Битва за Рим Маккалоу Колин

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Квинт Поппедий Силон узнал о смерти Друза из письма Корнелии, его матери. Послание дошло до Силона, находящегося в те дни в Маррувии, менее чем через два дня после несчастья, что стало новым доказательством стойкости и силы духа, присущих матери Друза. Корнелия не забыла об обещании, данном сыну, и сообщила весть Силону прежде, чем новости добрались до него окольным путем.

Силон, конечно, оплакивал друга, но настоящего потрясения не ощутил. Убийство Друза не стало для него неожиданностью. Полный новых замыслов, он даже почувствовал облегчение: время ожидания и недоумений наконец кончилось. Со смертью Марка Ливия Друза исчезла всякая надежда на достижение италийской независимости мирным путем.

Карта 6. Территории италийских мятежников.

Были отправлены письма: к самнитам — Гаю Папию Мутилу, к марруцинам — Герию Асинию, к пелигнам — Публию Презентею, к пиценам — Гаю Видацилию, к френтанам — Гаю Понтидию, к вестинам — Титу Лафрению и к тому, кто в настоящее время возглавлял гирпинов — народ, известный тем, что часто менял своих преторов. Но где устроить встречу? Все италийские народы настороженно следили за двумя римскими преторами, объезжавшими весь полуостров, «вникая в италийский вопрос», и подозрительно относились к любому месту, обладавшему римским или латинским статусом. Ответ удалось найти почти сразу же: выстроенный на неприветливых скалах, окруженный высокими стенами и надежно снабжаемый водой, на склоне Центральных Апеннин неподалеку от Валериевой дороги и реки Атерн, приютился Корфиний — город пелигнов, стоявший почти на границе земель марруцинов.

Здесь, в Корфиний, всего через несколько дней после смерти своего римского защитника, встретились представители восьми италийских народов: марсов, самнитов, марруцинов, вестинов пелигнов, френтанов, пиценов, гирпинов и множество их сторонников. Все были возбуждены и полны решимости.

— Это война! — с самого начала заявил на собрании Мутил. — Это будет война, друзья-италики! Если Рим отказывается признать наши права и документы, подтверждающие их, то мы должны добиться этого силой. Создадим независимое государство, не поддерживающее отношений ни с Римом, ни с римлянами, уберем римские и латинские колонии, основанные в пределах наших границ. Пусть нашу судьбу вершат только наши люди и наши деньги!

Приветственные возгласы и топот ног стали ответом на это воинственное заявление. Такая реакция обрадовала Мутила и ободрила Силона. Первый увидел в ней выражение ненависти к Риму, а второй — падение веры в могущество Рима.

— Никаких налогов Риму! Никаких солдат для Рима! Не гулять больше римским плетям по спинам италиков! Долой римское долговое рабство! Хватит кланяться Риму, пресмыкаться перед Римом, восхвалять Рим! — кричал Мутил. — Мы возьмем свои права сами! Мы заменим собою Рим! А Рим, друзья мои италики, обратится в пепел!

Люди собрались на рыночной площади Корфиния, так как в этом городе не нашлось общественного здания, достаточно большого, чтобы вместить две тысячи человек. Крики, которыми была встречена вторая часть короткой речи Мутила, волной прокатились через городские стены, пугая птиц и внушая благоговейный страх окрестному населению.

«Вот и свершилось, — подумал Силон, — решение принято».

Однако предстояло решить еще немало вопросов, и для начала следовало дать имя новой стране.

— Италия! — выкрикнул Мутил.

А теперь — новое имя Корфинию, новой столице Италии.

— Италика! — провозгласил Мутил.

И наконец, каково будет правительство.

— Совет из пятисот человек, избранных поровну от каждого из народов, объединившихся в Италию, — предложил Силон, и Мутил с ним охотно согласился; ведь если Мутил был сердцем Италии, то Силон — ее мозгом. — Все наши гражданские законы, включая и конституцию, будет принимать и устанавливать этот consilium Italiae, Италийский совет, постоянно находящийся здесь, в нашей новой столице — Италике. Однако, как вам всем хорошо известно, мы начнем войну с Римом прежде, чем Италия будет создана как государство. Поэтому пока война с Римом не завершится победой, — а это так и будет! — в Италии должен быть учрежден внутренний военный совет, состоящий из двенадцати преторов и двух консулов. Знаю, это римские названия, но ради простоты и за неимением других воспользуемся ими. Всегда действуя с ведома и согласия самого Италийского совета, этот военный совет будет руководить нашей войной против Рима.

— Никто в Риме этому не поверит! — выкрикнул Тит Лафрений, предводитель вестинов. — Два названия? Это все, что мы можем предложить! Одно — для несуществующей страны и другое — для старого города!

— Рим поверит в это, — твердо произнес Силон, — если мы начнем чеканить монету и призовем архитекторов, чтобы создать центр величественного города. На нашей первой монете будут изображены восемь мужей с обнаженными мечами, которые будут символизировать восемь народов-основателей, собирающихся принести в жертву свинью, то есть Рим, а на обратной стороне — лик новой богини италийского Пантеона, самой Италии. Нашим священным животным будет самнитский бык, главным богом — Либер Патер, отец свободы, ведущий на поводке пантеру, показывая тем самым, как мы укротим Рим. Не пройдет и года, как в нашей новой столице будет форум, такой же большой, как в Риме; здание совета, вмещающее пятьсот человек; храм Италии, более величественный, чем храм Цереры в Риме; и храм Юпитера Италийского грандиознее, чем римский храм Юпитера Наилучшего Величайшего. Мы ничем не будем обязаны Риму, и Рим в этом скоро убедится!

Вновь поднялась волна криков; Силон стоял на судейском месте и, не сдерживая улыбки, ожидал, пока наступит тишина.

— Риму никогда не удастся разделить нас! — произнес он. — В этом я клянусь каждому из вас и каждому человеку в свободной Италии. Мы объединим все наши ресурсы, людские и продовольственные! Мы, поднявшие войну против Рима во имя Италии, будем сотрудничать теснее любых полководцев с тех самых пор, как в мире ведутся войны! По всей Италии наши воины ждут призыва к оружию! За несколько дней мы можем собрать армию в сто тысяч человек. Но придут еще больше, намного больше! — Он помолчал, затем громко рассмеялся: — Я уверяю вас, друзья мои италики, что через два года римляне со слезами будут упрашивать принять их в число свободных граждан Италии!

Поскольку вопрос был столь же ясен, сколь и важен, а дело столь же желанно, сколь необходимо, то практически не имелось причины для стычек из-за постов и внутренних раздоров. И совет пятисот с рвением принялся за свои гражданские дела, а внутренний совет засел обсуждать военные вопросы. Судебные органы внутреннего совета были избраны по-гречески — простым поднятием рук, и в них вошли даже представители тех народов, которые только собирались присоединиться к Италии, — так уверены были выборщики в том, что луканы и венусины будут с ними вместе.

Консулами стали Гай Папий Мутил от самнитов и Квинт Поппедий Силон от марсов. Преторами были выбраны Герий Асиний от марруцинов, Публий Веттий Скатон от марсов, Публий Презентей от пелигнов, Гай Видацилий от пиценов, Марий Игнаций от самнитов, Тит Лафрений от вестинов, Тит Геренний от пиценов, Гай Понтидий от френтанов, Луций Афраний от венусинов и Марк Лампоний от луканов.

Военный совет, заседавший в небольшой палате собраний Корфиния-Италики, также немедленно принялся за дело.

— Мы должны склонить на нашу сторону этрусков и умбров, — сказал Мутил. — Пока они не присоединятся к нам, мы не сможем изолировать Рим с севера. А если мы не отрежем его от севера, он будет по-прежнему пользоваться ресурсами Италийской Галлии.

— Этруски и умбры — странные люди, — отозвался марс Скатон. — Сами они никогда не считали себя италиками, вроде нас с вами. Глупцы! Ведь с точки зрения римлян они — именно италики, и ничто иное.

— Они выступали с протестами против ager publicus — притязаний Рима на их земли, — подал голос Герий Асиний. — Значит ли это, что они наверняка присоединятся к нам?

— Я думаю, нет, — фыркнул Силон. — Из всех италийских народов этруски наиболее тесно связаны с Римом, а умбры слепо подражают им. Кого из них, к примеру, мы знаем по имени? Никого! Вся беда в том, что Апеннины всегда отделяли их от нас с востока, на севере у них Италийская Галлия, а Рим и Лаций граничат с ними на юге. Они шлют свою сосновую древесину и свиней именно в Рим, а не другим италийским народам.

— Ну, сосны — это я понимаю, но свиней у нас и своих хватает, — заметил пицен Видацилий.

— Свинья свинье рознь, Гай Видацилий! — ухмыльнулся Силон. — Одни свиньи хрюкают, а другие делают превосходные кольчуги.

— Пизы и Популоний! — догадался Видацилий. — Я понял.

— Ну хорошо, Этрурию и Умбрию оставим на будущее, — сказал Марий Игнаций. — А пока предлагаю направить наиболее красноречивых из пятисот членов нашего совета на встречу с их предводителями, в то время как мы займемся вопросами, более соответствующими нашей задаче, — войной. Как мы ее начнем, эту войну?

— Что скажешь ты, Квинт Поппедий? — спросил Мутил.

— Мы призовем наших воинов к оружию. Но пока будет идти мобилизация, советую усыпить бдительность Рима, послав в Римский Сенат депутацию с новой просьбой о предоставлении нам гражданства.

Марий Игнаций фыркнул:

— Пусть используют свое гражданство, как грек мальчика.

— Ну конечно, — охотно согласился Силон. — Однако нет нужды раньше времени давать им знать об этом. Чуть позже мы вдолбим римлянам эту идею с помощью наших армий. Мы, разумеется, готовы, но мобилизация займет около месяца. Я знаю точно: почти все в Риме воображают, будто нам потребуются годы, чтобы выступить. Зачем разочаровывать этих бедняг? Очередная наша депутация должна уверить их в том, что они совершенно правы.

— Я согласен с тобой, Квинт Поппедий, — сказал Мутил.

— Хорошо. Тогда предлагаю отобрать из наших пятисот членов совета вторую депутацию, которая отправится в Рим под руководством одного из членов военного совета.

— В одном я убежден, — заметил Видацилий. — Если мы намерены выиграть войну, то сделать это следует быстро. Нужно нанести римлянам удар сильно, быстро — и отовсюду, со всех сторон. У нас прекрасно обученные войска, мы хорошо снабжены всем необходимым. У нас превосходные центурионы. — Он помолчал, глядя на всех несколько мрачно. — Но нет ни одного полководца.

— Не согласен! — резко возразил Силон. — Если ты хочешь сказать, что у нас нет под рукой своего Гая Мария, то ты прав. Но Гай Марий уже стар, а кто еще, кроме него, имеется у римлян? Квинт Лутаций Катул Цезарь, который болтает, будто именно он разбил кимбров в Италийской Галлии, когда все знают, что это сделал Гай Марий? У них есть Тит Дидий — но он не Марий. Более важно то, что у них имеются его легионы в Капуанском лагере. Четыре легиона — сплошь ветераны. Лучшие их боевые полководцы Сентий и Бруттий Сурра сейчас в Македонии, но никого из них римляне не решатся перебросить сюда, поскольку там они слишком заняты.

— Когда великий Рим обнаружит, что его побеждают какие-то италики, он бросит все свои провинции и поднимет на войну массу народа. Вот почему мы должны выиграть эту войну очень быстро! — горько усмехнулся Мутил.

— Я вот еще что хочу сказать по поводу полководцев, — терпеливо продолжал Силон. — В действительности не имеет значения, кто из них находится в распоряжении Рима, и вы это знаете. Потому что Рим поступит так, как поступал всегда: консул нынешнего года будет назначен полевым главнокомандующим. Я думаю, нам не следует принимать во внимание Секста Юлия Цезаря и Луция Марция Филиппа — срок их консульства почти закончился. Кого изберут в следующем году, я не знаю. Но я не согласен с тобой, Гай Видацилий, и с тобой, Гай Папий. Мы, собравшиеся здесь, все находились на военной службе не меньше, чем любой из теперешних кандидатов в римские консулы. Я, например, видел множество сражений и присутствовал при ужасном поражении Рима при Аравсионе! Мой претор Скатон, ты сам, Гай Видацилий, Гай Папий, Герий Асиний, Марий Игнаций — здесь нет никого, кто не прошел бы шести кампаний! Нам знакома практика командования как минимум в той же мере, что и любому, кто встанет во главе римских войск, будь это легат или командующий.

— К тому же мы имеем большое преимущество, — добавил Презентей. — Мы знаем местность лучше, чем римляне. Мы годами обучали людей по всей Италии. А римляне обладают военным опытом, приобретенным за границей, но не в Италии. Как только легионеры выходят из рекрутских школ в Капуе, их сразу отправляют в провинции. Жаль, конечно, что войска Дидия пока не там, но эти четыре легиона ветеранов — почти все, что имеет в своем распоряжении Рим. А вернуть армии из-за моря не так-то просто.

— А разве Публий Красс не переправил войска из Дальней Испании, когда праздновал свой триумф? — напомнил Герий Асиний.

— Да, но они были почти сразу отправлены назад, когда Испания, как всегда, восстала, — возразил Мутил, лучше знавший, что происходило в Капуе. — Четыре легиона Тита Дидия держат на случай, если они понадобятся в провинции Азия или в Македонии.

В этот момент явился посланец с рыночной площади с запиской от совета. Мутил прочитал ее, бормоча что-то себе под нос, и громко рассмеялся:

— Так вот, полководцы военного совета, кажется, наши друзья на площади полны решимости добиться счастливого завершения нашего дела! Вот документ, в котором говорится, что все члены Италийского совета предлагают, чтобы каждый крупный город в Италии обменялся заложниками с городом подобной величины другой италийской земли. По пятьдесят детей из всех слоев общества.

— Я бы назвал такое предложение свидетельством недоверия, — сказал Силон.

— Полагаю, это так, и тем не менее это еще и испытание на самопожертвование и решимость. Я предпочел бы назвать это актом веры. Каждый город в Италии готов подвергнуть риску жизни пятидесяти своих детей, — ответил Мутил. — Пятьдесят из моего города Бовиана отправятся в Маррувий, а из Маррувия — пятьдесят детей в Бовиан. Предрешены, насколько мне известно, еще несколько обменов: Аскул и Сульмо, а также Теате и Сапиний. Это хорошо!

Силон и Мутил вышли, чтобы переговорить с большим советом, а когда вернулись, то обнаружили, что в их отсутствие обсуждались вопросы стратегии.

— Сначала двинемся на Рим, — предложил Тит Лафрений.

— Да, но не всеми силами, — сказал Мутил, садясь. — Если мы будем действовать, исходя из предположения, что не получим поддержки из Этрурии и Умбрии — а я считаю, нам нужно ее обеспечить, — то ничего не сможем предпринять к северу от Рима. К тому же нам не следует забывать, что Северный Пицен слишком хорошо контролируется римскими Помпеями. Вряд ли он сможет оказать нам помощь. Гай Видацилий, Тит Геренний, вы согласны со мной?

— Как не согласиться, — мрачно ответил Видацилий. — Северный Пицен в руках Рима. Помпей Страбон лично владеет большей его частью, а то, что не принадлежит ему, досталось Помпею Руфу. У нас только маленький клин между Сентином и Камерином, и ничего больше.

— Прекрасно. Придется почти полностью оставить север, — заключил Мутил. — К востоку от Рима мы будем в гораздо более выгодном положении, разумеется, там, где начинаются Апеннины. А на юге полуострова нам представляется превосходный шанс полностью отрезать Рим от Тарента и Брундизия. Если Марк Лампоний присоединит Луканию к Италии, — а я уверен, что он это сделает, — мы также сможем изолировать Рим от Регия. — Он замолчал, лицо его исказила гримаса. — Правда, еще остаются низины Кампании, тянущиеся через Самний до Апулийской Адриатики. И именно здесь мы можем нанести самый мощный удар по Риму. Главным образом потому, что римляне считают Кампанию полностью покоренной, неоспоримо принадлежащей Риму. Но это не так, друзья! Они могут положиться на Капую, на Путеолы. Но я считаю, что остальную часть Кампании мы можем отобрать у Рима. И если мы это сделаем, то лучшие порты поблизости от Рима будут нашими. Мы отрежем римлянам доступ к большим и жизненно важным морским портам на крайнем юге, мы лишим их богатых местных земельных угодий — и блокируем Капую. Как только мы заставим Рим принять оборонительную тактику, Этрурия и Умбрия затеют схватку на своей территории. Они поддержат нас. Нам необходимо контролировать каждую дорогу, ведущую в Рим с востока и с юга, и предпринять попытку взять под контроль как Фламиниеву, так и Кассиеву дороги. Как только Этрурия перейдет на нашу сторону, в наших руках окажутся все римские дороги. И тогда, при необходимости, мы сможем уморить Рим голодом.

— Ну вот, Гай Видацилий, ты видишь?! — торжествующе произнес Силон. — Кто сказал, что у нас нет полководцев?

— Сдаюсь. Ты прав, Квинт Поппедий! — Видацилий поднял руки. — У нас есть полководец в лице Гая Папия.

— Я думаю, все вы поняли, — добавил Мутил, — что мы можем найти дюжину полководцев, не выходя отсюда.

* * *

В тот же день, когда была создана новая страна Италия и ее выдающиеся люди заседали в ее новой столице Италике, претор Квинт Сервилий из семьи Авгуров ехал по Соляной дороге из портового города Фирма в направлении Рима. С июня он объезжал земли к северу от Рима, двигаясь через плодородные, тщательно возделанные холмы Этрурии к реке Арн, служившей границей Италийской Галлии. Оттуда он отправился на восток, в Умбрию, затем на юг, в Пицен, и к Адриатическому побережью. Квинт Сервилий был чрезвычайно доволен собой, так как с возложенной на него задачей справился превосходно. Заглянув буквально под каждый камешек в Италии, он не обнаружил никаких скрытых заговоров и пребывал в уверенности, что не обнаружил их именно потому, что их не существует.

Его путешествие было в полном смысле этого слова царским. Облеченный проконсульским империем, он наслаждался роскошной возможностью ехать позади двенадцати ликторов в малиновых одеждах, перепоясанных черными с золотом ремнями и несущих свои топоры, воткнутые в пучки фасций. Сидя на белоснежной лошадке, приличествующей больше матроне, облаченный в посеребренный панцирь поверх туники с пурпурной каймой, Квинт Сервилий из семьи Авгуров следовал примеру Тиграна, царя Армении, приказав рабу ехать рядом и держать зонтик, защищая хозяина от солнца. Если бы только его мог увидеть Луций Корнелий Сулла, этот странный человек смеялся бы до колик. А может, перешел бы к действиям и стащил бы Квинта Сервилия с его дамской лошадки да ткнул лицом в грязь.

Каждый день несколько слуг Квинта Сервилия выезжали вперед, дабы подыскать достойное место для размещения их господина на квартире — обычно вилле какого-нибудь магната или магистрата, поскольку ему было небезразлично, как будет пристроено его окружение. Кроме ликторов и большой группы рабов его эскортировали двенадцать тяжеловооруженных солдат на хороших конях. Для компании в это путешествие в качестве легата Квинт Сервилий взял с собой некого Фонтея, человека богатого, но ничтожного, снискавшего себе некоторую известность тем, что отдал свою семилетнюю дочь в коллегию весталок-девственниц (сопроводив этот шаг крупными дарами).

Казалось, Квинту Сервилию из семьи Авгуров, который наделал в Риме много шума из ничего, не на что было жаловаться, ведь, осмотрев большую часть Италии, он увидел только то, что и ожидал увидеть, причем в чрезвычайно приятной обстановке. Где бы он ни появлялся, в честь его устраивали праздники, его денежный ящик всегда был полон более чем наполовину благодаря щедрости принимавших его хозяев и устрашающему могуществу проконсульского империя, а это означало, что он может закончить год своего преторства с туго набитым кошельком.

Старая Соляная дорога открыла путь к процветанию Рима еще в те далекие годы, когда соль, добывавшуюся из залежей в Остии, просыпали вдоль дороги латинские солдаты-торговцы. Однако в эти новые времена она потеряла свое значение. Государство перестало печься о ней и содержать ее в надлежащем порядке, что и обнаружил Квинт Сервилий сразу, как только покинул Фирм. Промоины — следы последнего наводнения — попадались ему каждые несколько миль. Поверхностный слой был без остатка смыт с булыжного основания, и в довершение всего, когда претор со свитой вступил в ущелье, ведущее к следующему крупному городу — Аскулу, дорога оказалась перегороженной оползнем. Людям Квинта Сервилия потребовалось полтора дня, чтобы расчистить безопасный проход. Это время бедный Квинт Сервилий провел на краю оползня в условиях весьма некомфортабельных.

Дорога от берега круто поднималась вверх, потому что восточная прибрежная полоса была узкой, а хребет Апеннин — высок и подступал близко к морю. Аскул был самым крупным и наиболее важным городом во всем Южном Пицене. Устрашающее кольцо высоких каменных стен словно повторяло цепь горных вершин, которыми был окружен город. Поблизости протекала река Труент, в эту пору года превратившаяся в цепочку луж, но сообразительные аскуланцы наладили снабжение водой из слоя галечника, расположенного значительно ниже ложа реки.

Посланные вперед слуги отлично справились со своей задачей. Когда Квинт Сервилий достиг главных ворот Аскула, то увидел, что его вышла приветствовать небольшая толпа — по-видимому, процветающих торговцев, которые говорили не по-гречески, а по-латински и все были в тогах, как римские граждане.

Квинт Сервилий слез со своей белоснежной лошадки, перебросил пурпурный плащ через левое плечо и принял приветствие депутации с милостивой снисходительностью.

— Это римская или латинская колония, не так ли? — осведомился он нерешительно.

Его познания в таких вопросах были не так хороши, как следовало бы, если принять во внимание то, что он был римским претором, путешествующим по Италии.

— Нет, Квинт Сервилий, но здесь живут римские торговцы, около ста человек, — ответил глава депутации, которого звали Публий Фабриций.

— Тогда где же вожди пиценов? — одновременно удивился и возмутился Квинт Сервилий. — Я ожидал, что меня будут встречать и туземцы!

— Пицены последние несколько месяцев избегают общаться с нами, римлянами, — с виноватым видом ответил Фабриций. — Я не знаю почему, Квинт Сервилий. Но кажется, они питают по отношению к нам весьма недобрые чувства. К тому же сегодня местный праздник в честь Пикуса.

— Пикуса? — Квинт Сервилий удивился еще больше. — У них праздник в честь дятла?

Они прошли через ворота на небольшую площадь, украшенную гирляндами из осенних цветов. Камни мостовой были усыпаны лепестками роз и маргаритками.

— В здешних местах Пикус — нечто вроде пиценского Марса, — объяснил Фабриций. — Он был царем древней Италии, как они считают, и привел их из сабинских земель, откуда они родом, через горы сюда, в Пицен. Когда они появились здесь, Пикус превратился в дятла и обозначил границы новых владений, продолбив деревья.

— А-а-а… — только и протянул Квинт Сервилий, потеряв интерес к рассказу.

Фабриций провел Квинта Сервилия и его легата Фонтея к своему роскошному особняку, расположенному на самой высокой точке внутри стен города, устроив так, что ликторы и солдаты были расквартированы поблизости в соответствующих условиях, и распорядившись, чтобы рабы гостя были поселены в его собственных помещениях для рабов. Квинт Сервилий пришел в превосходное расположение духа, ощутив столь разностороннее и роскошное гостеприимство, особенно после осмотра своей комнаты, по-видимому лучшей в этом прелестном доме.

День был жаркий, солнце стояло прямо над головой. Двое римлян приняли ванну, а потом присоединились к хозяину и из лоджии оглядели город, его впечатляющие стены, высящиеся за ними горы — величественный вид, каким могут похвастаться очень немногие города.

— Если ты пожелаешь, Квинт Сервилий, — предложил Фабриций, — мы могли бы пойти этим вечером в театр. Сегодня играют «Вакхидов» Плавта.

— Неплохое предложение, — отозвался Квинт Сервилий. Он сидел в тени, в кресле, устланном подушками. — Я не был в театре с тех пор, как выехал из Рима. — Он томно вздохнул. — Я обратил внимание: везде цветы, но на улицах почти ни души. Это что, из-за праздника дятла?

— Нет, — нахмурился Фабриций. — Вероятно, надо что-то предпринять по поводу странной новой политики, которую проводят италики. Пятьдесят аскуланских детей — все италики — отправлены этим утром в Сульмо, а в Аскуле, в свою очередь, ожидают прибытия пятидесяти детей из Сульмо.

— Это необычно! Можно предположить, что они обмениваются заложниками, — заметил разнежившийся Квинт Сервилий. — По-видимому, пицены собираются воевать с марруцинами?

— Я не слыхал никаких разговоров о войне, — ответил Фабриций.

— Тогда, во всяком случае, можно сказать, что факт отправки пятидесяти аскуланских детей к марруцинам и то, что взамен здесь ожидают пятьдесят марруцинских детей, говорит о непростых отношениях между пиценами и марруцинами. — Квинт Сервилий захихикал. — О, разве было бы не замечательно, если бы эти италики передрались между собой? Это отвлекло бы их от нелепой мысли приобрести наше гражданство, не так ли? — Он отхлебнул вина и с удивлением поднял глаза: — Дорогой Публий Фабриций! Охлажденное вино?

— Неплохая выдумка, правда? — обрадовался Фабриций, довольный тем, что ему удалось изумить римского претора, носящего столь древнее и знаменитое патрицианское имя. — Я посылаю людей в горы каждые два дня, и мне приносят достаточно снега, чтобы охлаждать вино в течение всего лета и осени.

— Восхитительно! — Квинт Сервилий откинулся в кресле. — А чем ты вообще занимаешься? — вдруг спросил он.

— У меня заключен договор с большинством окрестных садоводов, — ответил Публий Фабриций. — Я скупаю у них яблоки, груши и айву. Самые лучшие фрукты отсылаю прямо в Рим, остальные перерабатываю в джем на моем заводике, а потом и джем посылаю в Рим.

— О, это превосходно!

— Да, должен сказать, дела идут очень хорошо, — похвастался Фабриций. — Заметьте, если италики увидят, что человек с римским гражданством начинает жить лучше, чем они, то они обычно поднимают шум о монополиях и нечестном ведении торговли, в общем, несут чепуху, как всякие лодыри. На самом деле они просто не хотят работать, а те, что работают, ничего не смыслят в торговле! Если мы оставим им их урожай, фрукты так и сгниют на земле. Я явился в эту холодную и забытую богами дыру не для того, чтобы отобрать у них их дело, а для того, чтобы основать свое! Когда я только начинал, они не знали, как и благодарить меня. А теперь я — персона нон грата для каждого италика в Аскуле. И мои римские друзья здесь могут рассказать то же самое, Квинт Сервилий!

— Эта история — из тех, что я слыхал и раньше, от Сатурнии до Аримина, — молвил претор, направленный сюда «вникнуть в италийский вопрос».

Когда солнцу оставалось пройти примерно треть пути по западному небосклону и жара в этом прохладном горном воздухе стала ощущаться слабее, Публий Фабриций и его важные гости отправились в театр, к временной деревянной постройке, расположенной возле городской стены таким образом, чтобы зрительские места оказались в тени, в то время как солнце освещало сцену, на которой должна была быть представлена пьеса. Несмотря на то, что пять тысяч пиценов уже заняли места, два первых ряда полукруглого амфитеатра оставались свободными — они предназначались для римлян.

Фабриций в последнюю минуту сделал кое-какие перестановки в центре самого первого ряда. Там нашлось достаточно места, чтобы поставить курульное кресло для Квинта Сервилия, кресло для его легата и третье кресло — для самого Фабриция. То, что они мешали смотреть тем, кто сидел непосредственно за ними, Фабриция не беспокоило. Его гость был римским претором, облеченным проконсульским империем, — человеком значительно более важным, чем любой из италиков.

Вся компания прошла через туннель, расположенный под закругленной кавеей — крытой галереей для зрителей, и появилась в проходе примерно в двенадцати рядах от помоста, обращенного к орхестре — незанятому полукруглому пространству между зрительскими рядами и сценической площадкой. Впереди надменно шествовали ликторы, неся на плече фасции с топорами, за ними — претор со своим легатом и сияющий Фабриций, а позади — двенадцать солдат. Жена Фабриция, которой гости не были представлены, села с правой стороны со своими подругами, но в следующем ряду; первый ряд предназначался исключительно для римских граждан — мужчин.

Когда процессия появилась, по рядам пиценов пробежал громкий ропот. Люди вытягивали шеи, чтобы лучше разглядеть гостей. Ропот перешел в ворчание, рык, рев, сопровождаемый выкриками и шиканьем. Скрывая свой испуг и изумление, вызванные таким враждебным приемом, Квинт Сервилий из семьи Авгуров взошел на помост, гордо подняв голову, и величаво уселся в свое кресло из слоновой кости, будто являлся не всего лишь патрицием, но могущественным монархом какой-нибудь важной державы. Фонтей и Фабриций последовали его примеру, а ликторы и солдаты заняли места по бокам и рядом с помостом, зажав фасции и копья между голых коленей.

Началась одна из лучших и забавнейших пьес Плавта в прелестном музыкальном сопровождении. Труппа была странствующей, но хорошей. В ней играли и римляне, и латиняне, и италики; греков не было, потому что труппа специализировалась на латинских комедиях. На празднике Пикуса в Аскуле они выступали каждый год, но на этот раз обстановка была иной: подспудные антиримские настроения, прорвавшиеся у пиценских зрителей, оказались чем-то совершенно новым. Поэтому актеры с еще большим рвением приступили к работе, расширяя комедийные линии пьесы дополнительными нюансами интонации и жестикуляции, решив, что до конца спектакля сумеют развеселить пиценов и развеять их дурное настроение.

К несчастью, в рядах артистов также произошел раскол. В то время как актеры-римляне умышленно играли только для людей, сидевших в первом ряду на помосте, латиняне и италики сосредоточили внимание на коренных аскуланцах. После пролога наступила завязка сюжета. Произошел веселый обмен репликами между главными персонажами, и под трели флейты спели прелестный дуэт. Затем подошел черед первой арии славного тенора, исполняемой под аккомпанемент лиры. Певец, италик из Самния, известный как своим голосом, так и способностью изменять авторский текст пьесы, выступил на авансцену и обратился прямо к сидящим на почетном помосте:

Ему не удалось продолжить свою импровизированную песню. Один из телохранителей Квинта Сервилия вытащил торчавшее у него между коленей копье и, не удосужившись даже встать, метнул его. Самнитский тенор упал бездыханным, копье пробило его грудь и вышло из спины; на лице убитого так и застыло выражение крайнего презрения.

Воцарилась глубокая тишина. Пиценская публика, не веря, что такое могло случиться, не знала, как ей быть. Пока все сидели, остолбенев, актер-латинянин Саунион, любимец толпы, перебежал в дальний конец сцены и лихорадочно стал говорить. Четверо его товарищей уносили труп, а двое актеров-римлян в спешке удирали.

— Дорогие пицены, я не римлянин! — кричал Саунион, вцепившись, как обезьяна, в одну из колонн и ерзая по ней вверх и вниз. Маска болталась на его пальцах. — Умоляю вас не смешивать меня с этой публикой, — он указал на римский помост. — Я всего лишь латинянин, дорогие пицены, я так же страдаю от фасций, гуляющих вдоль и поперек по нашей любимой Италии! Я так же сожалею о поступках этих самонадеянных римских хищников!

В этот момент Квинт Сервилий встал со своего курульного кресла, сошел с помоста, пересек площадку орхестры и поднялся на сцену.

— Если ты не хочешь, фигляр, чтобы и тебя пронзило римское копье, убирайся отсюда! — сказал Квинт Сервилий Сауниону. — Никогда в жизни я не терпел таких оскорблений! Будьте довольны, италийские подонки, что я не приказал моим людям истребить вас в изрядном количестве!

Он повернулся к публике. Акустика была настолько хороша, что Квинт Сервилий мог говорить, не повышая голоса, и его слышали люди в самых дальних рядах.

— Я никогда не забуду того, что здесь было сказано! — резко выговорил он. — Авторитету Рима нанесено смертельное оскорбление! Жители этой италийской навозной кучи дорого заплатят, обещаю вам!

Дальнейшее произошло так стремительно, что после никто ничего не мог понять и толком восстановить события. Все пять тысяч пиценов ринулись одной вопящей массой на два первых римских ряда. Они спрыгнули на свободный полукруг орхестры и оттуда бросились на солдат, ликторов, римских граждан в тогах и их разодетых женщин плотной волной тел и дергающих, тянущих, хватающих рук. Ни одно копье не успело подняться, ни один меч не был вынут из ножен, ни один топор не был вытащен из пучков фасций. Солдаты и ликторы, люди в тогах и римлянки — всех буквально разорвали на куски. Театр представлял собой кровавый хаос; куски тел перебрасывались, как мячи, с одной стороны орхестры на другую. Толпа пронзительно вопила и визжала, толпа рыдала — от радости и ненависти. Сорок римских чиновников, двести римских торговцев и их жен превратились в кучи кровавого мяса. Фонтей и Фабриций погибли одними из первых.

Не избежал подобной участи и Квинт Сервилий из семьи Авгуров. Несколько человек из толпы кинулись на сцену, прежде чем он успел двинуться с места, и с большим удовольствием сначала оборвали ему уши, потом свернули нос, выцарапали глаза и сломали пальцы. Непрерывно вопящего, его подняли за руки и за ноги и без особых затруднений разорвали на шесть частей, подбросив в воздух.

Когда все было кончено, пицены из Аскула веселились и танцевали, собрав куски тел римлян, убитых в театре, в кучу на форуме. Они носились по улицам, предавая смерти тех римлян, которые не пошли на представление. К ночи никого из римских граждан и их родственников не осталось в живых в Аскуле. Город закрыл свои массивные ворота, и люди стали обсуждать, как им обеспечить себя запасами и выжить. Никто не сожалел о безумии, овладевшем ими в тот момент. Нарыв ненависти, зревший внутри их, вскрылся, и теперь пицены радовались и торжественно клялись никогда больше не терпеть над собою власть Рима.

* * *

Четыре дня спустя весть о событиях в Аскуле достигла Рима. Двое римских актеров сбежали со сцены и, спрятавшись, наблюдали страшную бойню в театре, а потом выскользнули из города перед самым закрытием ворот. Четыре дня им потребовалось, чтобы добраться до Рима. Часть пути они проделали пешком, а часть на повозках, запряженных мулами, ли сидя вдвоем на одной лошади. Упрашивая хозяев подвезти их, они ни словом не обмолвились об Аскуле — так были напуганы — и развязали языки, только очутившись в безопасности. Весь Рим содрогнулся от ужаса, не веря своим ушам. Сенат объявил траур по утраченному претору, а весталки устроили поминки по Фонтею, отцу их маленького новоприобретения.

Единственным положительным следствием страшного побоища было то, что оно избавило Сенат от необходимости управиться с Филиппом без посторонней помощи. Новыми консулами стали Луций Юлий Цезарь и Публий Рутилий Луп. Цезарь, глубоко порядочный человек, по экономическим соображениям оказался связанным с тщеславным, богатым и совершенно некомпетентным Лупом. Это был еще один восьмипреторный год с обычной мешаниной патрициев и плебеев, людей знающих и полных профанов. Косоглазый младший брат нового консула Луция Юлия Цезаря, Цезарь Страбон, стал курульным эдилом. В число квесторов включен был не кто иной, как Квинт Серторий, завоевавший венец из трав в Испании, что давало ему право на любой официальный пост. Гай Марий, двоюродный брат его матери, уже обеспечил для Сертория сенаторский ценз, и, когда избиралась новая пара цензоров, тот был уверен, что войдет в Сенат. В судебных делах он, может быть, понимал мало, но для своих лет имел достаточно славное имя и обладал таким же магическим влиянием на основное население, как и сам Гай Марий.

Среди впечатляющей группы народных трибунов особенно зловреден был Квинт Варий Север Гибрид Сукрон, который поклялся, что, когда новая коллегия займет свои должности, те, кто поддерживал идею гражданства для Италии, заплатят за это — все, от мала до велика. Весть о бойне в Аскуле дала Варию в руки превосходное оружие. Еще не вступив в должность, он неутомимо собирал голоса всадников и завсегдатаев Форума в поддержку программы возмездия, выдвигаемой им в плебейском собрании. Что же касается Сената, то, раздраженные постоянными упреками со стороны Филиппа и Цепиона, избранники старого года не могли расслабиться слишком быстро.

Вскоре после событий в Аскуле из новой столицы — Италики — в Рим прибыла депутация, состоящая из двенадцати италийских аристократов. Они, конечно, не упоминали ни Италии, ни Италики, а лишь требовали, чтобы их приняли в Сенате по вопросу признания гражданства для каждого человека, живущего южнее — не рек Арн и Рубикон, а Пада в Италийской Галлии! Эта новая граница была рассчитана точно и могла перессорить в Риме всех — от Сената до самых нижних слоев, поскольку в действительности предводители новой страны Италии вовсе не хотели теперь признания их гражданства. Они хотели войны.

Уединившись с делегацией в Сенакуле, небольшом доме по соседству с храмом Согласия, принцепс Сената Марк Эмилий Скавр попытался договориться с этими крикливыми наглецами. Он был сторонником Друза, но после его смерти не видел смысла в упорной борьбе за признание гражданства италиков; ему хотелось бы остаться в живых.

— Вы должны передать пославшим вас, что не может быть и речи о переговорах, пока не будут получены репарации от Аскула, — надменно заявил Скавр. — Сенат не желает вас видеть.

— Аскул — лишь доказательство того, как решительно настроена вся Италия, — ответил глава депутации Публий Веттий Скатон, представитель марсов. — Не в нашей власти требовать чего бы то ни было от Аскула. Это должны решать сами пицены.

— Подобное решение, — сурово сказал Скавр, — принято Римом.

— Мы снова настаиваем на встрече с Сенатом, — сказал Скатон.

— Сенат не намерен встречаться с вами, — непреклонно ответил Скавр.

После этих слов двенадцать посланцев встали и направились к выходу, причем, как заметил Скавр, они вовсе не выглядели удрученными. Прежде чем выйти, Скатон сунул в руку Скавра свернутый документ.

— Прошу тебя, Марк Эмилий, возьми это от имени народа марсов.

Скавр не заглядывал в документ, пока не пришел домой, где писец, которому он доверил письмо, принес его для прочтения. Развернув документ с некоторой досадой, потому что успел забыть о нем, Скавр со все возрастающим удивлением начал разбирать его содержание.

На рассвете он созвал заседание Сената. Филипп и Цепион, как обычно, не удосужились явиться. Однако Секст Цезарь пришел, как и все вступающие в должность консулы и преторы; были все уходящие народные трибуны и большинство новых — при подозрительном отсутствии Вария. Бывшие консулы тоже присутствовали. Подсчитав по головам, Секст Цезарь с удовлетворением заключил, что кворум все-таки собран.

— Вот документ, — сказал принцепс Сената Скавр, — подписанный тремя людьми от имени марсов — Квинтом Поппедием Силоном, который именует себя консулом, Публием Веттием Скатоном, называющим себя претором, и Луцием Фравком, который именует себя членом совета. Я должен ознакомить вас с ним.

Сенату и народу Рима. Мы, избранные представители народа марсов, действуя от имени нашего народа, объявляем об отмене нашего статуса союзников Рима. Исходя из этого, мы не будем платить Риму ни налогов, ни десятины, не станем исполнять никаких повинностей, которые могут быть потребованы от нас. Мы не будем предоставлять войск для Рима. Мы намерены забрать у Рима назад наш город Альба Фуценция со всеми его землями. Просим считать данное послание объявлением войны.

Палата загудела. Гай Марий протянул руку к документу, и Скавр передал ему письмо. Его медленно передавали из рук в руки, пока каждый из присутствующих не убедился, что текст подлинный и недвусмысленный.

— Кажется, нам предстоит война, — произнес Марий.

— С марсами? — удивился великий понтифик Агенобарб. — Когда я говорил за Коллинскими воротами с Силоном, он сказал, что будет война, но ведь марсы не могут победить нас! У них нет достаточного количества людей, чтобы воевать с Римом! Те два легиона, которыми располагает Силон, — это все, что могли бы наскрести марсы.

— Это выглядит смешно, — согласился Скавр.

— Пока — да, — заметил Секст Цезарь, — но есть и другие италийские народы, замешанные в это дело.

Однако никто, включая Гая Мария, не мог поверить всерьез в объявление войны. Заседание закончилось; решение так и не было принято, если не считать того, что все согласились с необходимостью уделять более пристальное внимание Италии — но не с помощью еще одной пары странствующих преторов! Сервий Сульпиций Гальба, претор, назначенный для «расследования италийского вопроса» к югу от Рима, получил указание ехать в Рим. Когда он прибудет, палата решит, какие действия следует предпринять. Воевать в Италии? Возможно. Но не теперь.

— Когда Марк Ливий был еще жив, я был абсолютно уверен, что война с Италией не за горами, — обратился Марий к Скавру после заседания. — Но теперь, когда его нет, я не могу в это поверить. Я спрашивал себя, не тот ли это вариант, на который он рассчитывал? И сейчас честно скажу — не знаю. Одни ли марсы здесь замешаны? Получается, что так! И все же… я никогда не считал Квинта Поппедия Силона дураком.

— Я готов повторить все, что ты сказал, Гай Марий, — согласился Скавр. — О, почему я не прочитал этот документ, пока Скатон был еще в пределах Рима? Боги играют с нами, я явственно чувствую это.

* * *

Разумеется, время года работало против любых сенаторских замыслов, касающихся окружения Рима, сколь бы серьезны и головоломны они ни были. Никто не хотел принимать решений в тот момент, когда одна пара консулов почти закончила свой срок, а новая пара еще только пробовала свой курс относительно сенатских объединений.

Поэтому в течение всего декабря как в Сенате, так и на Форуме всех занимали в основном внутренние проблемы. Самые обычные дела, близкие и исключительно римские, легко оттеснили объявление Риму войны марсами. Среди таких повседневных вопросов был вопрос о вакансии жреческого места Марка Ливия Друза. Даже много лет спустя великий понтифик Агенобарб все еще чувствовал обиду из-за того, что это место досталось не ему, а Друзу. Поэтому он поспешил выдвинуть на это место своего старшего сына Гнея, ранее обручившегося с Корнелией Цинной, старшей дочерью патриция Луция Корнелия Цинны. Этот понтификат, разумеется, предназначался для плебеев, поскольку Друз был плебеем. Список кандидатов на пост умершего Друза читался как плебейский свиток почета. В него был включен, кроме прочих, Квинт Цецилий Метелл Пий по прозвищу Поросенок — еще один человек, в котором тлел огонек негодования, поскольку место его отца в результате выборов ушло к Гаю Аврелию Котте. И в самый последний момент принцепс Сената Скавр ошеломил всех, добавив туда патрицианское имя — Мамерка Эмилия Лепида Ливиана, сводного брата Друза.

— Это незаконно по двум причинам, — проворчал великий понтифик Агенобарб. — Во-первых, он патриций, а во-вторых, он из рода Эмилиев. Ты уже являешься понтификом, Марк Эмилий, и это значит, что еще один Эмилий не может принадлежать к коллегии.

— Ерунда, — резко возразил Скавр. — Я выдвинул его не как приемного Эмилия, а как брата умершего жреца. Мамерк тоже Ливий Друз, и я считаю, что он должен быть выдвинут.

Коллегия понтификов в конце концов решила, что Мамерк в этой ситуации может считаться Ливием Друзом, и допустила, чтобы его имя было присоединено к списку кандидатов. Скоро всем стало ясно, как любили Друза выборщики: Мамерка поддержали семнадцать триб, и он унаследовал жреческое место своего брата.

Более решительно — или так казалось в то время — повел себя Квинт Варий Гибрид Сукрон. Когда на десятый день декабря новая коллегия народных трибунов приступила к своим обязанностям, Квинт Варий немедленно выдвинул закон о государственной измене, по которому подвергались преследованию все граждане, поддерживавшие предоставление гражданства италикам. Все девять его коллег немедленно наложили вето даже на обсуждение этого акта. Однако Варий, извлекший урок из мятежа Сатурнина, заполнил комицию продажными низкопоклонниками и преуспел в устрашении остальных своих коллег, заставив их снять свои вето. Он сумел так запугать оставшуюся оппозицию, что к новому году все же был создан специальный суд. Все римляне стали называть его «комиссией Вария», и он был уполномочен судить только тех людей, которые поддерживали предоставление гражданства италикам. Суд толковал законы гибко и неопределенно, и в результате каждый мог быть привлечен к ответу. Его жюри состояло исключительно из всадников.

— Варий использует суд для преследования своих собственных врагов, а также врагов Филиппа и Цепиона, — говорил принцепс Сената Скавр, который не скрывал своего мнения. — Подождите и увидите! Это один из самых позорных законов, когда-либо навязанных нам!

То, что Скавр был прав, Варий доказал выбором своей первой жертвы. Ею оказался чопорный формалист, крайний консерватор Луций Аврелий Котта, бывший претором пять лет назад. Он доводился сводным братом Аврелии со стороны ее отца. Котта никогда не был горячим сторонником гражданства для италиков, но склонен был поддержать его — как и многие другие, — в то время, когда Друз яростно боролся за эту идею в палате. И одной из причин этого было отвращение Котты к Филиппу и Цепиону. Но тогда он совершил ошибку, проигнорировав Квинта Вария.

Луций Котта, старший в своем роду, прекрасно подходил на роль первой жертвы комиссии Вария — его положение было не столь высоким, как у консуляров, и не столь низким, как у заднескамеечников. Если бы Варий добился его осуждения, его суд превратился бы в орудие террора для Сената. Первый день слушания показал, что судьба Луция Котты предрешена, потому что среди присяжных было полно его сенатских ненавистников, а попытки защиты отвести состав жюри были отклонены председателем суда, чрезвычайно богатым всадником-плутократом Титом Помпонием.

— Мой отец неправ, — сказал Тит Помпоний-младший, стоявший в толпе, которая собралась, чтобы посмотреть, как комиссия Вария приступает к работе.

Его собеседником был еще один член группы юридических помощников Сцеволы Авгура, Марк Туллий Цицерон, который, будучи моложе Помпония на четыре года, казался старше его лет на сорок — по интеллекту, если не по здравому смыслу.

— Ты так считаешь? — спросил Цицерон, который потянулся к Титу Помпонию-младшему после смерти сына Суллы. Это была первая трагедия в жизни Цицерона: даже спустя много месяцев он все еще оплакивал своего дорогого умершего друга и тосковал по нему.

— Я имею в виду его неудержимое желание попасть в Сенат, — мрачно ответил Тит Помпоний-младший. — Оно его просто снедает, Марк Туллий! Каждое его действие направлено к одной-единственной цели — к Сенату. Оттого-то он так вцепился в наживку Квинта Вария и сделался председателем этого суда. Признание законов Марка Ливия Друза недействительными лишило его возможности наверняка быть отобранным кандидатом в Сенат, и Квинт Варий использовал это, чтобы заманить отца в свой суд. Ему было обещано, что если он сделает все, как ему скажут, то получит свое место в Сенате при следующих же новых цензорах.

— Но твой отец еще и занят делами, — возразил Цицерон. — Если бы он стал сенатором, ему пришлось бы бросить все, кроме владения землей.

— Не беспокойся, он бросит! — горько отозвался Тит Помпоний-младший. — Ведь это я, едва достигнув двадцати лет, веду большинство его дел — и почти не слышу слов благодарности! Уверяю тебя, на самом деле он стыдится заниматься делами!

— Так в чем же тогда твой отец неправ? — спросил Цицерон.

— Да во всем, остолоп! — рассердился Тит-младший. — Ему требуется попасть в Сенат! Но он неправ, желая этого. Он всадник, один из десяти самых важных всадников Рима. Лично я ничего не вижу плохого в том, чтобы быть одним из десяти самых важных всадников Рима. Он имеет общественную лошадь, которую намерен передать мне. Все спрашивают у него совета, он обладает большим авторитетом в комиции и является советником казначейских трибунов. Чего еще ему нужно? Стать сенатором! Одним из тех дураков на задних рядах, которым никогда не выпадает шанс выступить.

— Ты думаешь, он карьерист? — сказал Цицерон. — Что ж, я не вижу в этом ничего дурного. Я и сам такой.

— У моего отца и без всякого места в Сенате с общественным положением все в порядке, Марк Туллий! И по рождению, и по богатству. Помпонии в очень близком родстве с Цецилиями по ветви Пилия, и тут ничего лучшего не придумаешь. — Тит продолжал развивать свою мысль, не осознавая, как глубоко могут ранить его слова молодого собеседника. — Я еще могу понять, почему ты так хочешь сделать общественную карьеру, Марк Туллий. Если ты попадешь в Сенат, то станешь «новым человеком», а если сделаешься консулом, то вознесешь свою семью. Это значит, что нужно совершенствовать, взращивать славных людей, по мере возможности как плебеев, так и патрициев. Мой же отец, став сенатором-заднескамеечником, на самом деле сделает шаг назад.

— Вступление в Сенат никогда не бывает шагом назад, — с болью произнес Цицерон.

Слова Тита-младшего ранили его еще и потому, что в эти дни Цицерон понял: в тот момент, когда он сказал, что пришел из Арпина, он был немедленно измазан той же грязью, что была предназначена для самого главного гражданина Арпина, для Гая Мария. Если Гай Марий был италийским деревенщиной, по-гречески не разумеющим, то кем мог быть Марк Туллий Цицерон, как не более образованной копией Гая Мария? Туллии Цицероны всегда не слишком жаловали Мариев, несмотря на случавшиеся изредка межродовые браки. Но только после прибытия в Рим Марк Туллий Цицерон-младший научился ненавидеть Гая Мария. И ненавидеть место, где он родился.

— Во всяком случае, — продолжал Тит Помпоний-младший, — когда я стану pater familias, я буду совершенно доволен моей всаднической долей. И если даже оба цензора встанут передо мной на колени, они будут напрасно умолять меня стать сенатором! Потому что, клянусь тебе, Марк Туллий, я никогда, никогда не стану сенатором!

Тем временем отчаяние Луция Котты становилось все более заметным. Поэтому никого не удивило, когда суд, собравшись на следующий день, сообщил, что Луций Аврелий Котта предпочел добровольно отправиться в изгнание, не дожидаясь неизбежного обвинительного приговора. Эта уловка, по крайней мере, давала возможность забрать большую часть своего имущества с собою в изгнание. Если бы Котта дождался приговора и был осужден, его достояние было бы конфисковано по суду и последующее изгнание трудно было бы вынести из-за отсутствия средств.

Это было неудачное время для ликвидации капитальных владений. Пока колеблющийся Сенат и комиции были поглощены созерцанием действий Квинта Вария, деловые круги держали нос по ветру и уловили нечто скверное, а потому приняли надлежащие меры. Деньги немедленно прятались, долговые расписки упали в цене, мелкие группы коммерсантов собирались на экстренные собрания. Мануфактурщики и торговцы привозными предметами роскоши обсуждали вопрос о возможном введении налога на их товары в случае войны и строили планы, как исключить их продукцию из числа товаров, необходимых для военных целей.