламиниевой дороги, а может быть, вдоль Кассиевой. Если им это удастся, то единственным путем, связывающим нас с Италийской Галлией, станут Аврелиева дорога и дорога Эмилия Скавра до Дертоны, а далее до Плаценции.

— Сойди на ораторское место, Луций Корнелий, именуемый Суллой, — прервал его Луций Цезарь.

Сулла спустился вниз, незаметно подмигнув Марию; ему было приятно вот так украсть этот анализ у старого хозяина. То, что он вообще так поступил, имело сложные причины: это было сочетание горькой обиды за то, что сын Мария жив, а его сын умер; за то, что, когда он вернулся из Киликии, никто в палате, включая Мария, не пригласил его сделать полный доклад о его деятельности на Востоке; и мгновенное осознание того, что самим фактом своего выступления именно в этот момент он продвинулся далеко вперед. «Что ж, Гай Марий, — подумал он, — я не хотел причинять тебе боль, но так уж выходит».

— Я считаю, — продолжал Сулла с ораторского места, — что нам понадобятся на поле боя оба консула, как уже говорил Луций Юлий. Один консул направится на юг, поскольку Капуя жизненно важна для нас. Если мы потеряем Капую, то лишимся наших лучших учебных лагерей, равно как и города, прекрасно приспособленного для снабжения и обучения солдат. В Капуе, разумеется, должен находиться главный консуляр по рекрутскому набору и подготовке вместе с консулом, командующим войсками. Кто бы из консулов ни пошел на юг, ему придется сдерживать все силы, которые бросят на него самниты и их союзники. Самниты, вероятно, двинутся на запад по своим излюбленным путям, в обход Ацерры и Нолы к морским портам на южной стороне залива Кратер — Стабиям, Салерну, Помпеям и Геркулануму.

Если они захватят один из них или же все, то получат на Тусканском море преимущества гораздо большие, чем от захвата любого порта на Адриатике к северу от Брундизия. И таким образом они отрежут нас от крайнего юга.

Сулла не был великим оратором, познания в риторике он получил минимальные, и его карьера в палате продвигалась от одной войны до другой. Но это не было выступлением напоказ. Все, что от него требовалось, — это говорить откровенно.

— Северный, или центральный, театр военных действий более сложен. Нам следует полагать, что все земли между Северным Пиценом и Апулией, включая горную часть Апеннин, находятся в руках противника. Здесь сами Апеннины являются для нас главнейшим препятствием. Если мы будем держаться за Этрурию и Умбрию, то с самого начала нашей кампании следует произвести хорошее впечатление на италийское население этих регионов. Если мы этого не сделаем, Этрурия и Умбрия переметнутся к противнику, и мы потеряем наши дороги и Италийскую Галлию. Один из консулов будет командовать именно там.

— Но конечно же, нам нужен верховный командующий, — вмешался Скавр.

— Из этого ничего не выйдет, принцепс Сената. Наши собственные земли разделяют два театра военных действий, которые я описал, — твердо сказал Сулла. — Лаций длинен, он протянулся до Северной Кампании, поэтому в этой части Кампании мы с большей вероятностью можем ожидать лояльного к нам отношения. Сомневаюсь, что Южная Кампания будет к нам лояльна, если восставшие выиграют хотя бы одну битву. Это маловероятно в отношении самнитов и гирпинов. Стоит припомнить пример с Нолой. Восточнее Лация Апеннины непроходимы, к тому же там находятся Помптинские болота. Единый верховный командующий должен был бы отчаянно метаться между двумя далеко отстоящими друг от друга зонами конфликта и не смог бы соответствующим образом держать их под контролем. Да, мы будем сражаться на двух отдельных фронтах! Если не на трех. На юге, возможно, будет проходить одна кампания, поскольку Апеннины ниже всего там, где смыкаются Самний, Апулия и Кампания. Однако на северном, или центральном, театре военных действий горы настолько высоки, что здесь образуются две зоны: северная и центральная. Земли марсов, пелигнов и, возможно, марруцинов составят особый театр, отдельный от пиценов и вестинов. Я не представляю себе, как мы сможем сдерживать всех италиков, сражаясь только в центре. Вероятно, окажется необходимым направить армию в восставшую часть Пицена через Умбрию и Северный Пицен, проведя ее по адриатическому склону гор. В то же самое время мы должны продвинуться восточнее Рима в земли марсов и пелигнов.

Сулла сделал паузу. Он не мог уже ничего исправить и ненавидел себя за эту слабость. Что ощущает в эти минуты Гай Марий? Если ему не нравится то, что сказал Сулла, то сейчас самое время высказаться. И Гай Марий заговорил. Сулла напрягся.

— Пожалуйста, продолжай, Луций Корнелий, — сказал старый хозяин. — Я сам не смог бы сказать лучше.

Светлые глаза Суллы блеснули, легкая улыбка тронула уголки губ и пропала. Он пожал плечами:

— Я закончил. Но прошу учесть, что мои слова основаны на том факте, что в восстание вовлечены по крайней мере восемь италийских народов. Не думаю, что в мои обязанности входит определять, кто из консулов куда направится. Однако я хотел бы заметить, что у того, кто будет послан на северо-центральный театр действий, должно быть много клиентов в этой зоне. Если, к примеру, в Пицене будет маневрировать Гней Помпей Страбон, то там у него найдутся и база, и тысячи его клиентов. То же самое можно сказать и о Квинте Помпее Руфе, хотя и в меньшей степени, как мне известно. В Этрурии крупнейшим землевладельцем является Гай Марий, имея в этих краях тысячи клиентов, — так же, как и Цецилии Метеллы. В Умбрии главенствует Квинт Сервилий Цепион. Если эти люди свяжутся с северными и центральными регионами, это даст нам дополнительную поддержку.

Сулла склонил голову в сторону сидевшего в кресле Луция Юлия Цезаря и вернулся на свое место под одобрительный ропот. Во всяком случае, так ему представлялось. Его попросили высказать свое мнение раньше кого бы то ни было в палате. В подобной обстановке это был крупный шаг к видному положению. Невероятно! Возможно ли, что он наконец нашел свой путь?

— Мы все должны поблагодарить Луция Корнелия Суллу за его блестящее и продуманное освещение фактов, — сказал Луций Цезарь; его улыбка, адресованная Сулле, сулила и дальнейшие отличия. — Что касается меня, я согласен с ним. Но что скажет палата? Есть у кого-нибудь другие соображения?

Оказалось, что таковых нет.

Принцепс Сената Скавр хрипло прокашлялся.

— Ты должен отдать распоряжения, Луций Юлий, — сказал он. — Если это не вызовет неудовольствия отцов Сената, я хотел бы только добавить, что сам я предпочитаю оставаться в Риме.

— Я думаю, ты будешь просто необходим в Риме, когда оба его консула будут отсутствовать, — благосклонно отозвался Луций Цезарь. — Принцепс Сената окажет неоценимую помощь нашему городскому претору Луцию Корнелию, именуемому Цинной. — Он бросил взгляд на своего коллегу Лупа. — Публий Рутилий Луп, не пожелал бы ты взять на себя бремя командования на северном и центральном театре военных действий? — спросил Луций Юлий. — Как старший консул, я считаю необходимым командовать на Капуанском.

Луп, вспыхнув, поднялся.

— Я приму на себя это бремя с большим удовольствием, Луций Цезарь.

— Тогда, если у палаты не будет возражений, я возьму на себя командование в Кампании. В качестве главного легата я хочу видеть Луция Корнелия, именуемого Суллой. Командовать в самой Капуе и осуществлять надзор за всей проводимой там деятельностью будет Квинт Лутаций Катул Цезарь. Другими моими старшими легатами я назначаю Публия Лициния Красса, Тита Дидия и Сервия Сульпиция Гальбу, — объявил Луций Цезарь. — Коллега Публий Рутилий Луп, кого хочешь назначить ты?

— Гнея Помпея Страбона, Секста Юлия Цезаря, Квинта Сервилия Цепиона, а также Луция Порция Катона Лициниана, — громко сказал Луп.

Наступило тягостное молчание, которое никто из присутствующих не решался прервать. Тогда-то и подал голос Сулла.

— А как же Гай Марий? — прямо спросил он.

Луций Цезарь моргнул.

— Я должен признаться, что не выбрал Гая Мария по одной причине: если иметь в виду то, что ты говорил, Луций Сулла, то мне вполне естественным представлялось, что Гая Мария выберет мой коллега Публий Рутилий.

— Да! Я не хотел выбирать его! — сказал Луп. — Я также не хочу, чтобы он навязывался ко мне! Пусть останется в Риме вместе с немощными людьми его возраста. Он слишком стар и болен для войны.

В этот момент с места поднялся Секст Юлий Цезарь.

— Можно мне сказать, старший консул? — спросил он.

— Пожалуйста, говори, Секст Юлий.

— Я не стар, — хрипло произнес Секст Цезарь, — но болен, и об этом знают все в палате. У меня одышка. В молодые годы у меня был изрядный военный опыт, главным образом в Африке с Гаем Марием и в Галлии против германцев. Я также был при Аравсионе, где мое нездоровье спасло мне жизнь. Однако с приходом зимы я могу пригодиться в Апеннинской кампании. Я не молод, у меня слабая грудь, но я, разумеется, смогу нести службу. Я — римлянин из славной семьи. Никто из нас пока не упомянул кавалерию, а нам нужны конные войска. Я просил бы палату временно освободить меня от командования в горах, а вместо этого разрешить собрать флот и привести привычную к холодным горам кавалерию из Нумидии, Заальпийской Галлии и Фракии. Я мог бы также вербовать проживающих там римских граждан в нашу пехоту. С этим делом я бы справился. А после возвращения я буду счастлив принять любой командный пост, который вы решите мне доверить. — Он прокашлялся, задыхаясь. — Я прошу палату передать мое место легата Гаю Марию.

— Эй, свояки! — выкрикнул, вскакивая, Луп. — Я так не буду работать, Секст Юлий, так не годится! Слушая тебя в течение многих лет, я подумал, что ты будешь для меня самой подходящей поддержкой. Все приходят и уходят в свое время. Послушай, я тоже так умею! — И Луп шумно задышал.

— Тебе, может быть, надоело слушать мою одышку, Публий Луп. Но меня ты вовсе не слушал, — мягко сказал Секст Цезарь. — Я не делаю шума, когда вдыхаю. Я издаю шум, лишь когда выдыхаю.

— Для меня не имеет значения, когда ты производишь свои несчастные шумы, — закричал Луп. — Ты не должен уклоняться от службы со мной! И тем более я не должен брать на твое место Гая Мария!

— Одну минуту, погодите! — вмешался принцепс Сената Скавр, вставая. — Я хочу кое-что сказать по этому вопросу. — Он посмотрел на Лупа почти с таким же выражением лица, какое было у него, когда Варий обвинил его в измене. — Ты не из тех, кто мне по сердцу, Публий Луп! И меня глубоко огорчает, что ты носишь то же имя, что и мой дорогой друг Публий Рутилий, именуемый Руфом. Что ж, может быть, вы и родственники, но между вами нет никакого сходства. Рыжий Руф был украшением этой палаты, и мы грустим и сожалеем о нем. Волчина Луп — одна из зловреднейших язв нашей уважаемой палаты, к великому моему сожалению!

— Ты оскорбляешь меня! — Луп задохнулся. — Как ты можешь? Я — консул!

— А я — принцепс Сената, Публий Человек-Волк, и считаю, что в моем возрасте я уже доказал, что могу делать, что хочу, поскольку, когда я делаю что-либо, я всем сердцем стремлюсь к добру и к соблюдению интересов Рима! А теперь, жалкий, ничтожный червь, сядь на место и не высовывай голову. Потому что я не считаю, что эта часть твоего организма достаточно хорошо прикреплена к шее! Кем ты себя вообразил? Ты сидишь здесь на особом кресле только потому, что у тебя есть деньги подкупить выборщиков!

Красный от гнева, Луп попытался было открыть рот.

— Не делай этого, Луп! — прорычал Скавр. — Сиди тихо!

Затем Скавр повернулся к Гаю Марию, который выпрямился на своей скамье; никто не мог бы даже предположить, что чувствовал старый воин, когда его имя обошли.

— Вот перед вами великий человек, — сказал Скавр. — Одни боги знают, сколько раз за мою жизнь я ругал и проклинал его! Только боги знают, сколько раз я желал, чтобы его никогда не было! Только боги знают, сколько раз за мою жизнь я был его злейшим врагом! Но время бежит все быстрее и быстрее, и нить моей жизни становится все более тонкой и непрочной. И я обнаружил, что чувствую привязанность ко все меньшему числу людей. Это связано не только с возрастающим ощущением близости смерти и угасанием жизни. Это и результат большого опыта, а опыт безошибочно подсказывает мне, кого стоит вспомнить с привязанностью и любовью, а кого — нет. Я почти позабыл тех, кого любил когда-то, но не могу забыть тех, кого когда-то ненавидел.

Прекрасно зная, что Марий сейчас смотрит на него и глаза его блестят, Скавр намеренно не поворачивался назад. Он знал, что если сделает это, то рассмеется. А эта проникновенная речь должна была прозвучать от всей его души, от всего сердца. Ох уж это его чувство юмора — не привело бы оно опять к обиде!

— Гай Марий и я всегда оказывались вместе, — произнес он, в упор глядя на обозленного Лупа. — Я и он сидели в этой палате бок о бок еще задолго до того, как ты, Человек-Волк, надел свою взрослую тогу. Мы боролись и скандалили, таскали и толкали друг друга. Но мы также вместе сражались против врагов Республики. Мы видели трупы тех, кто хотел разрушить Рим. Мы стояли тогда плечом к плечу. Мы смеялись и плакали вместе. Я повторяю: перед вами — великий человек. Великий римлянин!

Скавр спустился и стал перед дверьми.

— Как Гай Марий, как Луций Юлий, как Луций Корнелий Сулла, я теперь убежден, что нам предстоит ужасная война. Еще вчера я не был в этом уверен. В чем причина перемены? Одним богам известно. Когда установленный порядок вещей говорит нам, что дела складываются определенным образом потому, что так они и шли в течение долгого времени, нам трудно изменить свои ощущения, и они затемняют наш разум. Но затем в малейшую долю времени пелена спадает с наших глаз, и мы начинаем видеть все ясно. Так случилось и со мной сегодня. И с Гаем Марием тоже. Возможно, это произошло и со многими из нас, сидящими в палате. Сделались видимыми тысячи мелких знаков, которых мы не замечали вчера. Я решил остаться в Риме, поскольку знаю, что буду более всего полезен внутри его главного политического органа. Но это не было бы верно для Гая Мария. Если бы вы — как и я! — были не согласны с ним гораздо чаще, чем соглашались, или же — как Секст Юлий! — были связаны с ним родственными отношениями, вам пришлось бы признать — как признаю сейчас я! — в Гае Марии исключительный военный талант. Его опыт в этой области значительно богаче, чем у нас всех, вместе взятых. Будь Гаю Марию сейчас девяносто лет, перенеси он три удара — я точно так же стоял бы здесь и говорил бы то же самое, что говорю сейчас. Мы должны использовать его там, где он проявил себя во всем блеске, — на войне! Сдержите вашу нетерпимость, отцы Сената! Гай Марий находится в том же возрасте, что и я, и единственный удар, который он перенес, случился с ним десять лет назад. Как ваш принцепс Сената, я твердо заявляю вам, что Гай Марий может служить старшим легатом при Публии Лупе и найти своим многочисленным талантам достойное применение.

Никто ничего не сказал в ответ. Все затаили дыхание, даже Секст Цезарь. Скавр сел между Марием и Катулом Цезарем. Луций Цезарь взглянул на эту троицу, затем прошел вдоль того же ряда к дверям, возле которых сидел Сулла. Их глаза встретились. Луций Цезарь почувствовал, как часто забилось его сердце. О чем говорили глаза Суллы? Столь многих вещей невозможно передать словами.

— Публий Рутилий Луп, я предоставляю тебе возможность добровольно принять Гая Мария в качестве твоего старшего легата. Если ты откажешься, я поставлю вопрос перед палатой о разделении между вами власти.

— Хорошо, хорошо! — крикнул Луп. — Но не единственным моим старшим легатом! Пусть он разделит этот пост с Квинтом Сервилием Цепионом!

Марий закинул голову и захохотал:

— Дело сделано! Октябрьского Коня запрягли вместе с клячей!

* * *

Юлия ждала Мария с тем беспокойством, с которым только может ждать политика его преданная жена. Мария всегда восхищало, как она интуитивно чувствовала, что в Сенате собираются обсуждать что-то ужасное. Он, по правде говоря, ничего не подозревал, отправляясь сегодня в Гостилиеву курию. Но она — она знала!

— Это война? — спросила Юлия.

— Да.

— Очень плохо? Только марсы или другие тоже?

— Я сказал бы, половина италийских союзников, но, возможно, еще многие присоединятся к мятежу. Мне следовало это предвидеть! Но Скавр был прав. Эмоции заслоняют факты. Друз — вот кто все знал. О, если бы только он был жив, Юлия! Если бы он был жив, италики получили бы свое гражданство. И нам не предстояла бы война.

— Марк Ливий умер потому, что существуют люди, которые не хотят вообще допустить, чтобы италики получили гражданство.

— Да, ты права. Разумеется, ты права. — Он переменил тему. — Как ты думаешь, нашего повара не хватит апоплексический удар, если мы попросим его приготовить завтра роскошный обед для кучи народу?

— Я бы сказала, что он придет в неистовый экстаз. Он все время жалуется, что мы мало развлекаемся.

— Хорошо! Потому что я пригласил целую трибу пообедать у нас завтра.

— Почему, Гай Марий?

Он покачал головой и нахмурился.

— Хотя бы потому, что у меня странное ощущение, что это будет последний раз для многих из нас, mea vita, meum mel. Я люблю тебя, Юлия.

— Я тебя тоже, — серьезно сказала она. — Так кто же придет на обед?

— Квинт Муций Сцевола, который, надеюсь, будет тестем нашего мальчика, Марк Эмилий Скавр, Луций Корнелий Сулла, Секст Юлий Цезарь, Гай Юлий Цезарь и Луций Юлий Цезарь.

Юлия встревожилась:

— И жены тоже?

— Да, жены тоже.

— О, дорогой!

— В чем дело?

— Жена Скавра, Далматика! И Луций Корнелий!

— О, это случилось много лет назад, — сказал Марий пренебрежительно. — Мы разместим мужчин на ложах в строгом соответствии с их рангом, а затем ты рассадишь женщин там, где они наделают меньше всего вреда. Как ты на это смотришь?

— Ладно, хорошо, — ответила Юлия, все еще полная сомнений. — Я посадила бы Далматику и Аврелию напротив Луция и Секста Юлия, Элию и Лицинию напротив lectus medius, Клавдия и я будем сидеть лицом к Гаю Юлию и Луцию Корнелию. — Она хихикнула. — Я не думаю, что Луций Корнелий переспал с Клавдией!

Марий непроизвольно задвигал бровями:

— Ты хочешь сказать, что он все же переспал с Аврелией?

— Нет! Честное слово, ты порой бываешь невыносим!

— А временами — ты, — парировал Марий. — В конце концов, куда ты собираешься приткнуть нашего сына? Ты же знаешь, ему уже исполнилось девятнадцать!

Юлия нашла место для Мария-младшего на lectus imus в изножье — самое низшее место, которое можно занять на нем. Но Марий-младший был не в обиде: другое низшее место занял городской претор, его дядя Гай Юлий, а за ним — еще один городской претор, его дядя Луций Корнелий. Остальные мужчины были консулярами, во главе с его отцом, который занимал на два консульских поста больше, чем остальные, вместе взятые. Марию-младшему было приятно это сознавать. Но как обойти в славе отца? Единственным путем было бы стать консулом в самом юном возрасте, еще раньше, чем Сципион Африканский или Сципион Эмилиан.

Марий-младший знал, что ему предстоит брак с дочерью Сцеволы. Он еще не встречался с Муцией, потому что она была слишком молода, чтобы появляться на обедах, однако слышал, что она очень хороша собой. И неудивительно: ее мать, Лициния, все еще была очень красивой женщиной. Она теперь была замужем за Метеллом Целером, сыном Метелла Балеарика, рожденным в результате адюльтера. У маленькой Муции теперь было два сводных брата — Цецилии Метеллы. Сцевола женился на другой Лицинии, менее красивой. Именно эта Лициния должна была прийти с ним на обед и прекрасно провести время.

Впрочем, вот как описал этот обед Луций Корнелий Сулла в письме к Публию Рутилию Руфу в Смирну:

Я считал, что это ужасная затея. Тем, что она не оказалась совершенно кошмарным бедствием, мы были полностью обязаны Юлии, которая расположила всех мужчин в строгом соответствии с протоколом, а женщин — там, где они не могли попасть в неприятное положение. В результате все, что я разглядел у Аврелии и жены Скавра Далматики, — это их спины.

Я знаю, что Скавр тоже пишет тебе, потому что наши письма идут с одним и тем же курьером, так что не буду ни повторять новости о нашей неизбежной войне с италиками, ни пересказывать речь Скавра, произнесенную им в палате, где он восхвалял Гая Мария, — я почти уверен, что Скавр выслал тебе ее копию! Скажу только, что счел действия Лупа позорными и не мог сидеть и молчать, когда понял, что Луп не собирается воспользоваться услугами старого хозяина. Какая досада, что такой осел, как Луп, — осел, а вовсе не волк! — будет командовать на целом театре военных действий, в то время как Гай Марий поставлен на подчиненную должность. Что больше всего меня интригует, так это вежливость, с которой Гай Марий принял известие о том, что ему придется разделить пост старшего легата с Цепионом. Интересно, что арпинская лиса готовит для этого разборчивого осла? Думаю, что-нибудь очень неприятное.

Однако я отвлекся от обеда. Мы со Скавром договорились разделить темы, которых каждый из нас коснется в своем письме. Мне досталась вся болтовня. Скавр самый большой сплетник из всех, кого я знаю, исключая тебя, Публий Рутилий. Сцевола был приглашен, потому что Гай Марий занят устройством брака своего сына с дочерью Сцеволы от первой из его двух Лициний. Муции (которую назвали Муцией Терцией — для того, чтобы отличать от других двух Муций, старших дочерей Сцеволы Авгура) теперь около тринадцати лет. Мне жаль эту девочку. Марий-младший — не из тех людей, которые мне нравятся. Высокомерный, тщеславный, честолюбивый щенок. Каждый, кому придется в дальнейшем иметь с ним дело, получит кучу неприятностей. Он вовсе не из того теста, что был мой дорогой умерший сын.

Публий Рутилий, для меня, мало вкусившего семейной жизни (и в детстве, и потом), сын был существом бесконечно дорогим. С первого момента, когда я увидел этого смеющегося голого малыша в детской, я полюбил его всем сердцем. Он был для меня самим совершенством. Что бы я ни делал, для него это казалось чудом. Во время моего путешествия на Восток он в полной мере проявил свой энтузиазм. Здесь не имело значения то, что он не мог дать мне совет или выразить мнение, которое я мог бы услышать от взрослого человека, ровесника. Но он всегда понимал меня. Он был близок мне по духу. А потом он умер. Так внезапно, так неожиданно! Если бы только было время, говорил я себе, если бы я только мог подготовиться… Но как может отец подготовиться к смерти сына?

С тех пор как он умер, старый мой друг, жизнь для меня сделалась серой. Мне кажется безразличным все, чем я занимаюсь. Прошел уже почти год, и я в какой-то степени, думается, научился смиряться с его отсутствием. Но полностью я не смогу справиться с этим — никогда. Я потерял часть своей внутренней сути, там возникла пустота, и ее нечем заполнить. Я совершенно не могу, например, говорить о нем. Я скрываю его имя, как будто его никогда не существовало. Боль слишком велика и непереносима. Когда я пишу о нем сейчас, я плачу.

Но я даже и не собирался писать о моем мальчике. Я взялся за перо, чтобы описать этот несносный обед! Однако мысли о сыне были вызваны тем, что там была она. Маленькая Цецилия Метелла Далматика, жена Скавра. Полагаю, что ей сейчас лет двадцать восемь или около того. Она вышла за Скавра в семнадцать лет — в начале того года, когда мы разбили кимбров, как мне помнится. У нее сейчас дочь десяти лет и сын примерно пяти лет. Оба, без тени сомнения, дети Скавра, поскольку я видел этих бедняжек так же отчетливо, как одно из поместий Катона Цензора. Скавр уже говорил, что собирается отдать дочь за большого друга Сцеволы Авгура, Мания Ацилия Глабриона. Хотя они были консулярами уже достаточно давно, чтобы избегать возможности запятнать себя связью с «новым человеком», думаю, главной приманкой здесь является не их родословная. Скорее всего, это семейное богатство, почти утерянное Сервилиями Цепионами. Но мне безразличны Ацилии Глабрионы, даже если прадедушка этого Мания Ацилия Глабриона был на стороне Гая Гракха. Как и остальные сторонники Гая Гракха, он умер за это! Ну ладно, хватит сплетен, не так ли? Или тебе недостаточно? Ламия тебя тогда побери!

Красивая женщина, эта Далматика. Как она околдовала меня, когда в первый раз я стал добиваться звания претора! Ты помнишь? С удивлением я осознал, что это было почти десять лет назад. Я разменял пятый десяток. Публий Рутилий, и не стал к консульскому посту ближе, как мне кажется, чем был в дни Субуры. Было искушение поразмышлять, что сделал с нею Скавр в результате всего этого идиотизма, имевшего место девять лет назад. Но она хорошо все скрывает. Единственное, чего я дождался от нее, когда мы встретились, — так это холодного приветствия и ледяной улыбки. Она избегала смотреть мне в глаза. Я не осуждаю ее за это. Она была напугана тем, что Скавр может посчитать ее поведение постыдным, и поступала соответственно. Разумеется, он не смог бы высказать ей ничего, кроме одобрения, потому что сразу же, едва поздоровавшись, она уселась на свое место спиной ко мне и ни разу не обернулась. Чего я не могу сказать о нашей дражайшей Аврелии, которая довела нас до головокружения тем, как вертелась и крутилась. Она снова счастлива, потому что ее Гай Юлий вскоре отправляется в новую экспедицию. Его будет сопровождать брат, Секст Юлий, с заданием найти для Рима кавалерию в Африке и в глубине Галлии.

Я не злой человек, хотя и пользуюсь такой репутацией — и в большой степени заслуженно. Мы оба очень хорошо знаем эту женщину, и я не могу тебе сообщить о ней ничего, что могло бы тебя удивить. Несомненно, между нею и ее супругом существует любовь, но эту любовь нельзя назвать ни счастливой, ни спокойной. Он стесняет ее свободу, а она негодует. Узнав о том, что он снова уезжает по крайней мере на несколько месяцев, она была оживлена, смешлива и весь вечер находилась в приподнятом настроении. Это не ускользнуло от внимания Гая Юлия, моего соседа по пиршественному ложу! Потому что, если Аврелия оживилась, все мужчины приходят в состояние оцепенения. Елена Троянская в подметки ей не годится. Вообрази себе принцепса Сената, ведущего себя как глупый подросток! О Сцеволе и даже о Гае Марии нечего и говорить. Таким уж воздействием она обладает. Среди других женщин не было дурнушек, некоторые были просто красивы. Но даже Юлия и Далматика не могли бы состязаться с ней — факт, который Гай Юлий сразу же отметил. Могу предсказать, что, когда они возвратятся домой, будет еще один скандал.

Да, в самом деле, это был странный обед, все чувствовали себя неловко. И потом, ты спросишь, зачем он был устроен? Я не вполне уверен, но у меня создалось впечатление, что у Гая Мария было какое-то предчувствие.

Возможно, предчувствие того, что мы никогда больше не встретимся в подобных обстоятельствах. Он говорил об этом с печалью, сожалея, что компания наша не полна без тебя. Он с печалью говорил о себе и о Скавре. И даже, это поразило меня, о Марии-младшем! Что касается меня, то я, кажется, унаследовал большую долю этой печали. Хотя мы с Марием постепенно отдалились после смерти Юлиллы, я никак не могу понять этого в нем. Мы знаем, что эту войну будет очень трудно выиграть, и мне стало ясно, что Гай Марий и я будем работать вместе в прежнем согласии. Единственным заключением, к которому я пришел логическим путем, было то, что он боится за себя. Боится, что не переживет этой войны. И боится того, что без массивной колонны его присутствия все мы пострадаем.

Согласно моей договоренности со Скавром, я ничего не буду писать о надвигающейся войне. Однако я могу предложить тебе один маленький фрагмент, которого не знает Скавр. Недавно меня посетил Луций Кальпурний Пизон Цезонин, посланный организовать поставку вооружения и припасов для наших новых легионов. Не он ли женат на твоей дочери? Да, чем больше я задумываюсь об этом, тем более убеждаюсь, что это так. Во всяком случае, он рассказал интересную историю. Очень жаль, конечно, что Апеннины совершенно отрезают нас от Италийской Галлии, особенно в ее адриатической части. Мы вовремя преобразовали Италийскую Галлию в провинцию и послали туда наместника, исполняющего обязанности на регулярной основе, а также другого наместника в Заальпийскую Галлию. Для задач, связанных с этой войной, мы направили человека, который должен править обеими Галлиями, но поместили его в Италийской Галлии — это консуляр Гай Целий Кальд. Квинт Серторий — его квестор. Это очень обнадеживающее назначение. В нем есть поразительная военная жилка Мариев. Я убежден в этом, потому что Серторий в родстве с Мариями по материнской линии. И вдобавок он сабинянин.

Но я уклонился от нити своего рассказа. Пизон Цезонин предпринял короткую поездку на север, чтобы заказать оружие и доспехи для Рима. Он начал с привычных городов, Популония и Пиз. Но там он услышал рассказы о новых городках литейщиков на востоке Италийской Галлии, работающих на компанию, базирующуюся в Плаценции. Он отправился в Плаценцию. И ничего не нашел. Нет, компанию-то он нашел, но там все держали язык за зубами; они оказались более скрытными, чем ты можешь себе вообразить. Тогда он поехал на восток, к Патавии и Аквилее, и обнаружил, что все эти городки литейщиков делают оружие и доспехи для италийских союзников по исключительному договору уже почти десять лет! С кузнецами заключен был исключительный договор, им прилично платили, а они — изготовляли! Хотя сталеплавильни все были в частных руках, сами городки были построены землевладельцем, который обладал всем, кроме самого дела. И землевладелец этот, по словам местных жителей, — римский сенатор! И вдобавок, для еще большего затемнения дела, оказалось, что кузнецы считают, будто делают оружие для Рима, и что человек, подписавший с ними договор, был римский praefectus fabrum!

Когда Пизон Цезонин заставил их дать описание этого таинственного человека, они обрисовали внешность ни кого иного, как Квинта Поппедия Силона, марса.

Но теперь интересно, как Силон нашел, куда обратиться, когда мы к Риме ничего не знали об этой восточной сталелитейной промышленности? И мне в голову пришло забавное объяснение, только его трудно доказать, поэтому я не сообщил его Пизону Цезонину. Квинт Сервилий Цепион жил вместе с Марком Ливием Друзом в течение нескольких лет, пока его жена не сбежала с Марком Катоном Салонианом. Теперь вернемся к тому времени, когда я собирал голоса, впервые пытаясь стать претором. Цепион тогда уехал в дальнее путешествие. Ты в предыдущих письмах уверял меня, что золото Толозы больше не находится в Смирне, что Цепион появился в Смирне во время той самой отлучки из Рима и перевез его, к большому огорчению местных банкиров. Тогда Силон стал часто бывать в этом доме. И завязал значительно более дружеские отношения с Друзом, чем те, что были у Друза с Цепионом. Что, если он услышал о том, как Цепион употребил часть этих денег, вложив их в создание сталелитейных городков в восточной части Италийской Галлии? Силон мог тогда опередить Рим, связав договором эти новые городки, чтобы они делали оружие и доспехи для его собственного народа прежде, чем кому-то в регионе понадобятся заказчики.

Я догадался, что Цепион и есть тот римский сенатор и землевладелец и что компания в Плаценции принадлежит ему. Однако я сомневаюсь, что смогу доказать это, Публий Рутилий. Во всяком случае, Пизон Цезонин оказал давление на этих сталелитейщиков, в результате чего они не будут делать оружие для италиков, а вместо этого станут поставлять его нам.

Рим готовится к войне. Но никто не может чувствовать себя непринужденно, воюя в Италии, в том числе и противник, как мне кажется. Они могли бы выступить против нас еще три месяца назад, по донесениям моей разведки. О, забыл сказать тебе, что сейчас я занят созданием разведывательной сети и готов поклясться, что если не этим, то другим путем наша осведомленность об их передвижениях превзойдет их знания о наших.

Эта часть моего письма, кстати, несколько более поздняя по времени, чем первая. Курьер Скавра еще не отправился в путь.

На данный момент мы обезопасили Этрурию и Умбрию. Там, конечно, есть недовольные, но они не могут собрать достаточную ударную силу, чтобы отколоться от нас. И это главным образом благодаря экономике латифундий. Гай Марий появляется везде, вербуя и усмиряя население, — и, нужно отдать должное Цепиону, он также очень активен в Умбрии.

Отцы Сената все еще плавали в своем уютном старом садке, а моя разведка уже обнаружила, что у италиков примерно двадцать легионов обучены и вооружены. Поскольку у меня имелись доказательства, подтверждающие мою точку зрения, им пришлось мне поверить. А у нас всего шесть легионов! К счастью, мы имеем оружия и доспехов по меньшей мере еще на десять легионов, благодаря тем бережливым людям, которых мы посылаем собирать на полях сражений вещи убитых, как наших, так и вражеских. Пригодились и доспехи пленных. Все это собрано в Капуе на складах. Но как нам теперь за то время, которое у нас осталось, набрать и обучить новые войска? Этого не знает никто.

Я должен сообщить тебе, что в конце февраля в палате было решено примерно наказать жителей Аскула — так, как это было сделано в Нуманции. Поэтому там открывается северный, или центральный, театр военных действий. Командование на севере поручено Помпею Страбону. Ему и намечена эта цель — Аскул. И он, как говорят, будет готов выступить к маю. Сейчас еще ранняя весна, но в этом году наш медлительный великий понтифик решил добавить лишние двадцать дней к концу февраля, и посему дата этой последней части моего письма — все еще март. Между прочим, я сейчас пишу в одиночку — Скавр говорит, что у него нет времени. Как будто у меня оно есть! Однако, Публий Рутилий, для меня это не лишнее бремя. Много раз в прошлом ты находил время написать мне. Я отплачиваю тебе не большим, чем ты сделал для меня…

Луп относится к тем начальникам, которые не делают ничего, что они считают ниже своего достоинства. Поэтому, когда было решено, что он и Луций Цезарь поделят между собой легионы ветеранов Тита Дидия и каждый получит также по легиону новобранцев. Луп не взял на себя труда покинуть Карсиолы (где он расположил свой штаб центральной кампании) и отправиться в Капую, чтобы принять свою половину войск. Он послал вместо себя Помпея Страбона. Ему не нравится Помпей Страбон — а кому он, честно говоря, нравится?

Однако Помпей Страбон ему отплатил! Собрав два легиона ветеранов и один легион новичков из Капуи, он отправился не куда-нибудь, а в Рим. Луп приказывал ему со свежим легионом идти на север к Пицену, а два легиона ветеранов доставить ему, Лупу, в Карсиолы. Так вот, Скавр целую неделю смеялся над тем, что сделал Страбон. Он послал легион новобранцев под командованием Гая Перперны в Карсиолы Лупу, в то время как сам с двумя ветеранскими легионами поспешил на север по Фламиниевой дороге! Он сделал не только это. Когда Катул Цезарь прибыл в Капую, чтобы занять свой пост, то обнаружил, что Помпей Страбон также покопался на складах оружия и доспехов и извлек оттуда достаточное их количество, чтобы экипировать четыре легиона! Скавр все еще смеется. Однако мне не до смеха. Что мы сейчас можем с этим поделать? Ничего. В Помпее Страбоне слишком много от галлов.

Когда Луп сообразил, как ловко его надули, он потребовал, чтобы Луций Цезарь отдал ему один из двух своих ветеранских легионов! Естественно, Луций Цезарь ответил отказом, заявив, что если Луп не может контролировать своих собственных легатов, то ему лучше не ходить плакаться по этому поводу к старшему консулу. К несчастью, Луп вымещает обиду на Марии и Цепионе, заставляя их производить набор и обучение с удвоенной энергией. Сам он сидит в Карсиолах и дуется.

Целий и Серторий в Италийской Галлии сворачивают горы, чтобы доставить оружие, доспехи и войска, и каждая кузница и сталелитейня на римских территориях, где бы они ни находились, занята по горло. Поэтому я полагаю, что в действительности не имеет большого значения то, что сталелитейные городки Цепиона работали на италиков все эти годы. Не нужно особой сообразительности, чтобы обнаружить, что работа идет для них. Теперь они работают для нас столько, сколько могут.

До мая мы должны получить шестнадцать легионов. Это означает, что мы должны создать десять легионов в придачу к тем, что имеем сейчас. О, мы сделаем это! Чем всегда отличался Рим, так это умением завершать свое дело, когда обстоятельства складываются не в его пользу. Добровольцы приходят отовсюду и из всех слоев, и люди, обладающие латинскими правами, доказали, что могут быть поддержкой для нас. Из-за спешки мы не делаем различия между римскими и латинскими добровольцами. Тем самым я хочу сказать, что в этой войне не будет ауксилариев. Все они будут рассматриваться как римские легионы.

Мы с Луцием Юлием Цезарем выезжаем в Кампанию в начале апреля, примерно дней через восемь. Квинт Лутаций Катул Цезарь уже находится на посту коменданта Капуи и, по моему мнению, справляется со своей работой хорошо. Я в глубине души доволен, что он не будет командовать никакой армией. Наш легион рекрутов разделится на две части по пять когорт каждая — Луций Цезарь и я думаем, что они понадобятся в качестве гарнизонов для Нолы и Эзернии. Войска смогут выполнять эту задачу, им не нужно завоевывать венец. Эзерния — это настоящий аванпост на вражеской территории, но она остается лояльной к нам, и нам это известно. Сципион Азиаген и Луций Ацилий — оба младшие легаты (и оба не самых лучших качеств) — сразу берут пять когорт в Эзернию. Претор Луций Постумий забирает другие пять когорт в Нолу. Что касается Постумия, то это твердый человек. Мне он нравится. Ты скажешь, что это потому, что он не из Альбинов.

Ну вот, дорогой Публий Рутилий, на данный момент это все. Курьер Скавра уже стучит в мою дверь. Когда будет возможность, я напишу еще, но, боюсь, нам придется поддерживать обмен новостями через наших женщин. Юлия обещала, что будет писать часто.

Сулла со вздохом отложил перо. Письмо получилось длинным, но он испытал что-то вроде катарсиса. Это стоило затраченных усилий, даже если пришлось пожертвовать сном. Он знал, что тот, кому он пишет, никогда этого не забудет, хотя и считал, что только в письме способен выразить такие вещи, которые никогда не смог бы сказать Публию Рутилию лично. Это, разумеется, потому, что Публий Рутилий Руф был слишком далеко, чтобы представлять какую-либо опасность.

Однако Сулла ни словом не упомянул о своем внезапном возвышении в Сенате при поддержке Луция Юлия Цезаря. Оно было слишком ново и слишком тонко сбалансировано, чтобы искушать судьбу и говорить о нем как о свершившемся факте. Всего лишь случай, Сулла был в этом уверен. Недолюбливая Гая Мария, Луций Цезарь искал кого-нибудь другого, чтобы задать свой вопрос. По правилам он должен был спросить Тита Дидия, или Публия Красса, или какого-нибудь другого триумфатора. Но взгляд его остановился на Сулле, и он решил, что ответить должен Сулла. Разумеется, он не ожидал от него такого понимания ситуации, но, получив ответ, Луций Цезарь поступил вполне логично: он выделил Суллу в качестве эксперта в Сенате. Консультации с Марием или Крассом не пошли бы ему на пользу — он выглядел бы как новичок, постоянно спрашивающий совета у старых полководцев. Спросив же бывшего «никем» Суллу, он проявил свой гений. Теперь Луций Цезарь мог заявлять, что он «открыл» Суллу. А когда он опирался на Суллу, это выглядело как покровительство с его стороны.

В данный момент Сулла был доволен таким положением вещей. Пока он будет вести себя мило и почтительно с Луцием Цезарем, он сможет получать командование и работу, в которой нуждается, чтобы затмить своего «покровителя». Сулла быстро разглядел в нем склонность к болезненному пессимизму и понял, что он вовсе не настолько компетентен, как казалось сначала. Когда они в начале апреля вдвоем отправились в Кампанию, Сулла предоставил Луцию Цезарю принятие всех военных решений и диспозиций, а сам с достойным похвалы рвением и энергией занялся набором и обучением новых легионов. Среди центурионов в двух ветеранских легионах было много людей, служивших ранее под командованием Суллы, и еще больше их оказалось среди вновь набираемых центурионов, которых включали в списки для обучения новых легионов. Их мнения распространялись повсюду, и репутация Суллы неуклонно повышалась. Теперь ему требовалось только, чтобы Луций Цезарь сделал несколько ошибок или же настолько застрял на одном участке текущей кампании, что не осталось бы другого выхода, как только предоставить Сулле свободу командования. Сулла был абсолютно готов к действиям; когда выпадет его шанс, он не должен будет допустить ни одной ошибки.

* * *

Подготовившись лучше других военачальников, Помпей Страбон вооружил два новых легиона, набрав их в своих обширных владениях в Северном Пицене, и взял для них центурионов из двух украденных им ветеранских легионов. Ему удалось привести свои новые войска в приличное состояние за пятьдесят дней. Во второй неделе апреля он выступил из Цингула с четырьмя легионами — двумя ветеранскими и двумя свежими. Это было хорошее соотношение. Хотя военная карьера Помпея Страбона не была особенно блестящей, он обладал необходимым опытом командования и успел создать себе репутацию весьма жесткого человека.

Инцидент, произошедший с Помпеем, когда он в возрасте тридцати лет был квестором на Сардинии, к сожалению, способствовал его изоляции и презрительному отношению к нему коллег по Сенату. Помпей Страбон написал с Сардинии в Сенат, требуя полномочий, чтобы сместить своего начальника, наместника Тита Анния Абуция, и предъявить ему обвинение после возвращения в Рим. Сенат под руководством Скавра отреагировал на письмо претора Гая Меммия, который включил в него копию речи Скавра, где тот назвал Помпея Страбона ядовитым грибом, полным ничтожеством, тупицей, плохо воспитанным самодовольным идиотом и беспородным животным. Что касается Помпея Страбона, то он поступил правильно, подав на своего начальника в суд. Для Скавра же и других предводителей палаты то, что сделал Помпей Страбон, выглядело совершенно непростительным поступком. Еще никто и никогда не обвинял своего начальника! И, обвинив своего начальника, никто не настаивал, чтобы ему поручили государственное обвинение! Тогда Луций Марций Филипп высмеял отсутствующего Помпея Страбона, предложив, чтобы Сенат выдвинул другого косоглазого обвинителя в суде, перед которым должен был предстать Тит Абуций, и назвал Цезаря Страбона.

В жилах Помпея Страбона отчасти текла кровь кельтских царей, вопреки его заверениям о том, что он чистокровный римлянин. Главным аргументом в защиту своего римского происхождения он выдвигал название своей трибы, Клустимина, — это было довольно древнее племя, обитавшее в восточной части долины Тибра. Однако мало кто из знатных римлян хотя бы на минуту усомнился в том, что Помпеи находились в Пицене задолго до момента завоевания его Римом. Триба, созданная для новых пиценских граждан, называлась Велина, и большинство клиентов, которые жили на землях Помпеев в Северном Пицене и Восточной Умбрии, были именно из трибы Велина. Среди знатных римлян считалось, что Помпеи были пиценами, что они владели клиентами задолго до установления римского влияния в этой области и попросту купили себе членство в более престижной трибе, чем Велина. В Пицене поселилось много галлов после их неудачного вторжения в Центральную Италию и Рим под водительством царя Бренна — триста лет назад. А поскольку внешне Помпеи совершенно были похожи на кельтов, видные люди в Риме считали их галлами. Так это или не так, но семьдесят лет назад один из Помпеев предпринял неизбежное путешествие на юг по Фламиниевой дороге до Рима и двадцать лет спустя, беззастенчиво подкупив выборщиков, сделался консулом. Сначала этот Помпей — к которому по родству ближе Квинт Помпей Руф, нежели Помпей Страбон, — оказался в ссоре с великим Метеллом Македоником, но они уладили свои разногласия и в конечном счете разделили консульские полномочия. Таким образом, Помпеи вступили на свою римскую дорогу.

Первым Помпеем из ветви Страбона, который проделал свой путь на юг, был его отец, который обеспечил себе место в Сенате и женился не на ком-нибудь, а на дочери знаменитого сатирика, писавшего по-латински, Гая Луцилия. Луцилии были из Кампании, уже в течение многих поколений обладали римским гражданством, а также большим богатством. Кроме того, в их семье имелись консулы. Временные трудности с наличными превратили Помпея Страбона-отца в желательного жениха — особенно если соединить крайнюю непривлекательность Луцилии с финансовыми проблемами Луцилиев. К несчастью, Помпей Страбон-отец умер, не успев получить пост старшего магистрата; но до этого печального события Луцилия произвела на свет маленького косоглазого Гнея Помпея, тут же именованного Страбоном. Она родила еще одного мальчика, названного Секстом, намного моложе Помпея Страбона и много хуже «качеством». Так что именно Помпей Страбон воплотил в себе мечты семьи о грядущих великих деяниях.

Страбон по натуре был не любителем науки, хотя воспитывался в Риме и обучался у превосходных учителей. Познакомившись с великими греческими идеями и идеалами, юный Помпей Страбон отбросил их как пустую болтовню из-за их непрактичности.